Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Когда крики улеглись, над полем битвы повисла страшная тишина. Внезапно ее прорезал душераздирающий вопль. Из скопища пленных вырвался юноша, почти мальчик, высокий и стройный. Его длинные белокурые косы разметались, грязное лицо исказило горе, но в гордых чертах ясно читалось сходство с убитым. Не было сомнений в том, чья кровь текла в нем.

Юноша бросился к отрубленной голове и прижал ее к сердцу. Горлас, запыхавшийся от усилий, повернулся к юноше и занес меч.

– Стой, Горлас! – Утер спрыгнул с седла и быстро шагнул к ним. – Все кончено. Убери меч.

– Не уберу, пока живо волчье отродье, – прохрипел Горлас. – Дай убить его, тогда сможешь сказать, что все позади.

– Мы что, уже убиваем детей? Глянь, он же мальчишка!

Юноша даже не взглянул на занесенный меч; он выл, раскачиваясь взад и вперед, и крепко прижимал к груди окровавленную голову.

– Ллеу меня ослепи, он же сын Хенгиста! Если не убить его сейчас, он вырастет и приведет сюда новую волчью стаю!

– Довольно крови на этот день, – отвечал Утер. – Спрячь меч, Горлас. Говорю тебе, в этом нет ничего постыдного.

Грязно ругаясь, Горлас вложил меч в ножны и, удовольствовавшись тем, что пнул мальчишку ногой, зашагал к своей дружине.

Утер поднял юношу на ноги. Тот стоял понуро, на грязном лице блестели дорожки от слез.

– Как твое имя, мальчик? – спросил Утер.

Юноша понял вопрос и отвечал:

– Окта.

– Дарую тебе жизнь, Окта. Если ты или твои люди вернутся на эту землю, я заберу свой дар. Понял?

Мальчик молчал. Утер, не снимая перчатки, взял его за голую руку, развернул и легонько подтолкнул в сторону остальных пленных.

Аврелий, который до сих пор держался в стороне, подошел ближе, положил руки на плечи брату, поцеловал его и крепко обнял:

– Здрав будь, Утер! Верховный воевода Британии! Ты одержал победу! Тебе триумф и добыча!

Добычи было немного, и по большей части местного происхождения. Почти все, что мы сняли с пленных или нашли в их лагере, было похищено у наших людей. Однако попадались и браслеты красного золота, и кинжалы с самоцветными камнями – все это Утер раздал военачальникам, ничего не оставив себе.

Когда раненым оказали помощь, а мертвых похоронили (тела врагов свалили на кучи бревен и подожгли), пленных саксов погнали на берег – через поля, которые они опустошили, и селения, которые они разграбили и сожгли. И всюду уцелевшие жители выкрикивали проклятия, забрасывали побежденных камнями и грязью.

Многие требовали крови в уплату за пролитую кровь: жены за погибших мужей, мужья – за мертвых жен и детей. Однако Утер был неколебим. Он не позволил чинить расправу над пленными, как ни возмущалась его душа. В этом он явил поистине ангельскую милость.

– По правде говоря, Мерлин, – говорил он мне, когда все осталось позади, – видел бы я раньше, что они сотворили, ни один бы сакс не ушел живым. Я бы отдал их на растерзание мстителям, и, ручаюсь, до завтрашнего утра не дожил бы ни один. – Он помолчал, залпом допил кубок и грохнул его на стол. – Все кончено, и на том спасибо.

– Явить милость к противнику – труднейшее испытание в бою, – посочувствовал Аврелий. – Однако ты показал себя достойно, Утер. За сегодняшнее тебе подобает честь. Пью за тебя, брат. Здрав будь, Утер, милосердный победитель!

Был уже поздний вечер второго дня после битвы, и Утер едва не валился с ног. Его шатало от усталости и выпитого вина, он улыбался криво и неуверенно.

– Иди спать, Утер, – сказал я, подавая ему плащ. – Идем, я провожу тебя в твой шатер.

Он позволил себя увести и сразу рухнул лицом в лежанку. Его слуга – паренек из западных краев по имени Ульфин – ждал наготове, но я сам снял с Утера башмаки и пояс, потом накрыл его плащом.

– Задуй свет, – сказал я. – Сегодня он твоему господину не понадобится.

Оставив спящего в темноте, я вернулся к Аврелию. Он зевал. Слуга расстегивал его кожаный нагрудный доспех.

– Что ж, – сказал Аврелий. – Сдается, я теперь и впрямь Верховный король.

– Да, государь. Теперь тебе от этого не уклониться.

Слуга снял доспех, и Аврелий потянулся.

– Последний кубок, Мерлин? – спросил он, указывая на кувшин.

– Поздно, я устал. Выпьем вместе в другой раз. Но тебе я налью, если желаешь.

– Нет... – Он мотнул головой, тряхнув черными кудрями. – В другой, так в другой. – Он задумчиво взглянул на меня. – Скажи, Мерлин, правильно ли я их отпустил? Лучше ли так будет?

– Отпустил ты их правильно, государь. Лучше ли так будет? Нет, Аврелий, боюсь, что нет.

– Значит, Горлас был прав: они вернутся.

– Да, конечно, можешь не сомневаться, – ответил я и добавил: – Но они вернулись бы так и так, ты ничего тут не можешь поделать.

– Но если бы я приказал их обезглавить...

– Не давай таким, как Горлас, ввести себя в заблуждение, Аврелий, и не обманывай себя сам. Вчера варвары потерпели поражение, но не разбиты наголову. Убив пленных, ты бы ничего не изменил, только покрыл бы свою душу вечным позором.

Он запустил руку в волосы.

– Мне что же, до конца жизни не выпускать из руки меч?

– Да, – тихо ответил я. – Всю свою жизнь ты будешь править с мечом в руке, о мой король, ибо еще не родился тот, при ком эта земля обретет мир.

Аврелий задумался и, верный своему духу, мужественно принял мои слова.

– Что ж, – медленно произнес он, – увижу ли я его?

Я сказал ему правду.

– Нет, Аврелий, не увидишь. – Это было жестоко, и я попытался смягчить удар. – Однако он будет чтить тебя и прославит твое имя.

Аврелий улыбнулся и снова зевнул.

– Что ж, и на том спасибо, как говорит Утер.

Я шел к своей палатке через спящий лагерь. Насколько меньше было нас в эту ночь! Воины, спящие у потухших костров, казались мертвыми – так глубок был их сон. Да, все королевство крепко спало в ту ночь благодаря этим смелым воинам да их товарищам, тем, что теперь спали под могильным холмом.

У себя в палатке я стал на колени и начал молиться так:

– Господь Иисус, Податель жизни, Искупитель и Друг, Царь небесный, Начало и Конец, выслушай мои стенания.

Трижды три сотни, исполненные надежд и жизненной силы, – трижды три сотни нас было и нет больше, ибо смерть истребовала царскую долю кровью героев.

Трижды три сотни воинов было вчера – ровно горел в них свет, не мигая, дыханье их было теплым, а очи быстрыми: трижды трех сотен более нет, ибо сегодня соратники наши лежат в земляных чертогах, хладны они, и друзья их не могут им больше сопутствовать.

Трижды три сотни воинов, смелых в бою, в сражении быстрых, товарищей стойких в пламени битвы, – трижды три сотни нас было и нет больше, ибо каркает ворон над полем, что горе засеяло и жены полили слезами.

Иисус Милосердный, Преславный, Чье имя – Свет и Жизнь, будь светом и жизнью павшим Твоим рабам. Ты, прощающий с радостью, прости им, не помяни их грехов, но вспомяни: когда их призвали на защиту родной страны, они забыли себя, преисполнились отваги и устремились в бой, зная, что ждет их гибель.

Внемли молитве моей, Господи Иисусе, собери друзей наших в чертоге Своем, всели их в райский покой, и не будет у Тебя товарищей лучше.

На следующий день Верховный король снял лагерь и поскакал в Лондон, где венчался на царство его отец и где ему самому вскорости предстояло короноваться. Мы с Пеллеасом отправились на запад в Диведд искать епископа Давида. Мне хотелось, чтобы восшествие Аврелия на престол благословил сам Давид, если он впрямь так крепок, как уверял Пеллеас, и способен выдержать странствие.

В Лондоне был свой епископ, некий Урбан, о котором отзывались как о ревностном, хотя и несколько честолюбивом молодом священнослужителе. Я ничего против него не имел, но рассудил, что присутствие Давида укрепит связь Аврелия с западными правителями. Кроме того, я не успел повидать доброго священника после возвращения из Калиддона, и это тяготило. Теперь, когда появилось время для себя, меня снова неудержимо потянуло к нему.

Мы с Пеллеасом ехали через луга и холмы, и казалось, что вчера рассеялась долго лежавшая на них черная тень, словно коршун покружил и улетел прочь. Повсюду пахарь дышал свободнее, купец без боязни пускался в путь, нас радушно встречали в селениях, ворота и двери стояли распахнутыми, а ведь весть о разгроме саксов еще не успела распространиться. Откуда же люди знали?

Полагаю, те, кто живет близко к земле, чувствуют такое нутром; они ощущают перемены в людской удаче, как улавливают малейшие изменения погоды. Они видят алые облака на закате и знают, что утром пойдет дождь; потянув носом воздух, объявляют, что ночью подморозит. Они воспринимают слабые колебания эфира, которые, словно круги по воде, разбегаются от судьбоносных событий. Вот почему они без слов знали, что страшиться больше не надо.

Да, они знали и тем не менее с радостью внимали вестям о битве. Я знал: мой рассказ они будут повторять изо дня в день, покуда каждый – от годовалого младенца до согбенного старца – не затвердит его назубок и не сможет повторить слово в слово, как он вышел из моих уст.

Мы не мешкали в пути, но со всей возможной поспешностью скакали в Лландафф, как теперь называлось то место, где Давид выстроил свою церковь: крепкое бревенчатое здание на каменном основании, окруженное хижинами монахов. Такие обители росли по всему западу как грибы, в том числе благодаря неусыпным заботам Давида.

Уже на подъезде к монастырю можно было видеть добрых братьев за их многочисленными трудами. На самых юных были домотканые рубахи из некрашеной шерсти, на старших – бурые рясы. Женщины (в монастырь нередко уходили семьями) носили либо такое же, либо обычное платье. Все были при деле: собирали хворост, строили, сооружали крыши, обрабатывали поля, кормили свиней, учили детей из ближайших селений – любая работа исполнялась с одинаковым бодрым рвением. Казалось, весь монастырь гудит, как пчелиный рой.

Мы остановились полюбоваться довольством и благополучием, потом спешились и вошли во двор. Меня приветствовали учтиво, словно короля, поскольку на моей шее висела гривна.

– Чем могу служить, господин? – с искренней благожелательностью поинтересовался один из иноков.

– Я друг здешнего епископа и хотел бы с ним повидаться.

Монах любезно улыбнулся.

– Конечно. Поскольку вы его друг, вы понимаете, как это сложно. Наш епископ очень стар, в это время дня он обыкновенно отдыхает... – Он развел руками, словно показывая, что не властен нам помочь. – К тому же он должен составить проповедь.

– Спасибо, – отвечал я. – Не смею его тревожить, хотя и знаю, что он захочет меня увидеть.

Вышли еще два служителя Божьих и остановились, поглядывая на нас и перешептываясь.

– Тогда извольте подождать, – промолвил монах, – а я передам вашу просьбу.

Я поблагодарил и поинтересовался, нельзя ли тем временем поговорить с кем-нибудь из старших.

– Можно с братом Гвителином.

– Я вообще-то имел в виду Салаха.

– Салаха? Но... – он удивленно вгляделся в мое лицо, – наш дорогой брат Салах давным-давно почил.

Сердце пронзила боль, как всегда при таких вестях. Ну конечно, я и позабыл, сколько ему лет.

– Хорошо, пусть будет Гвителин. Скажите ему, что приехал Мерлин ап Талиесин.

При звуке моего имени двое монахов переглянулись и с криком «Мирддин! Мирддин здесь!» побежали рассказывать остальным.

– Лорд Мирддин, – с легким поклоном произнес инок, – дозволь проводить тебя к брату Гвителину.

Гвителин был вылитый дядя, Мелвис; такое бывает в родах, где сильна наследственность, а значит, и фамильное сходство. Когда он поднял глаза от манускрипта, я на мгновение замешкался.

– Что-нибудь стряслось? – спросил он.

– Нет, ничего. Просто вы напомнили мне одного человека.

– Моего прадеда? Вы знали Пендарана Гледдиврудда? – Он оценивающе взглянул мне в лицо. – Позвольте узнать ваше имя.

Инок, проводивший меня в келью, от волнения позабыл меня представить.

– Да, Алый Меч был моим добрым знакомцем. Я Мирддин ап Талиесин, – просто отвечал я.

У Гвителина округлились глаза.

– Прости меня, Мирддин, – сказал он, беря мои руки в свои. Это было пожатие человека, рожденного носить меч. Если я ожидал, что его ладонь окажется мягкой и изнеженной, то ошибся: каждодневный труд придал ей крепость и силу. – Прости, я должен был тебя узнать.

– С какой стати? Мы видимся впервые.

– Да, но я о тебе слышал со дня рождения. Сознаюсь, до сей минуты я думал, что знаю тебя, как себя.

– А я сознаюсь, что при виде тебя мне почудилось, что я снова увидел Мелвиса.

Он улыбнулся, польщенный моими словами.

– Если б я мог иметь половину его достоинств, я бы умер спокойно. – Улыбка его стала шире. – Однако, Мирддин ап Талиесин ап Эльфин ап Гвиддно Гаранхир, как видишь, мы все знаем твою славную родословную, я всегда надеялся однажды тебя увидеть, и вот ты здесь. И впрямь, на тебя стоит подивиться. Но скажи, что привело тебя в Лландафф? Останешься ли погостить? Место тебе найдется.

– Спасибо за радушие, Гвителин, ты достоин своего щедрого дяди. Немного погощу – день или два, потом надо будет в Лондон.

И я рассказал ему про нового Верховного короля и предстоящую коронацию.

Он перебил меня:

– Мой брат, Теодриг, он...

– Здоров и возвратится, как только Верховный король вступит на престол. Вот зачем я здесь: буду просить, чтобы Давид помазал Аврелия на царство.

Гвителин подумал и отвечал медленно:

– Верно, что Давид много лет не покидал Лландаффа, но... Ладно, спросим его самого и послушаем, что он скажет.

– Не хотелось бы тревожить его сон. Я охотно подожду, пока он проснется.

– Отлично, после сна он обычно вкушает трапезу, тогда к нему и пойдем. Знаю, он непременно захочет тебя увидеть. А до тех пор, может быть, и ты не откажешься угоститься?

Долго ждать не пришлось: не успели мы с Пеллеасом закончить трапезу, как вошел молодой инок со словами:

– Брат Гвителин, епископ Давид проснулся.

Он обращался к Гвителину, но глаза его были устремлены на меня.

– Спасибо, Натин. Мы сейчас же идем.

Келья Давида была чисто выметена и лишена всякого убранства: здесь помещались только его постель и кресло. Кресло я узнал: когда-то оно украшало пиршественный покой Пендарана. «Подарок Мелвиса», – заключил я. Крохотное окошко закрывала промасленная кожа, через которую сочился медовый, густой и желтый свет. Постель представляла собой деревянную лежанку с охапкой соломы, застеленной овчиной.

На постели сидел человек, словно вырезанный из тончайшего алебастра. Седой пух на голове в луче света из окна казался нимбом, ореолом яркого пламени. Лицо, исполненное глубочайшего спокойствия, еще хранило красоту снов. Темные глаза излучали мир.

Это был Давид. Очень изменившийся, очень постаревший. Однако я узнал его с первого взгляда. Разумеется, он высох, но сохранил стать и хорошие зубы. Несмотря на преклонный возраст – я внезапно осознал, что он давно перешагнул за девяносто, – он выглядел крепким и сильным. Жизненный огонь по-прежнему наполнял его рвением и бодростью.

Короче, это был человек, почти до конца преображенный святостью.

Старец привстал на звук наших шагов, увидел меня и замер. Он открыл рот, чтобы заговорить, но так и не смог выговорить ни слова. Чувства сменялись на его лице, словно свет и тень на склоне холма. Из глаз лились слезы – впрочем, из моих тоже.

Я подошел, поднял его и прижал к груди.

– Мирддин, Мирддин, – выговорил он наконец так благоговейно, словно читал Писание. – Мирддин, душа моя, ты жив. Увидеть тебя после стольких лет – живого и здорового! Да ты ни капли не изменился! Такой же, каким я тебя помню! Вы поглядите-ка на него! – Он хлопал меня по плечам и спине, словно хотел убедиться, что перед ним – создание из плоти и крови. – Ой, Мирддин, нарадоваться на тебя не могу. Садись. Посидишь у меня? Есть хочешь? Гвителин! Это Мирддин, о котором я столько рассказывал. Он здесь! Вернулся!

Гвителин улыбнулся.

– Да. Оставляю вас до обеда, поговорите с глазу на глаз.

Он вышел и тихо прикрыл дверь.

– Давид, я хотел навестить тебя раньше... Я столько о тебе думал, мечтал приехать...

– Ш-ш-ш, пустяки, приехал же. Молитва моя услышана. Знаешь, Мирддин, я все время молился, чтобы свидеться с тобою, покуда жив. И вот, Бог милостив, ты здесь.

– Ты в добром здравии, Давид. Я и не чаял...

– Увидеть меня живым? А я живехонек – к огорчению младших монахов. Они меня боятся, как огня. – Он весело подмигнул. – Они считают, Господь держит меня на земле, чтобы их мучить. Наверное, так и есть.

– Латынь – мучение? Да не может быть!

Он невинно кивнул.

– Язык ученых, родной язык – мучение. Но ты же знаешь, что такое школяры. Они непрестанно сетуют. Говорят: «Лучше разбить сердце любовью, чем голову – латынью». А я на это: «Наполните головы латынью, и пусть Господь наполнит любовью ваши сердца – тогда и то и другое останется в целости».

– Раньше было иначе?

– Да нет, наверное, – вздохнул он. – По крайней мере, с тобой я горя не знал.

– Покоя тоже, – рассмеялся я.

Давид хохотнул.

– Верно! Как вспомню, сколько часов я с тобой просиживал! – Он замолчал, вспоминая и кивая своим мыслям. В следующий миг он тряхнул головой, словно сбрасывая дремоту. – Да, мы оба были тогда юны, а, Мирддин? – Он по-отечески коснулся руками моих щек. – А ведь ты, чудо мое златоокое, по-прежнему молод. Глянь на себя: лицо, стать – все как у юноши. Ни седого волоска. Ты цвет своего народа, Мирддин. Благодари Бога за долгую жизнь. На тебе Его благодать.

– Что толку в благодати, которую нельзя разделить с близкими, – всерьез отвечал я. – Я бы с радостью поделился с тобой молодостью. Ты заслуживаешь ее куда больше меня.

– Разве и я не наделен сверх меры? Я вполне доволен своими годами, Мирддин. Мне хорошо. Не жалей меня и не принижай свой дар. Господь Бог создал тебя таким ради какой-то цели. Будь благодарен, что слеплен из столь прочного материала.

– Попытаюсь.

– Давай. – Он повернулся и указал на кресло. – А теперь садись, и расскажи все, что было с нашей последней встречи.

Я рассмеялся.

– На это уйдет столько же лет, сколько ушло с тех пор!

– Тогда начинай скорее.

Я начал и рассказал ему о гибели Ганиеды и о том, что было потом: о пустоте в моей жизни, выброшенных годах, горе и стенаниях. Квадрат медвяного света медленно полз к противоположной стене, а я все говорил. Я рассказал про Вортигерна – большую часть этого он уже знал – и про Аврелия, нового Верховного короля, и Утера, его брата, предводителя воинов.

Он ловил каждое слово, словно ребенок, зачарованный страшной сказкой. Без сомнения, он бы так и слушал с благоговейным вниманием, если бы Гвителин легонько не постучал в дверь.

– Трапеза готова, – объявил он, – для вас я велел поставить отдельный стол.

– Дослушаю потом, – произнес Давид, медленно вставая. – Меня ждут, чтобы я благословил трапезу. Хотя аппетит у меня нынче не тот, что прежде, сегодня я что-то проголодался. Вот видишь? Один твой вид сумел меня взбодрить.

– Рад слышать, – отвечал я, беря его под локоть.

Однако он не нуждался в моей помощи. Рука, опиравшаяся на мою, было не дряблой, а твердой и жилистой. Он не волочил ноги, как многие старики, но шагал прямо и энергично.

Ел он тоже энергично, с явным удовольствием, и все время повторял, как рад моему приезду. Видно было, что ему приятно общее ко мне внимание.

– Не сердись, что они на тебя пялятся, Мирддин. Они не видели никого из Дивного Народа, но слышали про тебя все. Каждый из них знает про великого Эмриса. Да, сынок, и ты достоин того, что о тебе рассказывают. В твоем облике есть величие.

Гвителин сам нам служил – очевидно, чтобы быть рядом и слышать, о чем мы беседуем. Пеллеас сидел за тем же столом, но за все время не проронил ни слова. Когда с едой было покончено, Давид встал. Один из братьев подал ему Священное Писание, и он начал читать вслух. Монахи, не поднимаясь из-за стола, слушали, склонив голову.

 
Аллилуия,
Хвалите Господа с небес, хвалите Его в вышних.
Хвалите Его, все Ангелы Его, хвалите Его, все воинства Его.
Хвалите Его, солнце и луна, хвалите Его, все звезды света.
Хвалите Его, небеса небес и воды, которые превыше небес.
Да хвалят имя Господа, ибо Он повелел, и сотворились; поставил их на веки и веки; дал устав, который не прейдет.
Хвалите Господа от земли, великие рыбы и все бездны, огонь и град, снег и туман, бурный ветер, исполняющий слово Его, горы и все холмы, дерева плодоносные и все кедры, звери и всякий скот, пресмыкающиеся и птицы крылатые, цари земные и все народы, князья и все судьи земные, юноши и девицы, старцы и отроки.
Да хвалят имя Господа, ибо имя Его единого превознесено, слава Его на земле и на небесах.
Он возвысил рог народа Своего, славу всех святых Своих...
 

Давид помолчал и, перевернув страницы, начал читать дальше:

– А отец сказал рабам своим: «принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться!.. – Здесь он остановился и почтительно закрыл книгу. Глядя на меня, старец закончил: – Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся». И начали веселиться.

Он поднял книгу к губам и поцеловал ее с такими словами: – Благослови, Господи, чтение Святого Евангелия.

– Благослови, Господи, слышание Святого Евангелия, – отозвались монахи.

– Сегодня я радуюсь, ибо друг мой, которого я долго не видел, воротился. – Давид положил руку мне на плечо. – Сын мой, душа моя, воротился. Велико мое ликование, и сердце мое исполнилось благодати. – Он воздел указующий перст. – Сегодня, прежде чем закрыть глаза перед отходом ко сну, поразмыслите о загадке человеческой любви как отражения любви божественной.

Потом он благословил их и отправил отдыхать. Монахи вышли из зала, и каждый отправился искать себе уединенное место для молитвы, как было у них заведено. Мы с епископом Давидом остались; вечер выдался прохладный, и для нас поставили кресла поближе к очагу. Когда мы устроились, принесли горячее подслащенное вино в деревянных чашках.

– Ну, Мирддин, что привело тебя к нам? – спросил Давид, когда мы отпили по первому глотку.

– Разве мало желания повидать старого друга?

– Обычным людям – нет. Но ты, Мирддин Эмрис, не обычный человек. Жизнь твоя отличается от нашей, ты служишь королевству и подчиняешься только его нуждам.

Он взглянул на меня поверх чаши, и его глаза блеснули, как у проказливого мальчишки.

– Удивляешься, что я это тебе говорю? А я скажу еще вот что: ты не успокоишься, пока в королевство не придут единение и мир.

– Горькое пророчество, – сказал я, ибо представлял себе, сколько еще продлятся смуты и войны.

Он улыбнулся.

– Что ж, быть может, Господь Иисус ускорит наступление мира на этой земле.

Он снова отпил вина и замолчал, ожидая моих слов.

Осушив чашу, я ответил:

– Ты спросил, что меня сюда привело. Два дела, и оба спешные. Во-первых, я просто хотел с тобой повидаться. Верно, я служу Острову Могущественных, и жизнь моя мне не принадлежит. Господь ведает, я несу свое бремя, как иго. Но, как только у меня выдался свободный миг, я поспешил сюда.

– Я не хотел тебя корить, просто высказал, что у меня на сердце.

– Без сомнения, именно эти слова мне и надо было услышать, – заверил я. – Однако твой упрек подводит нас ко второй причине моего приезда. Дело в Верховном короле.

– Да, Верховный король. Достойный ли он муж?

– Да, и чем больше я его узнаю, тем сильнее чувствую, что он ниспослан Богом.

– Как и ты. – Давид откинулся в кресле.

Отблески огня плясали на его лице, и оно казалось невещественным, сделанным из другого, более тонкого, более эфемерного материала. Я внезапно понял, что ему уже недолго оставаться с людьми.

Наверное, я вылупил на него глаза, потому что он сказал:

– Поборник, да. Почему ты так смотришь? Хафган всегда это говорил.

Воспоминания нахлынули волной: Хафган рядом с дрожащим мальчишкой призывает Ученое Братство в свидетели: «Пред вами тот, кого мы так долго ждали, Поборник Света, который поведет воинство против Тьмы...»

– Ах, Хафган, – говорил Давид. – Много лет я не произносил этого имени. Какая была душа, Мирддин, поистине великая душа. А как мы спорили! Упокой Господи его душу! Как я рад буду с ним встретиться!

У доброго епископа выходило, будто он на днях собирается в гости к старому другу. Возможно, он и впрямь так воспринимал смерть.

– Что ты знаешь о Поборнике Света? – мягко спросил я. – Что можешь мне рассказать?

– Что я могу рассказать тебе о Поборнике? – молвил он. – Что этот человек спасет бриттов, что появится он, когда мы больше всего в нем будем нуждаться, и что с ним наступит пора справедливости и правосудия. – Он помолчал и взглянул мне прямо в глаза: – Думаешь, Хафган ошибся?

Я вздохнул и покачал головой.

– Не знаю. Хафган верил; может быть, он убедил себя, что это я. А может быть, сквозь меня он провидел другого.

– Мирддин. – Давид говорил ласково и нежно, как мать. – Ты заблудился?

Я задумался. Огонь трещал в очаге, сосновые поленья лопались и рассыпались искрами у наших ног. Неужто я заблудился, сбился с пути? Не это ли меня смущает? До сих пор мне в голову не приходило...

– Нет, – ответил я наконец. – С пути я не сбился, просто иногда столько дорог открывается, что не знаешь, какую выбрать. Предпочесть одну – значит отринуть другую. Никогда не думал, что это будет так сложно.

– Теперь ты знаешь, – мягко сказал Давид. – Чем выше призвание человека, тем чаще ему предлагают выбор. Это наша роль в творении: выбирать. Наши решения навеки вплетаются в нить времени и бытия. Потому выбирай мудро, но выбирать придется.

Великий Свет, помоги мне! Без Тебя я слеп!..

– Ладно, я довольно наговорил, – сказал Давид, снова откидываясь в кресле. – Ты рассказывал про Верховного короля.

– Да, про Аврелия. Он Верховный король, хоть пока и не вступил на престол. Не знаю, как короновали Вортигерна, но в старые времена вождя благословлял друид племени, и я подумал...

– Хочешь, чтобы я помазал короля, как некогда тебя? – Давид на лету поймал мою мысль, и она ему явно понравилась. – Мирддин, ты умеешь заглянуть вдаль. Конечно, я буду твоим друидом. Хотя ты и сам бы отлично справился. Когда он сюда приедет?

– Он едет в Лондон, – сказал я. – Там короновали его отца.

– В Лондоне есть церковь и епископ Урбан. Я его знаю, он ревностный служитель Божий.

– Да, конечно, он замечательно справится, – уныло протянул я.

Давид прочитал мое разочарование.

– Однако, коли Аврелий хочет получить поддержку западных правителей, он должен ее заслужить. Теодригу будет приятно, если короля помажет его епископ.

– И не только Теодригу.

– Да, согласен. Ладно, едем к нему и посмотрим, сумеем ли мы устроить настоящую коронацию. Аврелий – христианин?

– Склоняется к тому.

– Уже полдела. Как сказал сам Спаситель: «Кто не против нас, тот с нами». А? Аврелий не против нас, и мы едем к нему. С удовольствием отправлюсь в дорогу. Урбан не обидится и уступит из уважения к моим годам.

– Спасибо, Давид.

Он медленно встал, подошел, возложил руки на мою голову.

– Я давно ношу тебя в сердце, возлюбленный сын. Однако близится время, когда ты продолжишь путь в одиночку. Мужайся, Мирддин. Стань надеждой наших надежд. Люди будут смотреть на тебя, верить тебе, следовать за тобой – хотя, боюсь, церкви это и не понравится. Однако помни: церковь – всего лишь люди, а люди ревнивы. Не серчай на них.

Он взял меня за руки и поднял с кресла.

– Встань на колени, – сказал он, – и позволь старику тебя благословить.

Я преклонил колени у очага, и Давид, епископ Лландаффский, благословил меня, как когда-то давным-давно.