Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Я толком не знаю, что происходило на Совете Круглого стола. Присутствовали Бедивер, Кай, Борс, Гвальхавад, Кадор, Лленллеуг, Идрис и Эмрис – ближайшие сподвижники Артура. Со временем числу их предстояло расти, по мере того как ко двору Артура будут съезжаться новые славные мужи.

Три дня кряду они совещались с Верховным королем. Три вечера кряду они пировали, а Эмрис пел. Среди прочего исполнил он и «Видение Талиесина», иначе называемое «Песнь о Царствии Лета».

Я счастлив уже потому, что слышал ее. На третий день прибыл Гвальхмаи, не знаю, по зову Артура или по собственному почину. Явился он в полдень и, поздоровавшись со мной, направился прямиком в святилище. У порога он преклонил колени, помолился и получил дозволение войти. Я привязал его лошадь с другими и стал ждать, что будет дальше.

Через некоторое время он вышел один и начал спускаться со склона. Шел он быстро, как будто направлялся по срочному делу. Позже я узнал, что Гвальхмаи предложили стать участником Круглого стола, чтобы и его имя было высечено рядом с другими. Однако, поскольку он не участвовал в войне с чужеземцами, ему предстояло совершить какие-то иные подвиги на службе Богу, Пендрагону и Британии. Какие именно, он должен был выбрать сам, а по совершении их вернуться к Пендрагону со свидетельствами. Тогда, если другие найдут его достойным, Гвальхмаи причтут к их числу.

Вот почему в тот день глаза его горели твердой решимостью. Думаю, он уже выбрал, чем заслужит свое место в Святилище Круглого стола.

На утро четвертого дня Верховный король отбыл вместе со спутниками. Мы с Эмрисом остались – он хотел немного побыть один.

В тот вечер, когда мы сидели у огня и ужинали, я спросил:

– Интересно, как Жители холмов узнают, что мы здесь?

Ибо, стоило уехать королю и его спутникам, как еда стала появляться снова.

– Им вообще известно все, что происходит на их земле.

– Зачем они нас кормят?

– Чтобы засвидетельствовать мне уважение. Они зовут меня Кен-ти-герн. Знаешь это слово?

Я покачал головой.

– Нет... Откуда?

Эмрис печально поглядел на меня.

– Сколько всего уходит безвозвратно, – с горечью выговорил он. – Летнее Царство в расцвете, и старый мир должен освобождать место.

Некоторое время он молчал. Я разглядывал его лицо в пляшущем свете пламени. Он был стар, хоть и не казался ветхим. Долго копил он мудрость этой земли, и она тяжелым бременем давила на его плечи.

Чтобы сменить тему, я сказал:

– А я прошлый раз видел Жителя холмов.

– Прошлый раз? – Эмрис поднял голову, его золотистые глаза блеснули в свете костра.

– Когда оставался здесь, ну, когда ты уезжал с Тегиром и Бедивером. Я был один и видел, как один из них принес еду. Он подошел к святилищу и немного постоял в дверях, потом ушел. Думал, наверное, что мы все уехали, и хотел поглядеть на святилище. Внутрь он не заходил. Было уже темно, и меня он не видел.

Мирддин Эмрис задержал на мне пристальный взгляд.

– Ты мне ничего прежде не говорил. Почему? – спросил он наконец.

Я смутился.

– Это был пустяк. Ничего не случилось. Он оставил еду и ушел. Больше я его не видел. А что? Я поступил неправильно?

– Ты не виноват, потому что не мог знать.

– Что знать? – обиженно выговорил я. – Что я натворил?

– Тебе не пришло в голову, что Жители холмов не принесли бы еду, если бы знали, что тебя нет?

Вопрос сразил меня наповал. Кровь прихлынула к лицу. Спасибо алым отблескам костра – они скрыли мой стыд.

– Ну?

– Наверное, да, – угрюмо процедил я. Мирддин сказал правду, и я это сразу понял.

– Верно, не принесли бы. Раз принесли, значит, знали, что ты здесь. А в таком случае они бы тебе не показались. – Эмрис помолчал, затем смягчился. – Ладно, скорее всего это и впрямь пустяк.

Сердце мое билось о ребра. Я понимал, что это не пустяк. Мирддин не сказал самого главного.

– Если это был не Житель холмов, – спросил я, – то кто же?

– Не знаю. – Мирддин резко отвернулся.

– Моргана? – спросил я, едва ли понимая, что говорю.

Эмрис резко повернулся ко мне.

– Зачем ты произнес это имя?

Я отпрянул в ужасе.

– Прости меня! Не знаю, что на меня нашло!

То была истинная правда – имя само сорвалось с языка.

Золотистые глаза Эмриса сузились.

– Может быть, – сказал он медленно. – А может, на то есть иная причина.

Голос его был грозен.

– О чем ты, Мудрый Эмрис? – спросил я, страшась ответа.

Он смотрел в огонь, в малиновые дышащие жаром угли. То, что он в них видел, его не радовало.

– О том, – промолвил он наконец, – что ты, боюсь, угадал, если это всего лишь догадка.

Больше мы в тот вечер не разговаривали. Легли спать, утром проснулись под моросящий дождь, который закончился только к вечеру. Мы с Эмрисом продолжали работать и вышли из ротонды уже в сумерках, когда облака разошлись и солнце позолотило холмы и море.

– Анейрин! – крикнул с холма Мирддин. (Я у ручья наполнял водою кувшины.) – Хочешь увидеть банши? Иди сюда.

Я, быстрей зачерпнув воды, бегом поднялся на холм.

– Заходи в святилище и не выходи, пока я тебя не позову.

Я повиновался. Эмрис поднес ладонь ко рту и издал крик, больше похожий на звук катящейся гальки. Позвав второй раз, он застыл неподвижно и принялся ждать. Через мгновение я услышал такой же ответный зов. Мирддин Эмрис что-то ответил. Из зарослей у ручья выступили два мальчика, стройные и коричневые, как ивовые прутики. Они несли сверток с едой.

Они, словно тень, взлетели на холм и подошли к святилищу. Первый, крадучись, приблизился к ступеням и положил сверток на землю; потом двумя руками взял правую руку Эмриса и поцеловал.

Другой сделал то же самое, и они заговорили. Я не понял ни слова – речь их меньше всего походила на человеческую. В ней были свист ветра и шелест листьев, шипение змеи и жужжание пчел, звук падающей воды.

Когда они немного поговорили, Эмрис повернулся и указал рукой на святилище. Жители холмов переглянулись и кивнули.

– Можешь выйти, Анейрин, – крикнул Эмрис. – Они согласны тебе показаться.

Я медленно выступил из арки и пошел вниз по ступеням. Только встав рядом с Эмрисом, я понял, что наши гости – не дети, а взрослые. Вполне возмужалые, но при этом меньше меня ростом!

Мы разглядывали друг друга с живым любопытством. На них были короткие безрукавки из кожи и птичьих крыльев, штаны и обувь из мягкой кожи. У каждого за спиной висел маленький деревянный лук, а на поясе – колчан с короткими стрелами. На шее у обоих красовалось по ожерелью из желтых ракушек, выше локтя – по золотому браслету. Крохотные синие насечки на щеке – родовые метки – указывали на принадлежность к фейну Лосося. Глаза и волосы у них были черные-пречерные, а кожа – коричневая и сморщенная.

Эмрис что-то сказал, и я различил свое имя. Первый из гостей ударил себя по груди и сказал: "Рей". Он говорил это до тех пор, пока мне не удалось повторить, после чего представился и второй, сказав: "Вранат".

Я назвал им свое имя. Они повторили "Нии-рин" и засмеялись, словно это великолепная шутка. Потом сразу посерьезнели и снова заговорили с Эмрисом – жарко и торопливо. Разговор длился несколько мгновений. Мирддин что-то ответил, и банши, поцеловав ему руку, умчались прочь. В следующий миг они исчезли.

– Вот, – сказал Мирддин Эмрис, – ты видел Подземных жителей. Есть ли сомнения?

Я понял, что он имеет в виду.

– Нет, – отвечал я, – я бы и в темноте увидел. Мой посетитель был не из них.

Эмрис повернулся и пошел с холма к морю. Довольно долго мы шли вместе. У воды было прохладнее, пахло водорослями и морской солью. Плеск воды на песке успокаивал смятенную душу.

– Что будем делать? – спросил я.

– Что должно.

– А как мы узнаем, что должно?

– Всему свое время. Все нужное дастся. Надо только просить, и, если наши сердца имеют нужду, они получат искомое.

– Всегда?

– Ты задаешь слишком много вопросов, малыш, – хохотнул Мирддин Эмрис. – Нет, не всегда. Мы служим Благому Богу. В Нем мы движемся и обретаем бытие, в нем мы живем здесь и в будущем мире. Если нам в чем-то отказано, то ради большего блага.

– Всегда?

На этот раз Эмрис был непреклонен.

– О да! Всегда. Добро – всегда добро, и Всевидящий Господь всегда благ. Через Него обретает смысл благо.

– Значит, когда нас одолевает зло, это ради большего блага, – сказал я, силясь понять его философию.

Эмрис принял мой глупый ответ, но легонько его подправил.

– Можно сказать и так, но это будет не совсем верно. Видеть зло и называть его благом – хулить Бога. Хуже того, это лишает благо всякого смысла. Бессмысленное слово отвратительно, ибо, когда ело– ва теряют значение, то, чему они соответствовали, безвозвратно уходит из мира. Это великая и сложная истина, Анейрин. Думай о ней.

Я задумался, но все равно ничего не уразумел.

– И все-таки, – сказал я, – если Пресвятой Бог благ, а дурное все равно случается, что мне говорить?

– Говори просто: "Случилось дурное". Господь не желал этого, но, будучи Богом, может обратить само зло к благой цели. Это Его и наш труд в этом мире – поднимать упавших и обращать дурное ко благу. – Он коснулся рукой лица. – Даже моя слепота в конечном счете обернулась добром.

– Потому что ты прозрел? – удивился я.

– Нет, – отвечал он, – потому что долго не прозревал.

Теперь я окончательно запутался. Эмрис, видя это, сказал:

– Ты не понимаешь, потому что не веришь мне.

– Ноя хочу понять!

– Тогда слушай: Господь благ, Его дары даются каждому во благовремении в соответствии с Его замыслом. Я претерпел слепоту, дабы лучше постичь козни тьмы и сильнее ценить свет. Когда я осознал эту истину, Богу было угодно вернуть мне зрение.

Я понимал, что все это как-то связано с Морганой, но не мог проникнуть в загадку. Эмрис говорил, как священник с амвона. Я чувствовал, что слова его истинны, однако истина эта была слишком глубока для меня. Или я сам был слишком мелким сосудом, чтобы ее вместить. Не знаю.

В тот вечер, когда мы вместе ели у костра, Мирддин Эмрис рассказывал мне о своей жизни с Обитателями холмов: как он заблудился, как его подобрали банши из фейна Сокола и едва не принесли в жертву, как он учился их искусству у Герн-и-фейн, мудрой старухи племени.

Он рассказывал про свою жизнь, и я наконец понял, что означали его слова: "Сколько всего уходит безвозвратно". Я видел, как отличается нынешний мир от того, который описывал Эмрис, и как быстро он продолжает меняться.

Смотри! Летнее Царство в расцвете и старый мир должен освобождать место!

Аминь!

Несколько дней спустя мы оставили святилище и вернулись в Каер Лиал. Теперь с возвращением Пендрагона двор оживился. Властители Британии нескончаемой чередой шли через его покои.

Духовенство являлось с просьбами. Верховный король строил церкви, учреждал обители, раздавал земли монастырям. Королева Гвенвифар ревностно делила его труды. Из своих собственных средств она сеяла зерна благочестия и всячески содействовала добрым делам. Она была истово добродетельна, неукротимо набожна и бесстрашна в любви. Воительница, ни в чем не уступающая Артуру, она беспощадно сражалась против зла и невежества.

Я все видел, все слышал и все запоминал – пряча в памяти, как сокровище. И не зря! Я сдружился с Бедивером и подолгу с ним разговаривал. У него была душа барда и память друида. Часто мы начинали беседу вечером, а закончив, поднимали глаза и видели, что в зал заглядывает алый рассвет.

С Каем мы тоже сблизились, и он помогал мне как мог. Впрочем, его нерассуждающая преданность порой мешала выведать у него, как именно протекала та или иная битва. "Артур – это Артур, верно? Медведь! Никто с ним не сравнится – так кто против него устоит? Одного этого довольно, чтоб выиграть войну!"

За этот год в святилище Круглого стола прошли еще два Совета: один на осеннее равноденствие, другой на зимнее солнцестояние, перед самым Рождеством. На первом я не был, на втором уже привычно заботился о лошадях.

Три промозглых дня я просидел у потрескивающего костерка на холме под ротондой. Со стороны моря налетал ветер со снегом. К тому времени как участники совета вышли из ротонды, я чуть не окоченел. Они вышли в зимнее ненастье с песней на устах, голоса их звенели от радости. Я понял: случилось что-то необычайное, и тут же постарался выяснить, что.

– Из-за чего это пение, Мудрый Эмрис? – спросил я, выбегая им навстречу.

Король Артур услышал мой вопрос и ответил.

– Сегодня радостный день! – вскричал он. – Предстоит завершить великий труд! Величайший на Острове Могущественного с тех пор, как Бран Благословенный воздвиг свой золотой трон.

Артур имел в виду Седалище Закона – золотое кресло Брана, с которого тот судил свой народ. Решения Брана, непререкаемые в своей справедливости, стали законом на тысячу лет. В старые времена Правда Брана была единственным уложением для этой страны.

– Что должно произойти, Пендрагон? – спросил я.

– Круглый стол примет в себя самое святое, что есть на земле. – Он улыбнулся и похлопал меня по плечу, чуть не свалив с ног. Они с Эмрисом пошли к огню, оставив меня в полнейшем недоумении.

На выручку мне пришел Бедивер.

– О чем они говорили? – спросил я – Что самое святое на земле?

– Неужто ты никогда не слышал о Граале? – промолвил он на ходу. Я пристроился рядом с ним. – Чаша Тайной вечери, которую Господь благословил, сказав: "Сия есть Кровь Моя, за вас проливаемая. Пейте из нее в Мое воспоминание".

– Конечно, я знаю про эту чашу, – отвечал я, – но какое отношение имеет она к нам?

– Эта чаша здесь, в Британии. Эмрис ее видел и, говорят, Авал– лах, да и другие тоже.

– Где же она?

Бедивер рассмеялся.

– Это нам и предстоит выяснить.

– Как?

– Вот именно, как! – Он посмеялся над моим ненасытным любопытством и объяснил: – Не силой оружия, будь уверен. Не хитростью или коварством. Но, – задумчиво продолжал он, – быть может, постоянством в вере и силой праведности, истинным стремлением чистого сердца – этим всем можно ее достичь.

– Нужно быть ангелом, – заметил я.

Бедивер посмотрел на меня ясными черными глазами и кивнул, еле заметная улыбка тронула его губы.

– Сейчас люди призваны быть в этом мире ангелами, Анейрин, и делать работу ангелов.

Что он хотел этим сказать, я понял только сейчас – слишком поздно. Тогда это было так близко, что я не видел. Да простит меня Господь, я был мал и очень многого в мире не разумел.

Рождество в Каер Лиале... так я представляю себе рай. У отца этот день чтили превыше других, но никогда не праздновали так, как при дворе Артура. Епископы и архиепископы, священники и монахи, короли, лорды и их свита потоками текли в град Артура.

Я трудился с раннего утра до поздней ночи то конюхом, то стольником, то кравчим. На конюшне, на кухне, в доме – везде, где нужна была пара рук. Я работал без устали и валился на лежанку, не чуя под собой ног. Однако то было самое счастливое время в моей жизни.

Дворец Артура, всегда звенящий весельем, наполнился ликующей радостью, упоением, сладким, как мед, духом гармонии и согласия. О, это был крепкий напиток, он пьянил и кружил голову. Я и сейчас слышу смех, отдающийся во всех закоулках. Дружески сдвинутые чаши, веселое пение.

Обедню служил благочестивый Самсон из Дола со своим учеником Колумбой. Высокий, худощавый, он читал Священное Писание, и его раскатистый голос гудел, как колокол. Он читал Слово Божье и возносил свой изумительный голос в молитве. И если рядом случались бесы, они наверняка рассеивались, а наши души уносились к небесным вершинам святости.

После обедни был пир, песни и раздача даров. Сам я получил кинжал с золотой рукоятью от Верховного короля и прекрасный синий самоцвет от Бедивера. Кай налил мне чашу душистого вина и велел осушить за его здоровье.

В разгар этого счастливого времени явились те, кто должен был присягнуть на верность Артуру: властители или их сыновья, желавшие стать кимброгами. Были среди них и несколько знатных пиктов, которые хотели мира и согласия с Артуром. Одного из этих юношей звали Медраут.

Просители входили в зал Совета, где их усаживали и выслушивали. Один за другим излагали они свою нужду и, ради святого дня, ни в чем не получали отказа.

И тут явился Медраут.

Он дерзко приблизился к престолу Верховного короля и тут же преклонил колени. Смиренно потупив глаза, он изложил свое прошение:

– Дивный Пендрагон, прошу воспитать меня в твоем благородном доме.

Говорил он хорошо, почти без следа пиктского выговора.

Многие из собравшихся ахнули. Они подумали, что юноша по недомыслию воспользовался для своей просьбы святым днем. Однако Медраут был хитер: он знал, что в такой день ему не откажут. А пообещав что-либо перед всей знатью, Артур не отречется от своих слов.

В этом Медраут был прав, но любви он себе не снискал. Никому не понравилось, что он злоупотребил королевской щедростью. Многие осуждали его с этого дня.

– Принять на воспитание – немалая честь, – осторожно промолвил Артур, – ее окажут не всякому. Как твое имя?

– Я – Медраут ап Уриен, мой отец – властитель Монота.

Где это, я не знал, хоть и прожил всю жизнь на севере.

– Подойди ко мне после праздника, Медраут. А еще лучше, приведи своего отца, чтобы нам обсудить это вместе.

Юноша так легко не сдался.

– Ради твоего торжества, Высокочтимый, молю, не отказывай мне в моей просьбе.

Эмрис поднял глаза и посмотрел, что происходит.

– Ловко. Не садись играть с ним шахматы, – добродушно заметил он и добавил: – и не доверяй ему свой кинжал.

Он легонько тронул мой кинжал и пошел прочь.

Я внимательнее пригляделся к юнцу. Кожа бледная, как если б он никогда не выходил на солнце, волосы – черные и струящиеся, свисают на карие глаза и вьются по плечам, как женские. Сам худой, гибкий, когда идет, наступает на носки, не на пятки. Черты по-девичьи нежные, скорее приятные. Наверное, подумал я, он должен нравиться молодым дамам.

Верховный король Артур еще раз взглянул на юношу и, не заподозрив ничего дурного, исполнил его желание.

– Я не отказываю тебе. За то, что ты присягнул мне на верность, я буду воспитывать тебя в своем доме, покуда не сочту, что ты готов занять свое место в мире.

Услышав это, Медраут упал ниц.

– Государь и Пендрагон, – сказал он, – приношу тебе мою присягу, верность и честь. Покуда жив, я буду твоим слугой.

Артур выслушал эти слова и велел Медрауту идти веселиться со всеми.

– Тебе найдут ложе и место в доме. А пока довольно об этом, иди и пируй с нами, радуйся святому празднику.

Затем он встал и объявил, что Совет окончен. Все отправились в зал продолжать пиршество. Мне поручили отыскать Медрауту место для сна – задача не из простых, ибо все покои были уже заняты.

Под конец, немало набегавшись, я договорился, чтоб его положили в конюшне с конюхами. Когда я это ему сказал, Медраут возмутился.

– Ты считаешь меня ниже себя, раб! – с жаром вскричал он.

– Я не говорю, что о тебе думаю, – отвечал я, ощетиниваясь. Признаюсь, я знал его самую малость, но и этого было довольно, чтобы посчитать его дерзким и корыстным, ведь он поймал Артура на слове и злоупотребил королевской щедростью. – Я здесь на воспитании, как и ты.

– Я знатного рода!

– Это ты так говоришь.

И впрямь, его слова некому было подтвердить.

– Думай, что говоришь, смерд! Теперь Артур – мой покровитель, я прикажу, и тебя выгонят.

Напрасно он бахвалился, я его не боялся.

– Ты всего лишь воспитанник Пендрагона, – холодно поправил я.

– И ты, зная это, хочешь меня унизить, так?

– Я всего лишь исполняю приказ моего повелителя.

– Тебе велели меня унижать, – он фыркнул.

– Мне велели отыскать тебе место для сна, – отвечал я. – Если тебе это унизительно, возможно, ты решил почтить своим присутствием не тот дом.

Так безгранично было его самомнение, что он не услышал насмешки.

– Я хочу твою постель, – хитро сказал он.

– Но моя постель...

– Вот! – Он визгливо хохотнул. – Я лягу в твою постель, а ты будешь спать в конюшне.

Глаза его торжествующе блеснули.

– Если ты так хочешь... – начал я.

– Да.

– Что ж, пусть так и будет. – Я ушел, оставил юного тирана восхищаться собственной хитростью.

Тирана, да. От его наглости у меня занялся дух. Это ж надо – так быстро втереться к Артуру. А уж тщеславия – хоть отбавляй.

Я не видел его до конца пиршества, когда он подошел ко мне и потребовал вести его в мой покой – он воображал, что у меня есть отдельная спальня. С ним были два знатных пиктских юноши.

– Вот мой покой, лорд Медраут, – сказал я, обводя руками зал, наполненный дымом и веселыми голосами гостей. – А вот и мое ложе. – Я показал испачканный золой кусок пола у очага.

Два воина, завернувшись в плащи, уже храпели в этом углу.

– Смотри, – сказал я, – твои соседи спят. Не разбуди их, когда будешь ложиться.

Медраут побелел от гнева:

– Лжец!

– Все чистая правда, – отвечал я. – Свою постель я уступил несколько дней назад, и с тех пор сплю здесь.

Так оно и было. С тех пор как знать начала съезжаться на Рождество, в моей постели спал лорд, а я ночевал в зале на скамье или в углу, завернувшись в плащ.

Не знаю, много ли поняли его спутники-пикты, но один из них со смехом хлопнул Медраута по спине.

– Идем, будем спать в наших кубках! – воскликнул он, и оба пикта побрели прочь.

– Если тебе ничего больше не нужно, я уйду спать в конюшню, – сказал я, когда они отошли.

– Ты обманул меня, раб! – Медраут был в ярости.

– Ты сам напросился, – отрезал я. – Если я, по-твоему, раб, с какой стати на моем месте будет лучше спать, чем в конюшне?

Он оскалился, но не ответил.

Я оставил его стоять, вышел в холодную зимнюю ночь и пошел через двор к конюшне. Небо было чистое, ярко светила луна. В дверях я остановился и резко обернулся. Мне показалось, я видел, как кто-то выскользнул из дворца и пробежал через двор. Впрочем, было уже поздно, глаза, раздраженные дымом, слипались от усталости.