Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Если я безумен... если разум мой помрачен... Да, я безумен и нет избавления Мирддину.

Но пусть я жалок в глазах мира, пусть я тощ и космат, пусть продрог в своих грязных лохмотьях, и оводы кусают мой срам, я не всегда был таким. Скажи мне, волчица, был ли Мирддин царем в Диведде?

Да, был... был... и никогда больше не будет. Дикий лесной житель – вот кто я теперь. Да, покуда я жив, лесные твари внимают мне, ибо я – их повелитель.

Пусть же владыка леса произнесет пророчество!

Нет при мне ни писцов, ни слуг, некому запомнить мои слова. Пеллеас, где ты, дружок? Неужто и ты покинул меня, Пеллеас?

Разумные слова бросаются на ветер. Никто не внемлет мудрым словам мудрейшего. И пусть, и пусть. Вдохновение барда не свяжешь цепью, оно приходит, когда пожелает, и не смертной руке его удержать. Пусть себе вещает, глупец!

Повороши пламя, вглядись в уголья, скажи что-нибудь хорошее. Великий Свет, ты знаешь, что в этом тоскливом месте нас надо чем-то ободрить. Что там сияет мне из угольев и пепла?

Вот! Ганиеда в льняном наряде, белом, как свежевыпавший снег. Хранительница моей души, владычица моего сердца, она идет по ковру из розовых лепестков, несравненная, сияющая, чистая перед своим господином. Улыбка ее – солнечный луч, смех – серебряный дождик.

Восхвали Бога, сотворившего нас, Давид! Возблагодари за радость, ниспосланную нам днесь. Аминь!

Моя свадьба была такой, как дай Бог каждому. Помню, бабушка рассказывала о своей свадьбе с Эльфином и о пышном празднестве. В отличие от Талиесина и Хариты, которые обошлись без брачного пира, Эльфин и Ронвен сочетались по обычаю древних кельтов, и так же хотели женить меня.

Кимры из Каеркема привнесли в этот день огонь и живость своего веселья. Мелвис не хотел никому уступать – думал устроить пир, но отец Ганиеды настоял на своем праве выставить угощение. Мелвису пришлось удовольствоваться тем, чтобы разместить у себя гостей.

По правде сказать, я мало что помню из того дня. Все было тенью рядом с солнечным лучом Ганиедой, ясной моей звездочкой. Никогда она не была столь прекрасной, спокойной и величавой. Клянусь, она была для меня воплощением любви, надеюсь, я для нее тоже.

В этот радостный день мы встали в церкви перед Давидом, обменялись кольцами по обычаю христиан, и принесли обеты, связавшие наши души воедино, как уже соединились наши сердца и как предстояло соединиться нашим телам.

Черные волосы Ганиеды были расчесаны и сияли, в длинных косах сверкали серебряные нити, венок весенних цветов, розовых, как девичий румянец, наполнил всю церковь благоуханием. На ней был белый, вышитый белым же наряд с бахромой из золотых колокольцев, брачный плащ (клетчатый, как принято на севере – имперский пурпур и небесная лазурь) она сама соткала за зиму; на плече его удерживала большая золотая заколка. На запястьях и выше локтя блестели золотые браслеты. На ногах были сандалии из белой кожи.

Прекраснейшая дочь Дивного Народа, она казалась виденьем.

Не помню, во что был одет я, никто меня не замечал рядом с ней, я сам себя не замечал. В руках у меня была тонкая золотая гривна – свадебный дар Ганиеде. Ей предстояло стать королевой, а значит, носить гривну.

Давид в чисто вычищенной темной рясе, сияя, словно молодожен, поднял на всеобщее обозрение священную книгу и совершил брачный обряд. Потом мы вместе положили руки на страницы священной книги и, как учил нас Давид, произнесли обеты, а он тем временем молился о нас.

Священник был так добр, что разрешил Блезу выйти и спеть под арфу старинную брачную песнь. Все собравшиеся были в восторге. Есть что-то в звуках арфы и в голосе истинного барда, что возвышает и облагораживает слушателя.

И я подумал: доживи Талиесин до свадьбы своего сына, он бы тоже, наверное, пел в церкви.

Когда стихли последние отзвуки арфы, мы вышли из храма и увидели, что во дворе собрался весь Маридун. При виде нас народ разразился криками. Громче всех кричали мои дружинники; можно было подумать, что это они обзавелись королевой, – такое стояло ликование.

С Кустеннином прибыли повара и стольники, а также все необходимое для пира, в том числе шесть упитанных бычков, десятки бочек пива и вересковый мед. Остальное – свиней, барашков, рыбу, горы репы и других овощей – он купил на рынке в Маридуне. Мелвис рвался поделиться своими припасами, но Кустеннин не желал об этом и слышать. Правда, кое-какие забытые поварами приправы ему все же пришлось просить.

Пир был роскошный. При одном воспоминании слюнки текут, хотя тогда я не замечал еды; все мои мысли были о Ганиеде. Наверное, это был самый длинный день в моей жизни, казалось, солнце никогда не зайдет. Я постоянно смотрел на небо и всякий раз обнаруживал, что еще светло.

Мы пели, чаши и кубки ходили по кругу, подавали мясо, и горячие хлебы, и овощи, и сласти. Мы снова пели – Блез и его друиды играли на арфах; не думаю, чтобы сам Талиесин сыграл лучше.

Однако Талиесин был с нами в тот вечер. Да, волчица, довольно было взглянуть на мамино лицо, чтобы понять: дух Талиесина пронизывал все вокруг, его присутствие ощущалось повсюду, как тонкий аромат. Харита светилась, как никогда. Мне подумалось, что на моей свадьбе она проживает свою.

– Мама, тебе хорошо? – спросил я.

Ненужный вопрос: слепой бы увидел, как она радуется.

– Ой, Мерлин, соколик мой, ты дал мне такое счастье. – Она притянула меня к себе и поцеловала. – Твоя Ганиеда – замечательная.

– Ты одобряешь мой выбор?

– Очень мило с твоей стороны делать вид, будто тебе это важно. Но уж коли ты спросил, отвечу: да, одобряю. Всякая мать мечтала бы о такой дочери и о такой жене для своего сына. Большего нельзя и желать. – Харита погладила мою щеку. – Так что благословляю вас, благословляю тысячу раз.

Для Хариты очень важно было это сказать, ведь ее отец отказался благословить их брак, и им с Талиесином пришлось бежать. Хотя потом Аваллах примирился с этим браком, оба очень страдали.

Неисповедимы пути Господни – если бы Эльфину и его людям не пришлось покинуть Каердиви, если бы Кимры не пришли в Инис Аваллах, если бы Харите и Талиесину не пришлось бежать с Острова Яблок, если бы они не оказались в Маридуне... если бы... если бы... Если бы я не родился и не попал к Обитателям холмов, я не встретил бы Ганиеды, не стал бы королем Диведда и не стоял бы в этот день у алтаря.

Свет Великий, Движитель всего, что движется и пребывает в покое, будь мне Путем и Целью, будь мне Нуждой и Исполнением, будь мне Севом и Жатвой, будь мне радостной Песнью и горестным Молчанием. Будь мне Мечом и крепким Щитом, будь Фонарем и темною Ночью, будь моей неиссякаемой Силой и моею плачевной Слабостью. Будь мне Приветом и прощальной Молитвой, будь моим ясным Зрением и моей Слепотою, будь моей Радостью и Горем, скорбною Смертью и желаемым Воскресением!

Да, Ганиеда понравилась Харите, чему я несказанно обрадовался. Приятно было видеть, как они вместе хлопочут, готовясь к свадьбе, и сознавать, что их породнила любовь ко мне. Да приумножится такая любовь!

Обе были истинные королевы фей: высокие, грациозные, идеально сложенные – воплощение совершенства. При виде их дыхание перехватывало, и хотелось вознести хвалу щедрому Богу.

Говорят о красоте, которая сражает насмерть. Думаю, бывает и такая. Но есть красота, которая исцеляет всякого, кто на нее смотрит. Такой красотой и обладали Харита и Ганиеда. И как же радовались этому Мелвис и Кустеннин – оба короля просто сияли от счастья.

Правду говорю, не собиралось еще под одной крышей столько счастливых и веселых людей, сколько под кровом дома Мелвиса в день моей свадьбы.

Да, волчица, это был чудный и радостный день.

А за ним наступила невероятная и волшебная ночь. Ее тело было создано для меня, мое – для нее. Наших любовных восторгов хватило бы, думаю, на целый народ. И сейчас при запахе чистого тростника и новой овчины, восковых свечей и овсяных лепешек кровь быстрее бежит в моих жилах.

Мы выскользнули из зала незаметно – а может, пирующие сделали вид, что не замечают нашего ухода, – и выбежали во двор, где уже ждал Пеллеас с оседланной лошадью. Я выхватил у него поводья и взлетел в седло, подхватил Ганиеду, усадил ее перед собой, обнял, забрал у Пеллеаса приготовленную сумку и поскакал прочь.

Вопреки традиции никто нас не преследовал. Обычно изображают, что девушку похитили враги из другого клана и ее надо спасать. Невинная забава, но на нашей свадьбе ей не было места: притворяться, что происходит что-то недолжное, значило бы оскорбить высокое и священное таинство.

Луна ярко светила в россыпи посеребренных облаков. Мы ехали в пастуший домик, который для нас приготовили и убрали заранее. То была мазанка под толстой соломенной крышей, внутри помещались только лежанка да очаг. Служанки Мелвиса превратили грубую лачугу в теплое и уютное пристанище для молодой пары. Пол чисто вымели, очаг вычистили, стены побелили. Ложе сделали из свежего тростника и ароматного вереска, застелили новыми овчинами и мягким мехом выдры. Поставили свечи, заготовили дрова, всю комнату убрали пучками весенних цветов.

Ночь была теплая, и мы развели слабенький огонек – только чтобы испечь ячменные лепешки, которые, по обычаю, мне предстояло разделить с Ганиедой. В дрожащем свете лачуга казалась дворцом, а деревянная миска, в которой Ганиеда мешала муку с водой, – золотой. Мне подумалось, что Ганиеда – лесная волшебница, а я – странствующий рыцарь, плененный любовью к ней.

Я сидел на ложе, скрестив ноги, и следил за ловкими движениями ее рук. Когда камень раскалился, она слепила маленькие лепешки и положила их печься. Мы молчали, словно это были и не мы уже, а все юноши и девушки, когда-либо любившие друг друга и сочетавшиеся браком, последние звенья живой цепи, протянувшиеся сквозь бесчисленные эпохи к первому очагу, к первому супружескому ложу. Для такой минуты просто нет слов.

Лепешки испеклись быстро. Ганиеда сложила их на вышитый подол платья и поднесла мне. Я взял одну, разломил, половинку съел сам, а другую вложил ей в рот. Она медленно прожевала и взяла чашу, которую наполнила, пока пеклись лепешки.

Я поднес чашу к ее губам, она сделала глоток, и я одним махом допил теплое сладкое вино. Чаша со звоном упала на пол, ее руки обвили мою шею, наши губы соединились, я навзничь рухнул на ложе, увлекая за собой Ганиеду. От запаха ее шелковистой кожи кружилась голова.

После была только ночь и наша страсть, а потом – сладкая тьма и сон друг у друга в объятиях.

Я проснулся под утро и услышал в шуме ветра тихий протяжный свист. Я выбрался из-под меха и выглянул в дверь. В свете заходящей луны четко вырисовывался силуэт Гвендолау. Всю ночь он на почтительном расстоянии объезжал дозором лачугу, дабы никто не потревожил наш сон.

Я скользнул под одеяло в объятия Ганиеды и снова заснул под ровное дыхание жены.

В черном сердце Калиддонского леса с волками, оленями и вепрями обитает Мерлин. Жив он или мертв? Один Бог знает.

О счастливая волчица, посмотри в огонь и скажи нам, кого ты видишь.

А, стальных людей. Я тоже их вижу. Стальных от шлема до пят. Высокие, бесстрашные, они ощетинились копьями, словно лес. Видишь их могучие мускулы, смертоносные движения сильных рук, их решимость? Они знают, что для них этот день может стать последним, но не страшатся.

Вот этот, видишь? Взгляни на разворот его плеч, волчица. Взгляни, как он сидит в седле – он словно слит с конем. Любо-дорого посмотреть. Имя его – Кай – вселяет ужас в сердца врагов.

А вот и еще! Видишь его, волчица? Богатырь из богатырей. Плащ его ал, как кровь, на щите – крест Христов. Имя его будут воспевать поколения бардов – Бедивер, Светлый мститель.

А эти двое! Гляди! Видела ли ты прежде такую мрачную решимость, такие суровые лица? Сыны Грома. Вот этот зовется Гвальхмай, Сокол мая. Другой – Гвальхавед, Сокол лета. Они близнецы, едины сердцем, едины умом, едины в деле, схожи настолько, насколько могут быть схожи двое. Никто не сравнится с ними в стремительности удара.

Каждый из них достоин стать королем, каждый владеет своими землями. Кто сможет их возглавить? Кто станет их предводителем? Кто истинный король над королями?

Я не вижу его, волчица. Давно высматриваю, но тщетно.

Нет, этих людей еще нет на свете, и родятся они не скоро. Их пора еще не пришла. Еще есть время подыскать вожака. Мы отыщем его, волчица... мы обязаны это сделать.

На следующий день после того, как приходил Талиесин (назавтра, через год – какая в сущности разница), появился обещанный отшельник. Я сидел на корточках у своей жалкой пещеры, высоко в горах, и заметил его издалека. Он медленно взбирался по склону вдоль ручейка, который вился от пещеры вниз, к одной из бесчисленных речек Калиддонского леса.

Он шел медленно, и у меня было время его рассмотреть. Наряд его составляли бурый плащ, высокие сапоги и широкополая шляпа от солнца. «Странновато для отшельника», – подумал я.

Спустя некоторое время стало ясно, что он не просто бредет куда глаза глядят, а уверенно направляется к моей пещере. Он пришел сюда, чтобы найти Безумного Мерлина.

Что ж, ему это удалось.

– Привет тебе, друг, – крикнул он, увидев, что я на него смотрю.

Я подождал, пока он подойдет ближе. Что толку кричать?

– Присядешь? Если хочешь пить, вот вода.

Мгновение он стоял, озираясь, потом остановил взгляд на мне. Глаза у него были синие, как небо над головой, и столь же холодные и пустые.

– Не откажусь от чашки воды.

– Родник здесь. – Я указал на место, где из камня била вода. – О чашке ничего сказано не было.

Он улыбнулся, подошел к роднику, нагнулся и выпил несколько глотков – для видимости, решил я, настоящую жажду так не утолишь. А ведь с ним не было бурдюка.

Он сел, снял шляпу, и я увидел соломенно-желтую шевелюру, как у саксонского принца, хотя по речи он казался добрым бриттом.

– Скажи мне, друг, что ты делаешь тут, в горах?

– Могу задать тот же вопрос, – проворчал я вместо ответа.

– Это не тайна, – со смехом отвечал он. – Я искал одного человека.

– И что, нашел?

– Да.

– Значит, тебе повезло.

Он широко улыбнулся.

– Ты тот, кого зовут Мерлин Амброзий – Мирддин Эмрис. Верно?

– Кто меня так зовет?

– Может быть, ты не знаешь, что люди говорят о тебе.

– Может быть, мне это неинтересно.

Он снова рассмеялся, словно желая завоевать мое расположение. Однако смеялся он, как и улыбался, – одними губами.

– Да ладно, наверняка тебе любопытно. Говорят, что ты – король эльфов и фей. Что ты неуязвимый воитель.

– Говорят ли, что я безумен?

– А ты безумен?

– Да.

– Безумец не говорил бы так связно, – заверил он. – Может быть, ты просто разыгрываешь безумие.

– Зачем человеку разыгрывать то, что ему ненавистно больше всего на свете?

– Наверное, чтобы притвориться безумным, – задумчиво ответил путник.

– Что само по себе безумие, не правда ли?

Незнакомец вновь рассмеялся, и я внезапно почувствовал, что звук этот приводит меня в бешенство.

– Говори прямо, – произнес я с вызовом, – чего тебе от меня надо?

Он вновь улыбнулся пустой улыбкой.

– Просто поговорить с тобою немного.

– Тогда ты напрасно проделал столь долгий путь. Я не желаю ни с кем разговаривать.

– В таком случае ты, возможно, согласишься послушать. – Он подобрал палку и принялся чертить по земле, потом вскинул голову и, заметив, что я на него гляжу, продолжал. – Я обладаю кое-каким влиянием и мог бы тебе помочь.

– Что ж, сделай одолжение – ступай отсюда.

– Я могу многое для тебя сделать, Мирддин Эмрис. Назови, что пожелаешь, что угодно, Мирддин, и я это исполню.

– Я уже сказал, чего желаю.

Он придвинулся ближе.

– Ты знаешь, кто я?

– А что, должен?

– Возможно, нет, но я-то знаю, кто ты. Я знаю тебя, Мирддин. Понимаешь, я тоже Эмрис.

При этих словах меня внезапно объял неодолимый ужас. Я почувствовал себя очень старым и очень слабым. Он коснулся меня – его рука была холодна, как лед.

– Я могу помочь тебе, Мирддин, – продолжал он. – Дозволь тебе помочь.

– Я не нуждаюсь в помощи. Это – дворец, – отвечал я, обводя рукою голые камни. – У меня есть все.

– Я дам тебе все, чего ты захочешь.

– Я хочу покоя, – буркнул я, – ты властен даровать мне покой?

– Я властен даровать забвение – в конечном счете тот же покой.

Забвение... Какое счастье! Страшные образы преследуют меня в часы бодрствования и лишают сна ночью. Забыть... Да, но какой ценой?

– Боюсь заодно с дурным позабыть и доброе, – отвечал я.

Незнакомец весело улыбнулся и пожал плечами.

– Дурное, доброе – что с того. В сущности это одно и то же. – Он подался еще ближе. – Я многое могу для тебя сделать, Мирддин. Я дам тебе силу, власть, о какой ты не смел и мечтать.

– Мне довольно моей силы. Зачем Дикому Мирддину больше?

Он отвечал без запинки, и я подумал о том, скольких же он соблазнил своими пустыми посулами. Да, теперь я знал, с кем говорю. Уроки Давида не прошли даром. Я уже не твердо верил в Направляющую Десницу, но не видел причин переходить в стан врага.

– Мирддин, – сказал он, и это имя в его устах прозвучало издевкой, – для меня это сущий пустяк. Миг – и готово. Смотри. – Он указал палкой на восток, за черными просторами Калиддонского леса. – Вот где встает солнце, Мирддин. Вот где бьется сердце империи. – И мне почудилось, что я различаю на горизонте имперский город, его дворцы и мощные стены. Он продолжал: – Ты станешь императором и будешь повелевать миром. Ты сотрешь с лица земли ненавистных саксов. Подумай, скольких ты избавишь от страданий. И по мановению твоей руки, Мирддин. – Он протянул мне раскрытую ладонь.

– Идем со мной, и ты станешь величайшим императором, какого зрел мир. Ты будешь несметно богат, твое имя будет жить вечно.

– А Мирддин не будет, – отвечал я. – Об этом ты тоже позаботишься. Уходи, я устал.

– Неужто ты такой честный? – Он презрительно сплюнул. – Такой праведный?

– Слова, слова. Я ничего такого не утверждал.

– Мирддин... взгляни на меня. Почему ты на меня не смотришь? Мы с тобой друзья. Твой господин тебя бросил, пора отыскать более надежного. Идем со мной. – Его пальцы уже почти касались моих. – Только идти надо прямо сейчас.

– Почему при твоих словах я слышу лишь пустое могильное завывание?

Он разозлился так, что даже переменился в лице.

– Думаешь, ты лучше меня, Мирддин? Я тебя уничтожу!

– Как уничтожил Моргану?

Его глаза злобно сверкнули.

– Она прекрасна, не правда ли?

– У смерти много лиц, – отвечал я, – но воняет она одинаково.

Меня обдало жаром его гнева.

– Даю тебе последний шанс, Мирддин. Собственно, даю тебе Моргану, прекраснейшее из моих творений. – Он явно успокоился, нащупав новую тактику. – Она твоя, Мерлин. Забирай. Делай с ней, что хочешь. Захочешь убить ее – убей. Убей, как она убила твоего отца.

Ярость заклубилась перед моими глазами, как черный рой. Тело забила дрожь. Во рту стало горько от желчи. Меня словно подбросило на ноги.

– Это ты убил моего отца! – закричал я так, что эхо прокатилось по лощинам у подножия гор, потом сунул два пальца в рот и протяжно свистнул. – Убирайся, пока не поздно.

– Ты не можешь меня прогнать, – отвечало создание. – Я там, где и когда пожелаю.

В этом миг на тропу выбежала волчица – шерсть дыбом, уши прижаты, зубы оскалены.

Он рассмеялся.

– Не вздумай меня пугать. Ничто на земле не может причинить мне вред.

– Вот как? Именем Иисуса Христа, проваливай!

Волчица прыгнула, готовая сомкнуть зубы на его горле, но он успел увернуться. Зверь изготовился для второго прыжка, но незваный гость уже бежал вниз по склону. Волчица пустилась бы вдогонку, но я подозвал ее, и она подошла, все еще скалясь. Я гладил ее, покуда шерсть на ее загривке не улеглась.

Итак, первый гость ушел, не попрощавшись. Меня еще била дрожь, когда волчица вновь предостерегающе зарычала. Я взглянул вниз, думая, что возвращается давешний незнакомец. Кто-то шел в гору, но даже с такого расстояния я видел, что это не он.

Новый посетитель был тощий и длинный – настоящая жердь – с грубыми чертами лица, заросший длинными волосами, в шкурах по меньшей мере шести разных животных. Он поднимался широким ровным шагом человека, привычного к долгой ходьбе, и не смотрел ни вправо, ни влево, но двигался напрямик, как будто торопился.

А поспешить стоило. Внезапно, как это бывает в горах, налетела гроза. По склону сбегали черные клочья облаков, в сразу посвежевшем воздухе запахло дождем. Над камнями клубился туман, скрывая от меня идущего.

Я ждал, успокаивая волчицу.

– Тихо, тихо, послушаем, что скажет этот. Может быть, его слова придутся нам больше по вкусу.

Мне в это слабо верилось, но я помнил отцовское обещание и не собирался с ходу прогонять гостя.

Он снова появился, выступив из тумана совсем рядом, и громко окликнул нас:

– Здрав будь, Лесной Дикарь! Я принес тебе привет из мира людей.

– Садись, друг. Если хочешь пить, вот вода.

– И вода сгодится, если вина в недостатке. – Он склонился над водой и принялся шумно пить, зачерпывая горстью. Я подумал, что он не похож на человека, привычного к пиршественному кубку. Ну и что с того? Разве я сам похож на короля деметов?

– Пока взберешься на твою гору, Мирддин, вся глотка пересохнет.

– Откуда ты знаешь мое имя – если оно мое?

– О, я знаю тебя давным-давно. Разве слуга не должен знать господина?

Я оторопело вытаращил глаза. Лицо у него было длинное, лошадиное, брови – черные, щеки – красные, обветренные. Волосы свисали по плечам, словно у женщины. Я был твердо уверен, что вижу его впервые.

– Ты говоришь о господах и слугах. С чего ты взял, что это имеет ко мне отношение? – спросил я и тут же придумал более насущный вопрос. – Как ты узнал, где меня искать?

– Тот, кто меня послал, указал мне дорогу.

При этих словах сердце мое подпрыгнуло.

– Кто тебя послал?

– Друг.

– Есть ли у друга имя?

– У каждого есть имя, как тебе прекрасно известно. – Он в последний раз зачерпнул воды, выпил и вытер руки о кожаные штаны. – Мое, например, – Аннвас Адениаок.

Странное имя – Древний Крылатый Слуга.

– Я не вижу крыльев, и ты не такой древний, как подразумевает твое имя. К тому же в этом мире и впрямь много господ, а слуг – и того больше.

– Все смертные служат. Бессмертные – тоже. Но я пришел не затем, чтобы говорить о себе. Я пришел говорить о тебе.

– Тогда ты пришел напрасно. – Слова вырвались раньше, чем я сумел их сдержать. «Не отсылай его прочь», – сказал Талиесин. Впрочем, я мог не беспокоиться – гостя не задела моя грубость.

– Язык разболтается – не остановишь, верно? – добродушно промолвил он. Аннвас явно получал удовольствие от происходящего. Он оглядел мое каменистое обиталище, затем обратил взгляд на запад, на мятое зеленое сукно Калиддонского леса.

– Говорят, свет умирает на западе, – как бы между прочим заметил он. – Но если я скажу, что он рождается там, поверишь ли ты мне?

– Так ли важно, во что я верю?

– Мирддин... – Он легонько покачал головой. – За долгие годы одиноких раздумий ты мог бы убедиться в важности веры.

– Так это были долгие годы?

– Да уж немалые.

– Зачем было приходить ко мне именно теперь?

Он передернул костлявыми плечами.

– Так пожелал мой господин.

– Должен ли я знать твоего господина?

– Ты знаешь его, Мирддин. По крайней мере, когда-то знал. – Аннвас повернулся и взглянул мне прямо в лицо. Я чувствовал, как от него исходит сострадание. Он неуклюже опустился на землю и скрестил ноги.

– Расскажи, – мягко предложил он. – Расскажи о битве.

И тут начался дождь.