Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Соавторы: Стивен Лоухед
сообщить о нарушении

Текущая страница: 92 (всего у книги 331 страниц)

– Мирддин, друг мой, – сказала она (по крайней мере со вчерашнего дня меня уже произвели в друзья, спасибо и на том), – познакомься с моим...

Я смотрел на мерзавца, похитившего ее сердце, и не мог понять, что она в нем нашла. Здоровенный переросток с беспечными глазищами цвета орехового прутика, длинноногий и большелапый. Морда смазливая, возраст – года на четыре-пять старше меня. Однако при всем его превосходстве в росте, весе и возрасте я охотно схватился бы с ним за Ганиеду. Но состязание уже позади, награда досталась ему, мне оставалось лишь тупо улыбаться и беситься от зависти.

Эти мысли пронеслись в моей голове, прежде чем Ганиеда закончила:

– ...с моим братом Гвендолау.

Ее брат! Я готов был его расцеловать.

Какой красивый! Какой умный! Да чего же прекрасен мир, где есть такие люди! Он мигом вырос в моих глазах, и я с жаром стиснул его руки в старинном приветствии.

– Гвендолау, приветствую тебя как брата и друга.

Он весело улыбнулся.

– Твой слуга, Мирддин Вильт.

Он со смехом ткнул пальцем в край моего волчьего плаща.

Мерлин Дикий... от шутливого прозвища у меня по коже пробежал холодок. В нем слышался отзвук чего-то жуткого. Неприятное чувство пронеслось, как стрела в полночном лесу, и пропало, когда он похлопал меня по спине.

Ганиеда объяснила:

– Мерлин скоро едет на юг. Там его родичи. Он жил на севере с банши...

– Вот как? – Гвендолау оглядел меня с любопытством. – Это объясняет волчью шкуру. Но как же тебя не убили?

– Господь меня хранил, – отвечал я. – Со мной обошлись по-хорошему.

Гвендолау добродушно кивнул и повернулся к сестре:

– Дома отец?

– Уехал рано утром, обещал вернуться до заката. Велел, чтоб ты его подождал.

– Хм! – Он удивился, потом пожал плечами. – Ладно, ничего не поделаешь. Зато хоть отдохну до его приезда. Ну, всего тебе доброго, Мирддин. Пойду завалюсь в постель.

Он взял усталую лошадь под уздцы и повел через двор в конюшню.

– Далеко он ездил? – спросил я.

– Да. У нас на западной границе беспокойно. Гвендолау ездил предупредить тамошних жителей.

– А что за беспокойство?

– Разве они бывают разные?

– Ну, для набегов время уж больно позднее.

– Только не для скоттов. Они приходят через пролив – это занимает у них меньше дня – и проводят свои кожаные челны по Аннану в самый наш лес. И потом, им сподручнее грабить осенью, когда собран урожай.

Ее слова вернули меня в мир мечей и вечного противоборства. При мысли о жаркой крови на хладном железе меня передернуло. Я взглянул на озеро – в нем отражались синие небеса – и увидел могучего мужа в стальном боевом шлеме и нагрудном доспехе. Его горло пересекала черная рана.

Я узнал его, и меня опять передернуло.

– Если тебе холодно, пошли в дом.

– Нет, Ганиеда, не холодно. – Я тряхнул головой, чтоб прогнать тягостное видение. – Если ты проводишь меня до конюшен, я тронусь в путь.

Она нахмурилась, и в этот миг ей на щеку упала капля дождя. Она протянула руку – еще одна капля брызнула на ладонь.

– Дождь, – победно объявила она. – Под дождем ехать нельзя. И сегодня мы жарим вепря. Ты помог его довезти, так что теперь помогай есть.

По правде сказать, в небе висело лишь одно темное облачко, но мысль о холодной сырой дороге ничуть меня не манила. Ехать не хотелось, и я сдался на уговоры. Ганиеда потянула меня назад в дом завтракать мясной похлебкой, репой и овсяными лепешками.

Весь день она не отпускала меня от себя, развлекала играми и музыкой – в замке была шахматная доска с резными фигурками, а у Ганиеды – лира. И в шахматы, и на лире она играла прекрасно – словно нарочно, чтобы отвлечь меня от предстоящего пути.

День пронесся, как вспугнутый олень, и, когда я выглянул в дверь зала, небо на западе уже озарилось и солнце сквозь серые облака заливало янтарем вершины дальних холмов. «Ладно, – убеждал я себя, – пони нуждался в отдыхе. Хорошо, что мы задержались тут на денек. Но завтра с утра – в путь». Признаюсь, только увидев садящееся солнце, я понял, что из-за нерешительности потерял день. Верно, день был приятный, но все равно он потрачен впустую.

С заходом солнца вернулся король Кустеннин. Он, едва спрыгнув с лошади, бросился в зал, его волосы и плащ развевались за спиной. Ганиеда кинулась к нему, он сгреб ее в охапку и закружил.

Ясно, что он в ней души не чает, да и немудрено. Других женщин я в доме не видел, значит, дочь – единственная отрада короля. От одного ее вида он веселел, как от крепкого вина.

Мигом появился Гвендолау в малиновой шелковой рубахе с черным широким поясом. Штаны на нем были в сине-черную клетку, как и плащ на плече, заколотый большой витой пряжкой из серебра. Гривна на нем тоже была серебряная. Одним словом, королевский сын с головы до пят.

Ганиеда вернулась ко мне, а Гвендолау с отцом отошли обсудить дела. Некоторое время они серьезно переговаривались, хмуря брови и скрестив руки на груди, стоя в уголке у очага, где жарился, шипя и брызгая жиром, вепрь.

С появлением господина зал начал наполняться людьми. Многие из них приехали с Кустеннином, другие пришли на пир из поселка. Король и его сын прервали беседу, и Кустеннин вышел встречать гостей. Каждого он приветствовал отдельно, каждого ласково обнимал. “Вот человек, – подумал я, – который умеет любить друзей. Как же он относится к врагам?”

– Дело хуже, чем я думала, – тихонько поведала мне Ганиеда.

– Откуда ты знаешь? – Я смотрел, как король приветствует гостей, шутит, смеется, передает по кругу рога с медом: счастливый монарх встречает старых друзей, на челе его – ни тени заботы.

– Знаю, – прошептала Ганиеда. – Он ничего не рассказал мне и сразу заговорил с Гвендолау, даже не выпив кубка. Смотри, он и сейчас не прикасается к питью. Видишь – берет рог и передает дальше, не пригубив. Да, вести тревожные. Ночью будет военный совет.

Все было так, как она сказала. Вглядевшись внимательнее, я тоже различил среди гостей скрытый ток беспокойства. Люди говорили и смеялись, но слишком громко и нарочито.

Куда я влип? И вообще зачем я здесь?

И я задумался о том, что ждет меня далеко на юге. Нет, все-таки зря я задержался.

Но почему? Я пробыл в фейне Сокола три года и, хотя скучал по дому, никогда не чувствовал такой спешки. Впрочем, сейчас дело иное. Я задержался исключительно ради собственного удовольствия, потому что хотел быть рядом с Ганиедой. Да и она, не высказывая этого прямо, дала понять, что хочет, чтоб я остался.

Ах, Ганиеда, как же я все это помню!

Мы пировали в бревенчатом парадном покое, среди света и смеха; в чаду от жареного мяса блестели глаза и гривны, среди властителей Годдеу ходили по кругу окованные золотом рога, и те пили и пили, хотя их повелитель не прикоснулся к вину. После предупреждения Ганиеды я внимательно следил за происходящим, да и не я один. Гвендолау тоже следил – трезвый и настороженный – со своего места за высоким столом.

Когда с едой было покончено и вожди потребовали песню, Ганиеда взяла лиру и запела. Я удивился не тому, что она поет, потому что голос у ней был и впрямь красивый, но тому, что у богатого и Могущественных владыки нет барда, а то и двух. Да он мог бы держать полдюжины придворных певцов, чтобы те возносили ему хвалы и пели о мужестве его витязей.

Закончив петь, Ганиеда подошла ко мне и потянула меня за рукав.

– Идем.

– Я хочу видеть, что будет.

– Нас это не касается. Пошли. – Разумеется, она имела в виду, что не касается меня.

– Пожалуйста, – взмолился я, – давай выясним, что будет. Если на севере неспокойно, об этом стоит знать и моим родичам.

Она кивнула и села рядом со мной.

– Зрелище будет не из приятных. – Голос ее был жестким, как каменные плиты на полу.

Почти сразу Кустеннин поднялся и раскинул руки.

– Друзья и родичи! – воззвал он. – Вы пришли сегодня есть и пить за моим столом, и это славно. Король должен поддерживать свой народ, делиться с ним во дни мира, оберегать его во дни бедствий.

Те, кто сидел с ним рядом, одобрительно застучали по столу кубками и рукоятками кинжалов. Я заметил, что Гвендолау исчез из-за стола.

– Еще одно право короля – сурово расправляться с врагами. Наши отцы защищали свою землю и людей в тяжелые времена. Тот, кто попустил врагу вторгнуться в свой край, убивать его подданных, жечь их поля и добро, – не достоин своего имени.

– Верно! Верно! – закричали вожди.

– И всякий, кто обратился против сородичей, такой же враг, как морские волки на боевой ладье.

При этих словах зал смолк. Огонь трещал в очаге, за стенами выл ветер. Капкану оставалось только захлопнуться, но вожди еще не осознали этого.

– Лоетер! – вскричал король. – Так ли это?

Я стал искать глазами того, кого он назвал. Это оказалось нетрудно – после королевских слов вокруг него образовалась пустота.

– Так, повелитель, – отвечал Лоетер, узколицый верзила с брюхом, как у борова. Он беспокойно огляделся.

– Ну, Лоетер, как мы наказываем тех, кто предает собственных родичей?

Теперь все глаза смотрели на Лоетера. У того на лбу выступил пот.

– Мы лишаем их жизни, повелитель.

– Мы убиваем их, Лоетер, так?

– Да, повелитель.

Кустеннин мрачно кивнул и оглядел вождей.

– Вы слышали, этот человек сам изрек себе приговор. Да будет так.

– Что за безумие? – закричал Лоетер. Он вскочил, держась за рукоять кинжала. – Ты меня обвиняешь?

– Не я тебя обвинил, Лоетер. Ты сам себя обвинил.

– В чем? Я ничего не делал.

Кустеннин сверкнул глазами.

– Не делал? Тогда ответь, откуда золото на твоей руке?

– Оно мое, – огрызнулся Лоетер.

– Откуда оно взялось? – спросил Кустеннин. – Отвечай без утайки.

– Мне его подарили, повелитель.

– Верно, подарили. Его подарили тебе скотты! Те, что затаились у самой нашей границы, готовя новый набег.

В зале поднялся крик. Ганиеда вновь потянула меня к выходу.

– Идем.

Но было поздно. Лоетер увидел, что все против него, и, несмотря на хмель, решил сбежать, рассчитывая на поддержку друзей.

– Урбген! Гвис! Идемте, не слушайте эту ложь! – Он повернулся, вышел из-за стола и двинулся к дверям, но никто за ним не последовал.

– Ты продался скоттам, взял их золото в обмен на свое молчание. Твоя алчность навредила нам всем, Лоетер. Ты больше не имеешь права быть среди честных людей.

– Я им ничего не давал!

– Ты указал им, где высадиться! Укрыл под своим кровом! – взревел Кустеннин. – Дети спят сегодня без матерей, Лоетер. Жены оплакивают мужей. Догорают угли и остывает зола там, где был домашний очаг. Сколько еще людей погибнет из-за тебя?

– Это не я! – взвыл несчастный, бочком подбираясь к двери.

– Так кто ж? Отвечай мне, Лоетер!

– Да я и помыслить такого не мог, – заскулил он.

– Ты продал своих родичей, Лоетер. Те, о ком я обязан печься, лежат сегодня в темных покоях смерти. – Кустеннин воздел руку и указал на длинный кинжал за поясом у предателя. – Ты пойдешь за ними, Лоетер, так я говорю, и так будет, или я уже не король Годдеу.

Лоетер еще отступил к двери.

– Нет! Они только просили разрешения поохотиться! Клянусь! Я собирался отдать золото тебе...

– Довольно! Не унижайся дальше. – Кустеннин пошел к Лоетеру, сжимая в руке кинжал.

Тот метнулся к дверям. Там был Гвендолау с двумя псами и воины по обе стороны от него.

– Не убивайте меня! – завопил Лоетер. Он попятился к Кустеннину. – Умоляю, повелитель! Пощади!

– Твоя смерть будет легкой, чего не скажешь о тех, кто полег по твоей вине. Мне не хватит духу сотворить с тобой то, что делают с пленными скотты.

Лоетер дико взвизгнул, рухнул на колени перед королем и зарыдал. Все смотрели на них в гробовом молчании.

– Пощади меня, господин, пощади... Отправь в изгнание.

Кустеннин, казалось, задумался. Он взглянул на распростертого предателя, затем обернулся к собравшимся.

– Что скажете, братья? Пощадить его жалкую жизнь?

Он не успел договорить, как Лоетер вскочил. В руке его был кинжал. Сталь метнулась к королевской спине, но в это мгновение послышался громкий рык, и что-то черное молнией пронеслось по воздуху...

Лоетер лишь раз вскрикнул, прежде чем псы порвали ему горло.

Изменник рухнул на пол, но псы продолжали рвать тело, пока Гвендолау не оттащил их за ошейники. Кровь текла с их морд.

Кустеннин взглянул на растерзанный труп.

– Вот что принесло тебе твое золото, – печально произнес он. – Ответь мне, стоило ли оно того?

Он махнул рукой, и воины, стоявшие у дверей, вытащили тело из зала.

Я повернулся к Ганиеде, которая сидела рядом со мной. Глаза ее яростно сверкали в свете факелов.

– Он отделался легче, чем заслужил, – тихо сказала она и, повернувшись ко мне, добавила: – Так должно быть, Мирддин. Измену надо карать, иначе ты не король.

Глава 9

Гнусная история, – говорил Кустеннин, – и не при госте бы ей случиться. Извини, сынок, ничего нельзя было поделать.

– Я все понимаю, – отвечал я. – Тебе не за что просить извинения.

Великан медвежьей лапой хлопнул меня по спине.

– У тебя самого царская стать. Видна кровь. Правда, что ты в последние годы жил с Обитателями холмов?

– Правда.

– Как же так? – искренне подивился он. – Такой смышленый малец – и не придумал, как убежать?

– Я бы мог убежать, если б хотел. Но я решил остаться.

– Сам решил?

– Не сразу, – объяснил я, – но потом понял, что так нужно.

– Зачем?

Пришлось сознаться, что я и сейчас толком не знаю.

– Может быть, станет ясно потом. По крайней мере, я не жалею об этом времени. Я многому научился.

Он только потряс головой. В этом был весь Кустеннин – он понимал или все, или ничего. Он действовал прямо и без промедления – как в случае с предателем Лоетером. Он ценил народное уважение и во всем стремился его заслужить.

– Куда теперь, Мирддин? – спросил он. – Ганиеда сказала, ты рассчитываешь до зимы оказаться в Диведе.

– Там у меня друзья. Мои родичи живут еще дальше.

– Ты говорил. Путь неблизкий.

Я кивнул.

– Погода может испортиться в любой день, и зима застанет тебя в дороге.

– Тем больше причин скорей отправляться в путь, – отвечал я.

– И все же я просил бы тебя остаться. Перезимуй с нами, а весной в путь-дорожку.

Я не сомневался, что все это затеяла Ганиеда. Она не решилась просить меня сама и уговорила отца.

– И нам будет веселее. Вот увидишь, время пролетит незаметно, – продолжал он.

– Вы добры и щедры, мне жаль, что я вынужден отказаться.

– Ладно, сынок, раз ты решил, то езжай, не буду тебя переубеждать. Три года вдали от дома – немалый срок.

Он проводил меня до конюшни, приказал седлать моего пони и с сомнением оглядел низкорослого конягу.

– Крепкий-то он крепкий, да уж больно неказист для королевского сына. На моем быстрее доедешь.

Кустеннин махнул конюшему, чтоб привели одного из его скакунов.

– Да, ростом пони маловаты, – сказал я, – однако очень сильны и выносливы. Что ночью, что днем, они уверенно несут своих седоков, когда другим лошадям давно потребовался бы отдых. – Я похлопал по холке мохнатого маленького конька. – Спасибо, государь, но я поеду на своем пони.

– Как хочешь, – отвечал Кустеннин. – Просто я думал, если ты возьмешь моего коня, у тебя будет повод вернуться.

Я улыбнулся. Снова Ганиеда?

– Твое гостеприимство – вполне достаточный повод.

– Не говоря уже о моей дочери, – с улыбкой добавил он.

– Она и впрямь прекрасна, – сказал я. – А ее воспитание делает честь ее отцу.

В этот миг появилась сама Ганиеда и сразу увидела оседланную лошадь.

– Так ты уезжаешь!

– Да.

– Мерлин три года не был дома, – мягко заметил Кустеннин. – В плен попал еще мальчишкой, а теперь, можно сказать, взрослый мужчина. Пусть едет.

Она величаво приняла отказ, хотя я видел, что она расстроена.

– Ладно, но его нельзя отпускать одного. Пошли кого-нибудь провожатым.

Кустеннин задумался.

– Кого же ты посоветуешь?

– Пошли Гвендолау, – просто отвечала она, как будто ничего естественней и быть не могло. Они разговаривали, словно меня здесь нет, но сейчас Ганиеда обернулась ко мне:

– Мой брат не помешает тебе в дороге?

– Нет, конечно, – отвечал я, – но это не нужно. Я найду дорогу.

– А заодно и смерть в снегу, – сказала Ганиеда. – Или хуже – на острие разбойничьего копья.

Я рассмеялся.

– Пусть разбойники прежде меня поймают.

– А ты такой ловкий? Такой неуязвимый? – Она выгнула бровь и сложила руки на груди. Будь у меня Архимедов рычаг, я все равно не сдвинул бы ее с места.

Нет нужды говорить, что я тронулся позднее задуманного, зато с двумя спутниками. Гвендолау охотно согласился меня сопровождать, но сказал, что возьмет своего человека, Барама. «Чтоб не возвращаться в одиночку, если ты встретишь своих друзей».

Я не мог ничего возразить на это.

Лишний человек означал не только лучшую защиту, но и неизбежную задержку. Впрочем, к полудню провизию и фураж погрузили на вьючную лошадь, и мы покинули замок Кустеннина. Ганиеда стояла, выпрямившись, и не махала рукой, а просто не отводила взгляда, пока мы не скрылись из глаз.

Через два дня мы въехали на старую римскую дорогу над Ардериддом. Она шла прямо, как стрела. Если не считать густого боярышника и зарослей папоротника по обочинам, не было видно никаких признаков разрушения. Римляне строили на века, чтобы их труд пережил само время.

Тут мы двинулись поскорее, несмотря на начавшиеся ливневые дожди. Днем ехали под набухшим стальным небом, низвергавшим на нас потоки воды; ночью ледяной ветер качал деревья, и волки выли в холмах. Мы настолько вымокли и промерзли, что не согревались даже у костра.

Гвендолау оказался прекрасным спутником и поддерживал в нас дух, насколько позволяла непогода. Он распевал нелепейшие песенки и рассказывал длинные, неимоверно запутанные истории о своих охотничьих подвигах. Послушать его – так все зверье в лесах трепещет при одном его имени. Еще он поведал, что случилось в мире, пока я был у Подземных жителей. Мне он нравился, и я не жалел, что мы едем вместе.

Барам, напротив, был неразговорчив и сдержан. Он без лишних слов делал свое дело, уверенно правил лошадьми и следил за дорогой.

Ничто не ускользало от его внимания, хотя, если его не спрашивать, он оставлял свои наблюдения при себе. Часто, когда мне казалось, что он с головой ушел в свои мысли, лицо его расплывалось в улыбке в ответ на балагурство Гвендолау.

Вечером пятого дня мы были в Лугуваллии, который местные жители зовут Каерлигвалид, или, чаще, Каерлигал. Я предлагал проехать его быстрее и заночевать у дороги – очень уж не хотелось мешкать так близко от цели. Однако Гвендолау не пожелал об этом и слышать.

– Может, ты, Мирддин, и в силах ехать без остановки, как банши, а я нет. Если я не просохну, мои кости размякнут и превратятся в кашу. Шкура уже давно размокла. Мне нужно глотнуть теплого и забраться под крышу, с которой не льет всю ночь. Короче, заворачиваем в корчму.

Молчаливый Барам встал на его сторону, и мне оставалось лишь согласиться.

– Ладно, будь по-вашему. Но я здесь впервые. Корчму ищите сами.

– Положись на меня. – Гвендолау пришпорил лошадь, и мы галопом влетели в город. Наше появление вызвало у жителей интерес, впрочем, вполне доброжелательный. И вскоре Гвендолау, который убедил бы даже устрицу раскрыть перед ним свои створки, обзавелся полудюжиной друзей и добился того, чего хотел. Сказать по правде, путников здесь не видали давным-давно и любую новость ловили с открытым ртом.

Корчма оказалась старым строением в римском стиле с большой общей комнатой, маленькими спальнями и конюшнями, которые от дома отделял чисто выметенный двор – в прежние дни сановники редко приезжали верхом. И дом, и конюшни были сухие и чистые, корма для лошадей хватало.

Другими словами, место было теплое и уютное, пропахшее пивными и хлебными дрожжами. В очаге горели дрова, на вертеле жарилось мясо. Барам без единого слова шагнул к очагу, подтащил табурет и уселся, вытянув к огню длинные ноги.

– Теперь, когда казармы опустели, – сказал владелец, с любопытством глядя на нас, – мы редко видим новые лица.

Его собственное лицо было круглым и красным – он явно не отказывал себе в еде и питье.

– Казармы опустели? – удивился Гвендолау. – То-то я вижу: у ворот никого. Но вряд ли это давно.

– А я разве сказал, давно? Да будь я пиктом! Еще прошлым летом были полны-полнехоньки, да и начальства толклось, словно собак нерезаных. А теперь...

– Что стряслось? – спросил я.

Он оглядел меня, мою одежду – полагаю, за спиной он сложил пальцы от сглаза, – но отвечал напрямик:

– Ушли, все ушли. Разве я не это говорю? Все ушли.

– Куда? – спросил я.

Хозяин нахмурился и закрыл рот, но не успел я задать еще вопрос, как вмешался Гвендолау:

– Я слыхал, каерлигальское вино особенно хорошо в дождливую ночь. Ты, небось, и не наливал его с тех пор, как простился с легионерами?

– Вино? Где ж мне достать вина? – Он закатил глаза. – Ноу меня есть такое пиво, что вы про вино и думать забудете.

– Так тащи! – вскричал Гвендолау. Хозяин побежал за пивом, а Гвендолау сказал мне:

– Не стоит задавать слишком прямых вопросов. Мы, северяне, предпочитаем лучше узнать собеседника, прежде чем выкладывать все без утайки.

Появился хозяин с тремя кружками темного пенистого пива. Гвендолау одним глотком осушил полкружки, утер рот ладонью, причмокнул губами и сказал:

– А-ах, ну и пиво! Сам Гофаннон задохнулся бы от зависти. Решено, ночуем у тебя, если ты согласен.

Хозяин расплылся в улыбке.

– А куда вам еще податься? Да и у меня других постояльцев нет, так что мой дом – ваш дом. Кровати небольшие, но сухие. Меня зовут Каракат.

Барам опустил пустую кружку на стол.

– Хорошее пиво, – сказал он и вернулся на свое место у очага.

– Сухие! – воскликнул Гвендолау. – Слыхал, Мирддин Вильт? Сегодня ночуем в сухости.

– В долгой дороге забывается прелесть домашнего ночлега, – заметил хозяин. – Так мне по крайней мере говорили.

– Отнюдь, – отвечал Гвендолау. – Мы в пути семь ночей и семь дней, и все мои мысли – о миске горячей похлебки и теплом месте у очага.

Каракат подмигнул и сказал доверительно:

– Женщин у меня нет, но если вы пожелаете...

– Спасибо, – отвечал Гвендолау, – но сегодня я устал как собака, и женщинам мало будет от меня радости. Мы в седле с первых лучей солнца.

Хозяин выразил сочувствие.

– Время для путешествий неподходящее. Я сам, если бы тронулся в путь, то лишь по великой нужде.

«Тебя и впрямь нелегко было бы оторвать от пивной бочки», – подумал я. Вслух же сказал:

– Мы не по своей охоте. Надо думать, легионеры тоже уходили без радости.

Хозяин хитро подмигнул.

– Верно сказано. Уж сколько слез было пролито! Улицы затопило слезами – женщины провожали мужей и возлюбленных.

– Жалко оставлять друзей и близких, –_f заметил Гвендолау, – но, думаю, они скоро вернутся. Они всегда возвращаются.

– Только не в этот раз. – Хозяин печально покачал головой. – Нет. Это все император...

– У Грациана своих дел невпроворот, так что... – начал Гвендолау.

– Я разве сказал «Грациан»? Или «Валентиниан»? – фыркнул Каракат. – Я знаю одного императора – Магна Максима!

– Максима! – Гвендолау выпрямился от изумления.

– Его самого, – улыбнулся хозяин, гордый своей осведомленностью. – В прошлом году об эту же пору он объявил себя императором. Теперь, клянусь Цезарем, нас перестанут ущемлять. Давно пора было.

Так вот о чем рассказывали мне голоса! При поддержке верных легионов Максим провозгласил себя императором Западной Римской империи и забрал с севера войска. Причина может быть только одна – он должен высадиться в Галлии, чтобы разбить Грациана. Иначе ему не удержаться.

Мне стало жутко. Легионы ушли...

– Вот увидишь, они вернутся, – повторил Гвендолау.

Хозяин фыркнул и пожал плечами.

– Да хоть бы вовсе не возвращались, лишь бы пикты нас не трогали. Мы такие стены не для собственной прихоти завели.

Раскатистый храп Барама положил конец разговору.

– Я вас накормлю, судари, чтобы вы могли идти спать, – сказал Каракат, торопливо направляясь в кухню.

– Еда и сон. – Гвендолау счастливо зевнул. – В дождливую ночь нет ничего лучше. Похоже, Барам не стал нас дожидаться.

Мы ели замечательно вкусную говяжью ляжку. Я три года не пробовал говядины и почти забыл вкус хорошо прожаренного мяса. Кроме того, Каракат принес репу, сыр, хлеб и еще темного пива из своего погреба. После еды сразу потянуло в сон – нас проводили к чистым соломенным лежанкам, мы расстелили на них плащи, устроились поудобнее и крепко проспали до утра.

Проснулись мы с птицами и увидели, что кони уже оседланы. Радушный хозяин дал нам в дорогу ржаных хлебцев и проводил в путь, заручившись обещанием останавливаться только у него, если будем в Каерлигале.

– Помните Караката! – кричал он вслед. – Лучший постоялый двор во всей Британии! Помните меня!

Утро на удивление выдалось без дождя. Барам первым выехал в ворота, я пристроился сзади. Кроме нас Каерлигал покидали другие путники – купец и его слуги, и Гвендолау подъехал к ним обменяться новостями. Я грыз хлеб и обдумывал услышанное вчера.

Итак, Максим провозгласил себя императором (или его провозгласили легионы) и теперь забрал свое войско в Галлию – забрал наше войско в Галлию. Популярное решение, судя по всему. Вот и Каракат его одобряет. Оно будет по душе многим, кто считает, что наши подати уходят неведомо на что. Да, популярное. Но губительное.

Я помнил Максима. Помнил и другое – как я почувствовал тогда, что больше его не увижу. Он отважный человек, бесстрашный военачальник. Долгие годы военной службы многому его научили. На поле брани хладнокровие ему не изменит. Легионеры боготворят его. Без сомнения, они пойдут с ним до самого Рима и дальше.

Разумеется, есть надежда, что император Максим сделает для нас в Галлии больше, чем военный наместник Максим мог сделать в Британии, и что замирение далеких варваров подарит мир Острову Могущественных. Слабая надежда, но и ее не стоит отвергать. Если кто и способен на такие свершения, то это Максим.

Сухая погода держалась. Дорога шла вверх, к горам, уже накинувшим зимние снеговые покровы. Мы, не теряя времени, двигались на юг.

Несколько ночей подряд мы вставали на ночлег вместе с попутчиками – купцом и его слугами. Он торговал по ту сторону Вала, на западе и на востоке, а с приближением зимы заторопился назад в Лондон. Как выяснилось, он, по купеческому обыкновению, много разъезжал и торговал со всяким, кто мог предложить золото или серебро и при этом не спрашивал у них, откуда это богатство и как оно добыто. Соответственно он вел дела с пиктами, скоттами, саксами и бриттами, не делая между ними различий.

Это был приятный, общительный человек по имени Обрик, он вступал в пожилой возраст с тем спокойствием, какое дает богатство. Он знал свое дело, и рассказы его внушали доверие, потому что не отдавали бахвальством и пустозвонством. Больше того, в этот год он торговал по обе стороны Вала и хорошо знал, какие войска ушли.

– Я их видел, – говорил Обрик, шевеля палкой угли в костре. Вид у него был невеселый. – В Галлии дела плохи. Грациан долго не продержится, а саксы и англы уважают одну силу... силу и острие меча, да и то не всегда.

Гвендолау долго обдумывал его слова, потом спросил:

– Сколько он взял с собой войска?

Обрик покачал головой.

– Довольно... даже слишком. Весь гарнизон Каерсегойнта, войска из Эборака и Города Легионов на юге. Семь тысяч, а то и больше. Слишком много, как я сказал.

– Ты говоришь, что видел, как они уходили, – спросил я. – Как же так получилось?

– Я не глух и не слеп. – Он пожал плечами, потом улыбнулся. – И сплю вполглаза. Но в любом случае это не тайна. Почти все, с кем я имел дело, рвались в Галлию. Их мысли были полны грядущей добычей – кому-то мерещились чины, кому-то золото. Они и покупали: подарки своим женщинам, всякую мелочь в дорогу. Я и прежде видал, как они уходят, – это всегда одинаково. И уж будьте уверены, пикты проведали об этом. Уж не знаю, откуда – я им не говорил, – но проведали.

– И что они?

– Кто знает?

– Но они осмелеют?

– Они и без того всегда готовы напасть. – Обрик потыкал палкой в огонь. – Однако, когда я сказал вам, что больше не поеду так далеко на север, я говорил правду. Вот я в этом году и задержался подольше. Нет, больше я сюда не вернусь.

Максим переправился в Галлию, забрав войска, и врагу это известно. Даже в лучшие времена только легионы и сдерживали пиктов, а сейчас время отнюдь не лучшее. Гвендолау знал это не хуже меня. Осознав, чем это чревато, он помрачнел лицом.

– Как ты можешь с ними торговать? – со злобой спросил он и, переломив палку, швырнул ее в костер. – Ты же знаешь, какие они.

Обрику такие слова были не внове. Он смиренно улыбнулся.

– Они люди. У них есть нужды. Я продаю товар тем, кто готов его купить. Не дело купца решать, кто друг, а кто враг. Половина племен на этом паршивом острове воюет с другой половиной. Союзы заключаются и расторгаются по два раза на дню.

– Вот насадят твою голову на кол, а шкуру прибьют к воротам, тогда узнаешь, кто тебе друг.

– Если они убьют меня, то уничтожат единственный источник соли, меди и тканей. Живой я гораздо нужнее. – Он похлопал рукой по кожаной мошне на боку. – Серебро есть серебро, золото есть золото. Я продаю тому, кто готов купить.

Гвендолау эти слова не убедили, но вслух он ничего не сказал.

– Я долго был на севере, – сказал я, – и с благодарностью выслушал бы новости с юга.

Обрик прикусил губу и поворошил уголья в костре.

– Ну, юг, как всегда. Здоровый. Сильный. Были, конечно, набеги, без них никогда не обходится. – Он помолчал, припоминая, потом сказал: – В прошлом году в Лондоне собирался совет – несколько королей, лордов и магистров съехались обсудить свои проблемы. Их принял правитель и викарий, хотя тот давно выжил из ума и, говорят, все время спит.

– Что-нибудь решили?

Обрик хохотнул и помотал головой.

– Решить-то решили!

– Так что же?

– Что хорошо бы Рим присылал больше денег на содержание войск, а император сам приехал взглянуть, как тут плохо и опасно, людей бы нам побольше и оружия, да еще новых сторожевых башен на юго-восточном побережье, да восстановить укрепления вдоль Вала, да построить боевые корабли... Короче, вот бы с неба год и один день сыпались динарии. – Торговец вздохнул. – Дни Рима миновали. Не жди помощи с Востока, сынок, наша Мать-Империя нас больше не любит.

На третий день мы въехали в Мамикий, заброшенный поселок на развилке дорог. Одна вела на запад в Дэву, другая изгибалась на юго– восток к Лондону. Здесь мы простились с купцом Обриком и направились в Гвинедд.

Мы должны были добраться за шесть дней, но ехали много дольше, и то диво, что доехали, а не сгинули в горах под ледяными ливнями. Однако спутники мои не проронили ни слова жалобы. Спасибо им. Хотя со мной их послала Ганиеда, я все равно считал себя в ответе за их жизнь и здоровье.

В Дэве, бывшем северном Городе Легиона, мы спросили о моих родичах. Никто не слышал о пропавшем мальчике или о том, чтобы его искали. Мы купили еды и продолжили путь в горы, забирая на юг к Диганви и Каерсегойнту. Так было дальше от Ир Виддфа, зато дорога лучше, и по пути можно было заглядывать в извилистые лощины и балки.