Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

По приказу хозяина бард запел следующую песню, и я, пользуясь тем, что все внимание устремлено на него, решил заговорить с Игерной. Сперва она испугалась, потом быстро нашлась, вскочила и потянула меня в темный угол.

– Умоляю тебя, Эмрис, – начала она, – если отец узнает...

– Здесь он нас не увидит, – успокоил я, потом спросил: – А в чем дело? Ты его боишься?

Она совершенно по-женски прикусила нижнюю губку и потупила взор. Мне нравилось это наивное смущение, напоминавшее о другой девушке в другие, давние времена.

– Нет, нет... – Она замялась, потом все же продолжила: – Однако он не сводит с меня глаз... Все, больше я ничего не могу сказать.

– Ты была замужем, – напомнил я, – и не обязана оставаться под отчим кровом.

– Верховный король мертв. Куда мне идти? – В ее голосе не было ни горечи, ни печали. Она не скорбела об Аврелии и не притворялась, что скорбит. Она его не любила, да что там, она почти его не знала! Она вышла за него только из послушания родительской воле.

– Есть человек, который охотно взял бы тебя к себе.

Она прекрасно знала, о ком я говорю, поскольку сама частенько думала о том же.

– Нет, я не смею! – выдохнула она.

– Почему?

– Отец никогда этого не допустит. Прошу, мне надо идти. – Однако она не двинулась с места, только устремила глаза на отца, погруженного в мерное бормотание арфиста.

– Однако, будь твоя воля, пошла бы ты к Утеру? – спросил я прямо, ибо чувствовал, что времени осталось совсем мало.

Она снова потупилась, потом робко подняла глаза и прошептала:

– Если он меня примет.

– Примет с величайшей охотой, – отвечал я. – Он давно бы подпалил здешние ворота, если бы не ты, Игерна.

Она ничего не ответила, лишь легонько кивнула, и тогда я продолжил:

– Значит, об этом ты догадалась без меня. Ладно, я подумаю, что можно сделать. Если я приду за тобой, готова ли ты за мной следовать?

Глаза ее расширились, однако голос не дрожал:

– Если иначе никак нельзя, я пойду с тобой.

Она быстро оглядела зал, словно прощаясь с местом, о котором не сохранила ни одного хорошего воспоминания. Потом, положив руку мне на рукав, стиснула мне локоть и юркнула во тьму.

Зачем я это сделал? Почему так важно было свести Утера с Игерной?

Вероятно, ради Утера, чтобы искупить перенесенные им страдания. В любом случае было ясно, что без нее он править не сможет. А может быть, ради Игерны – ей было так плохо в этом холодном дворце. А возможно, Дух Господень направлял меня к исполнению неведомого замысла. Сказать по правде, я сам не знаю.

Однако в эту ночь я действовал по воле событий. Такое случается порой, и все резоны, замыслы и устремления рассыпаются в прах. Остается один бездумный порыв.

«Что я натворил? – думал я, незаметно возвращаясь на свое место. – Что свершилось через меня?»

До сих пор не знаю.

В пору межвременья, когда все в мире ждет обновления, в жертву за жизнь иной раз приносится жизнь. Так учили древние мудрецы друиды, и никто еще не разубедил меня в их правоте.

Игерна провела меня выбитыми в скале тайными переходами на галечный пляж у подножия Тинтагиля. Она хорошо знала путь – здесь она частенько укрывалась от отцовского взора. Над морем вспыхивали молнии, в отдалении грохотал гром. Ветер бушевал, срывая гребешки с волн, и мы слышали, как с глухим рокотом разбиваются валы о каменистое основание мыса. Мы спустились по каменным, скользким от брызг ступеням. Оступиться – значит полететь вниз, к неминуемой гибели.

– В скале под крепостью есть пещера, – сказала она. Ветер уносил слова. – Там мы сможем дождаться лодки. Боюсь, там мокро.

– Долго ждать не придется, – заверил я, вглядываясь в ревущую тьму. Ветер брызгал в лицо клочьями пены, плащи наши уже вымокли.

Луна зашла, был самый темный час ночи. Редкие звезды проглядывали сквозь мчащиеся обрывки облаков, в их тусклом свете ничего нельзя было различить. Я страшно ругал себя за этот безумный план.

Однако постарайтесь понять: когда Невидимая Рука ведет тебя, ты следуешь. Или поворачиваешь назад и потом до конца жизни терзаешься раскаянием.

Конечно, и следуя, ты не знаешь, что с тобой будет. В этом и состоит вера. Идти вперед или повернуть назад – третьего не дано.

В ту ночь я выбрал путь вперед. Я сам принял решение, по собственной воле. И ответственность за то, что случилось, несу я. Это цена свободы. Однако как играла во мне жизнь в ту бурную ночь, под грохот и раскаты грома, среди мха и влажного камня, когда соль ела глаза, а рядом была теплая, доверчивая девушка! Я был жив и упивался жизнью.

Игерна оказалась на удивление выносливой; любовь придала ей силы. Не знаю в точности, что она испытывала и понимала ли, что означает ее решение. Она шла к любимому – все прочее не имело значения. В остальном она положилась на меня.

А я положился на Пеллеаса. Наши жизни были в его руках: он должен был добраться до того места, где мы оставили лодку, и пройти на веслах вокруг мыса до того, как начнется прилив и море зальет пещеру.

Итак, мы ждали, дрожа от промозглой сырости и почти не решаясь думать о том, что натворили. Мы ждали, не зная, сумеет ли Пеллеас выбраться из каера. Вся наша надежда была на довольно грубую хитрость: Пеллеас незаметно выйдет из пиршественного зала и скажет привратнику, что его отправили к Утеру за знаком, подтверждающим мои полномочия. Выбравшись наружу, он должен бегом бежать к лодке и грести – в бурю! – вокруг мыса, чтобы спасти нас из прибывающей воды.

Много раз я потом думал, что бы произошло, останься я в Тинтагиле и продолжи переговоры. Могло ли все случиться иначе?

Не думаю, что я был способен добиться успеха, хотя тогда полагал иначе, потому что считал, что люди должны слышать доводы разума. С тех пор я убедился, что это совсем не так. Неразумные люди, когда им угрожают, становятся еще более неразумными. Правда – всегда угроза для лжеца.

Мятежные короли не стремились к примирению; они бы не раскаялись в содеянном и не дали бы заключить устойчивый мир, а в желании простить усмотрели бы проявление слабости!

Да, была бы война, много достойных людей погибло бы, но Горлас, возможно, остался бы жив.

Какая ирония! Тот, кто стремился сохранить верность Верховному королю, пострадал из-за измены других! Однако Горлас, как любой человек, избрал собственный путь; никто насильно не вкладывал меч в его руку.

Да, мысли мои сбивчивы и путаны, как события той ночи. Попробую привести их в порядок. Скажу так.

Мы с Игерной дожидались Пеллеаса в пещере. Горлас заметил исчезновение дочери, затем мое, в гневе поднял дружину и бросился из крепости в погоню. Спутники не поспевали за ним. Он увидел свет на холме и ринулся туда. Думая, что настиг меня, он выхватил меч. На самом деле он столкнулся с двумя часовыми Утера. Мечи скрестились. Горлас пал, прежде чем подоспела его дружина.

Так все было. Бесславная история, ибо нет ничего хорошего в убийстве, Смерть Горласа никому не принесла чести.

Когда заря обагрила черное небо на востоке, появился Пеллеас. Вода уже подступала к нашим коленям, мы крепко держались друг за друга и тряслись от холода. Мы с Игерной взобрались в лодку. Пеллеас, моля простить его за промедление, взялся за весла и погреб прочь от скал.

От холода никто из нас не мог говорить. План, казавшийся ночью таким великолепным, поблек в свете тусклого дня. Я злился на себя за ту роль, которую в нем сыграл, и все же... все же...

В пору межвременья, когда все в мире ждет обновления, в жертву за жизнь иной раз приносится жизнь.

Когда подошли мы, спутники Горласа и воины Утера еще толпились на холме, пристыжено молча в свете дня. Сам Утер только-только подоспел и как раз отдавал приказ, чтобы тело отнесли назад в крепость. В первый миг ни он не увидел Игерны, ни она – его. Она видела лишь тело отца, лежащее на вереске лицом вверх.

Странно, но она, казалось, ничуть не удивилась: не вскрикнула, не завыла, просто встала на колени и рукой убрала волосы с его лба. Потом поправила его плащ, прикрыв страшную рану на боку. Не было ни звука, только ветер шуршал среди вереска и утесника, да где-то в вышине одинокий жаворонок славил наступающий день.

Когда в следующее мгновение Игерна встала, в глазах ее не было слез. Она, прямо глядя на Утера, обошла мертвое тело и встала рядом с любимым. Утер обнял ее за плечи и притянул к себе. Вместе они повернулись и пошли с холма в лагерь Верховного короля. Ни он, ни она за все время не проронили ни слова.

Утер не вернулся в Каер Уинтан, но занял крепость и на все лето остался в Тинтагиле – этой мощной крепости, из которой он мог приглядывать за мятежными королями.

Потрясенные смертью Горласа, они раскаялись и в конце концов приняли условия Утера: заплатили пеню за свои злодеяния и отдали в заложники лучших воинов, которых Верховный король немедля включил в дружину.

Во мне он больше не нуждался. Более того, я снова стал ему обузой: пошли слухи, будто он с самого начала замыслил убить Горласа и отправил меня с этим в крепость. Чтобы не возбуждать толков, я вернулся в Инис Аваллах. Говорят, Горласа похоронили, а Утер с Игерной поженились в один и тот же день.

Впрочем, чего только не говорят.

Я даже слышал, будто Игерна была женой Горласа – вообразите! – и что я волшебством придал Утеру сходство с Горласом и отвел его прямо к ее ложу. Или что я дал Игерне колдовского снадобья, так что она приняла Утера за Аврелия, своего мужа, восставшего из мертвых. А то и вовсе, будто Аврелий вправду пришел из Иного Мира, чтобы возлечь с ней.

Во что только люди ни верят!

Если б не ребенок, я постарался бы никогда больше не видеть Утера. Даже когда стало ясно, что ехать придется, возникло препятствие.

Мы с Пеллеасом только что вернулись в Инис Аваллах из поездки по самым дальним и убогим селениям королевства, где люди прямо рассказывают о своих горестях и обидах. Я сразу отправил Пеллеаса в Ллионесс, узнать, что творится там и насколько усилилось влияние Морганы. Менее всего мне хотелось ехать в Тинтагиль одному.

Тем не менее чудовищный замысел Утера надо было во что бы то ни стало предупредить, и никто, кроме меня, не мог этого сделать. Никто больше не знал о нем, а мне он открылся в видении.

Целый день мы с Харитой и Аваллахом катались верхом и рыбачили, потом поужинали похлебкой с хлебом, и я, устав, задремал в кресле у очага. Меня разбудил звук – почудилось, что во дворе залаяла собака. Я зашевелился и открыл глаза. Дрова в очаге прогорели, и в тлеющих углях я различил новорожденного мальчика. Кто-то, держащий его за пятку, поднес стальное острие к нежному розовому тельцу. Рядом стояла перепуганная женщина, закрыв белыми руками лицо.

Я узнал клинок: боевое оружие Утера, Максимов имперский меч.

– В чем дело, соколик? – спросила Харита. Она внимательно смотрела на меня, опустив на колени свиток, который читала. (Целительство заставило ее вновь обратиться к старым книгам о врачевании и снадобьях, и вечерами она часто изучала книги, спасенные из Атлантиды.) – У тебя такое лицо, словно ты увидел свою смерть.

Я медленно покачал головой. Тошнотворный страх подступил к горлу.

– Не свою, – отвечал я. – Чужую.

– Ой, Мерлин... Я не хотела...

– Ничего. – Я выдавил улыбку. – Это еще не произошло, и все можно предотвратить.

– Тогда ты должен вмешаться, – сказала она.

Я и сам знал, что должен. Если не ради ребенка, то ради Утера, чтобы уберечь его от страшной ошибки. Однако я все равно пустился в путь с большой неохотой. До Тинтагиля я добрался, переодетый бродячим арфистом, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Не хотелось, чтобы об этой поездке пошли толки, а в последнее время каждый мой шаг обсуждали на всем острове. Чем меньше станет известно об этой прискорбной истории, тем лучше будет для всех.

Остров Могущественных на исходе летней поры! Что на земле может с этим сравниться? Холмы в пламени вереска и медно-красного папоротника, внизу золотятся нивы, под высокими небесами наливаются соком плоды неустанных трудов, дни еще теплые, ночи наполнены светом. В это время года каждый радуется тому, что жив.

Сбор урожая начинается в Лугназад, День первых плодов – древнейший и самый священный праздник, который чтит даже церковь: в этот день благодарят Бога за Его бесчисленные щедроты. На каждом холме пылают огромные костры, и каждое каменное кольцо, как встарь, становится священным кругом – средоточием силы, где в эту ночь завеса между нашим и Иным Миром истончается, так что посвященный может увидеть прошлое или будущее.

И вот теперь, когда римские города разрушились и люди снова ушли в селения, Лугназад, как мне показалось, стали отмечать еще шире. Люди чаще обращаются к старым обычаям, ища утешения в вере прежних немудреных времен.

Погода стояла отличная, и я прибыл в Тинтагиль через несколько дней после Лугназада. Привратник взглянул на арфу и сразу отворил ворота. Хоть кого-то мой приезд обрадовал, правда, не скажу, что Утер от восторга пустился в пляс.

С самого начала он был замкнут и подозрителен. Я видел, что разговор состоится трудный. Оставалось одно: сразу заговорить начистоту.

– Мы с тобой друзья. – (Да, он нуждался в этом напоминании.) – И я знаю тебя, Утер. Не отпирайся: я знаю, что должно родиться дитя и ты собираешься убить его при рождении.

Я не ждал, что он сознается, но хотел показать, что ложь ни к чему не приведет. Игерна стояла чуть поодаль и смотрела на меня, теребя край накидки, и на лице ее мешались страх и облегчение. Думаю, в глубине души она с самого начала надеялась: что-нибудь Утера остановит.

– Я что, по-твоему, рехнулся? – вскричал он. – Это может быть мальчик, и тогда речь идет о моем наследнике!

Утер проговорился, хотя сам еще этого не понял. Надейся он, что ребенок его, он бы сказал иначе. Нет, семя, возрастающее в Игерне, принадлежит Аврелию, и Утеру это известно. Вот почему он произнес то слово, которое было у него на уме: «наследник».

– Конечно, он твой наследник, – отвечал я.

Чьим бы сыном он ни был – Утера или Аврелия – ему надлежит наследовать верховный престол. Станет ли он королем на самом деле – другой вопрос.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. – Утер нетерпеливо отмахнулся. – Так или иначе, я не убийца, что бы обо мне ни толковали.

Он имел в виду беспочвенный слух, будто он нарочно убил Горласа, чтобы жениться на Игерне.

– Я здесь не затем, чтобы называть тебя убийцей, – промолвил я. – Единственное, что меня заботит, – ребенок.

– Значит, мы хоть в чем-то согласны. – Он бросил быстрый взгляд на Игерну, потом снова перевел взор на меня. – Что ты предлагаешь?

– А надо что-то предложить?

– Ты хочешь сказать, что проделал весь этот путь с единственной целью: проверить, собираюсь ли я убить новорожденного? – Он неестественно расхохотался.

Мне стало жутко.

– Что же, ты бы не первый из земных царей попытался разрубить запутанный узел с помощью меча. Однако я рад слышать, что страхи мои напрасны.

– Я бы сказал, не совсем. – Он повертел золотой браслет, изображавший дракона – свой теперешний знак. – Думаю, есть многие, – начал медленно и тихо, словно боялся, что его подслушают, – кто дорого заплатил бы за смерть этого младенца.

Игерна тихонько всхлипнула.

– Верно, – отвечал я, – но король всегда может защитить своих близких. И потом, такое случается столь редко...

– Не так уж и редко, – настаивал Утер. – Ты забыл, что стало с Аврелием? Мы живем в опасное время. – Он улыбнулся одними губами. – Кругом страшные люди.

– Говори, к чему ты клонишь?

– Ребенку небезопасно будет здесь оставаться.

– Где ж ему будет безопаснее?

– Это тебе знать. Ты сумеешь отыскать надежное место.

Надо отдать ему должное, Утер, когда его прижмешь, мог на ходу сочинить нечто в высшей степени убедительное. Игерна догадалась, к чему он подводит, и шагнула к нам.

– Он прав, Мирддин Эмрис, ты сумеешь отыскать место.

Меня это удивило, но, полагаю, ею двигало естественное чувство. Она думала, что, даже если Утер не убьет ребенка, это сделает кто-нибудь другой. Даже если его удастся уберечь, дитя станет между ней и мужем, чего она страшилась еще сильнее. Она выбрала наименьшее зло.

Лучше отдать ребенка в неведомые добрые руки, чем постоянно дрожать за его жизнь и в то же время проклинать минуту его рождения.

И, надо сказать правду, сейчас Утер не лгал. Если так легко отравили Аврелия, кто помешает сгубить беспомощное дитя? Тщеславные властолюбцы Дунаут, Моркант и Коледак станут для него постоянно угрозой. Да и они ли одни? Однако Утер думал не только о них, но и о другом: «Этот ребенок должен уступить место моему собственному».

Мне тоже понравился этот план, хотя совсем по иной причине. Если почему-то Утер не сумеет обзавестись наследниками, у нас будет в запасе сын Аврелия. Однако вслух я этого не сказал.

Игерна подошла ближе и положила руку мне на локоть.

– Пожалуйста, Мирддин Эмрис, отыщи хорошее, надежное место для моего маленького. Никому, кроме тебя, я его не отдам.

Она смотрела на меня большими темными глазами, исполненными надежды и страха. Отказать ей было бы жестоко. В любом случае, это являлось самым лучшим решением.

– Я сделаю, что смогу, госпожа моя. Но, – я предостерегающе поднял палец, – все должно быть, как я скажу. Чур потом от уговора не отказываться. У вас еще есть время решать.

– Нет, – сказала она, – я уже все решила. Я верю тебе, Мирддин Эмрис. Поступай так, как считаешь нужным.

– И я тоже доверяю тебе, Мерлин. Мы исполним все, что ты скажешь.

Утер умел быть великодушным. А почему бы нет? Он считал, что одним махом разрешил свои затруднения и спас свое доброе имя. Он гордился собой. Сыновья еще народятся. А раз решившись, он будет верен своему слову до конца.

Мы еще немного поговорили и сошлись на том, что я заберу ребенка сразу после рождения – Игерна опасалась, что в противном случае не сможет с ним расстаться, – и отдам на воспитание в известное мне одному место.

Все получалось замечательно. Однако то, что в те дни представлялось сущей безделицей – воспитание нежеланного ребенка, – вскоре превратилось в запутанный колючий клубок. Потому что это был необычный ребенок.

Я вернулся в Инис Аваллах ждать, когда родится ребенок. Пеллеас прибыл из Ллионесса с горестной вестью: Белин смертельно болен и не протянет до конца зимы. Поскольку он не оставил законных наследников, трон должен перейти по Аваллаховой линии к сыновьям Хариты или Морганы. Так как сын Хариты – прямой потомок Аваллаха, выбор скорее всего падет на старшего из сыновей Морганы.

Старый атлантический порядок преемственности, сложившийся за долгие века и освященный традицией, так же отличается от примитивного наследственного права бриттов, как Остров Бессмертных от Острова Могущественных. Тем не менее Аваллах печально подтвердил, что, вероятно, кто-то из отпрысков Морганы вскоре обретет власть.

– Мне очень горько, что брат умирает, – сказал Король-Рыбак, – но еще больше меня гнетет, что от этого выиграет Моргана и ее потомство. – Больше он ничего об этом не сказал и после двух дней молчаливых раздумий объявил: – Я отправлюсь в Ллионесс и попрошу монахов из святилища поехать со мною. Может быть, мы избавим Белина от мучений если не в этой, то в другой жизни.

Харита предложила поехать с ним, и я тоже, но он отвечал:

– Лучше мне ехать одному. Нам многое надо сказать друг другу. Понимаю, вы не стали бы вмешиваться, но с глазу на глаз мы сможем говорить откровеннее. Обо всем остальном позаботятся монахи. – Он не упомянул о том, чего боялся сильнее всего, – появления Морганы, пока он будет там. Если так, Аваллах хотел встретиться с ней сам, без меня и Хариты.

Король-Рыбак покинул Тор, как только закончились сборы. С собой он взял лишь двух доверенных слуг и шестерых монахов из обители под холмом святилища. Впрочем, добрые братья владели мечом и копьем не хуже, чем латынью и Словом Божиим. Редкому иноку не пришлось до рясы носить доспехи, и никто из них не стыдился своего прошлого.

Становилось все холоднее. Мы с Пеллеасом охотились в соседних холмах и долинах, добывая пищу для зимнего стола. Дни стояли ядреные, как свежие яблоки. Мы ждали известий от Аваллаха, однако их не было, как не было и гонцов от Утера.

Тогда мы занялись своими делами: стали придумывать, где разместить сына Игерны. Хотелось разыскать самое безопасное убежище, но очень скоро наш список сократился до трех имен: Теодриг в Диведде, Кустеннин в Годдеу и Хоэль в Арморике.

Мысль воспитать ребенка в Инис Аваллахе, конечно, пришла мне в голову, но я почти сразу ее отбросил. Нехорошо, чтобы мальчик рос неприспособленным к той жизни, которая ему предстоит. «Здешняя жизнь, – заметил Пеллеас, – ближе к жизни Иного Мира, чем к обычной земной».

– Мне она подходит, – возразил я.

– Конечно, но она подойдет не всякому, – ответил Пеллеас, подтверждая мои сомнения.

– Значит, надо выбирать из трех, – задумчиво произнес я.

– Из двух, – возразил Пеллеас. – Хоэль охотно принял бы мальчика – он хоть и стар, но крепок, – однако до него слишком далеко добираться.

– Вот и хорошо, безопаснее, – сказал я.

– Да, если б речь шла об обычных убийцах, – согласился Пеллеас. – Но тех, кто решился на все, не остановит и расстояние. К тому же враги в первую очередь будут искать мальчика там, где воспитали Аврелия и Утера.

– Остаются Теодриг и Кустеннин, – проговорил я. – Теодриг силен и предан, однако Диведд окружен врагами. Моркант и Дунаут – его соседи, они наверняка проведают, что мальчик, которого воспитывает Теодриг, – сын Утера. К Кустеннину на север лазутчики не проберутся, но у него не так безопасно, как у Теодрига. – Я поднял руки ладонями вверх, как весы, показывая, что доводы за и против обоих весят одинаково. – Кого выбрал бы ты?

Пеллеас задумчиво нахмурил лоб.

– А зачем вообще выбирать? – Он просветлел. – Почему бы не растить его там и там в зависимости от времени и надобности?

– И впрямь, почему бы нет?

Здравая мысль. Пусть ребенок набирается ума от обоих, пусть узнает обычаи двух разных владык. Прекрасно придумано!

Решив это, я перестал думать о ребенке: до его рождения больше ничего нельзя сделать. Посылать гонца к Теодригу и Кустеннину я опасался, а сам поехать не мог, чтобы потом не догадались, что советник короля ездил договариваться о воспитании его наследника.

Я не надеялся, что Утер сумеет сохранить рождение ребенка в тайне. Раньше или позже слух просочится, как вода из дубовой корзины, и по всей стране властолюбивые правители начнут охотиться за ребенком.

Довольный своим планом, я посчитал, что могу ничего больше не делать, покуда не придет время двигаться в путь, чтобы поспеть к родам. А так как забот пока не предвиделось, я выбросил все мысли о ребенке из головы и занялся другим.

Скажу по правде: в то время я не придавал рождению этого мальчика большого значения. Несмотря на все знаки – можно сказать, знамения, – он был для меня младенцем, которого надо спасти. И еще сыном умершего друга. Но это все. Другие дела казались куда более насущными. Я углубился в них и вскоре начисто позабыл про дитя.