Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Постепенно сожаление переросло из простой печали в черную ненависть к сгубившей его Моргане.

Меня приводило в ярость, что она живет и дышит воздухом этого мира, в то время как Талиесин и много других прекрасных людей его покинули.

И мне пришло в голову убить ее. Я даже решал, как это осуществить. Еще до конца весны я продумал все детали убийства. В душе я убивал ее великое множество раз.

Я не страшился исполнить свой замысел. Наверное, я отыскал бы ее и уничтожил. Однако мы редко бываем предоставлены сами себе. Господь смотрит за всеми, не давая нам надолго отойти. Думаю, если б не это, томиться бы мне вместе с Морганой в смрадной адской темнице.

А случилось вот что.

На Холм святилища пришла женщина, маявшаяся от недуга в костях: они стали хрупкими, как прутики, легко ломались и потом долго не срастались. Дошло до того, что малейший удар приводил к болезненной шишке, которая не проходила неделями. Она сильно страдала от своей хвори, постоянно мучилась, то ходила с рукой в лубке, то ковыляла на костылях.

Она убедила родичей отвести ее в Святилище, потому что слышала о здешних монахах-врачевателях, а точнее – о тех чудесных исцелениях, которые совершила Харита. И вот с простодушной верой она пришла лечиться.

Харита уже заметила мою растущую тоску и, думаю, встревожилась. Она пыталась со мной говорить, но я уже не воспринимал слов. В тот день, когда пришла эта женщина, Харита взяла меня с собой. Я был в полном помрачении чувств и пошел с ней в Святилище, потому что мне было безразлично, куда идти.

Женщина, не молодая, но и не старая, была в залатанном, обтрепанном по подолу, но чисто выстиранном зеленом наряде. Она улыбнулась Харите, когда та вошла в комнату, отведенную монахами для больных. Были здесь и другие страждущие, между ними ходили монахи в серых одеждах. С холма, словно сладостный дождь, доносилось пение псалмов.

– Как тебя зовут? – ласково спросила Харита, садясь на табурет рядом с лежанкой женщины.

– Уисна, – отвечала та, с трудом выдавливая улыбку.

– Можно взглянуть на твои руки, Уисна? – Харита взяла пальцы женщины в свои. От природы тонкие и длинные, они были изуродованы страшными багровыми синяками. Харита легонько потрогала их, и женщина скривилась от боли: я понял, что даже мягкие прикосновения мучительны.

– Вы сможете мне помочь? – тихонько спросила Уисна.

К моему изумлению Харита ответила:

– Да, я тебе помогу.

Как же так? Не знай я свою мать, я бы подумал, что она бездумно сулит невозможное. Однако она добавила:

– Бог, покровительствующий этому месту, помогает всем, кто призывает Его имя.

– Так скажи это имя, чтобы и я могла его призвать.

Глядя прямо в страдающие глаза женщины, Харита ответила:

– Имя Его Иисус, Царь Света и Любви, Всесильный и Всемогущий, Царь Небесный. Он Сын Благого Бога, Бессмертного.

Того, что случилось дальше, не ожидал никто. Не успела Харита договорить, как женщина рывком запрокинула голову, из глотки ее вырвался крик нестерпимой муки. Тело застыло, жилы на шее и руках напряглись и выступили наружу. Она рухнула на лежанку и забилась в корчах.

Харита вскочила с табурета, я рванулся вперед. Она удержала меня, сказав:

– Не подходи ближе. В ней бес.

Тело на лежанке захохотало – у меня мороз пробежал по коже.

– Ты не сумеешь помочь этой сучьей потаскухе! – хрипло выкликала женщина. – Она моя! Тронь только, и я ее убью!

Монахи подбежали к Харите и быстро посовещались. Один из них выбежал из комнаты. Через несколько мгновений он вернулся, неся деревянное распятие и сосуд с елеем. Тем временем женщина билась и с такой силой молотила руками и ногами, что я испугался, как бы она не покалечилась. Безумный хохот не смолкал ни на минуту.

Подошел монах с крестом и елеем, но Харита остановила его такими словами:

– Я могу это сделать, но мне нужна помощь. Пойди, скажи братьям в Святилище, пусть поддержат нас молитвой.

Монах снова выбежал вон, а Харита обратилась к тем, кто был ближе:

– Держите ее, чтобы она себя не изувечила.

Монахи встали на колени возле лежанки, и ласково, но крепко взяли несчастную за руки и за ноги. Харита, держа крест и сосуд с елеем, опустилась рядом. .

– Именем Иисуса Христа, Сына Бога Живого, заклинаю тебя, нечистый дух, и приказываю тебе выйти из этой женщины.

Несчастная забилась в сильнейших судорогах, все ее тело сотрясалось, вскидываясь над лежанкой, несмотря на все усилия монахов. Жуткий, словно бы приглушенный расстоянием хохот рвался из ее глотки.

– И-И-С-С-С-У-У-С! – прошипела она, мерзко кривясь, и следом изрыгнула омерзительное ругательство.

Монахи в ужасе отпрянули. Однако Харита и бровью не повела. Она крепко держала крест.

– Молчи! – приказала она. – Не смей хулить Его святое имя!

Лицо женщины скривила гнусная гримаса.

– Молю, не серчай на меня, – взмолился бес. – Прекрасная госпожа, не надо на меня серчать.

– Именем Иисуса приказываю тебе замолкнуть! – повторила Харита.

Женщина забилась, живот ее вздулся, она раскинула бледные ноги и выпустила зловонные ветры; потом плюнула – слюна была желтой от гноя.

В дверях показался настоятель Элфодд. Он перекрестился и вошел в комнату.

– Брат Бирин сказал мне идти прямо сюда, – прошептал он, наклоняясь над Харитой. – Что надо делать?

– Я приказала ему молчать, – ответила Харита, – но он упорен. Изгнать его будет трудно.

– Давай я, – предложил Элфодд.

– Нет. – Харита с улыбкой коснулась его руки. – Я начала, я и закончу. Это моя подопечная.

– Хорошо, но я буду с тобой рядом. – Он кивнул монахам, они встали на колени и запели молитву.

Женщина лежала неподвижно, дыша по-собачьи. При виде настоятеля глаза ее округлились, она завизжала и снова плюнула едкой слюной. Пальцы ее скрючились и потянулись к нему, а рот принялся изрыгать безмолвные проклятия.

Харита, держа перед собой крест, вновь опустилась на колени. Я дивился ее выдержке; она была так спокойна, так уверена в себе.

– Уисна, – ласково сказала она, – сейчас я тебе помогу. – Она улыбнулась, и в улыбке ее были красота и надежда. Думаю, такая улыбка способна исцелить любую болезнь. – Возрадуйся! Богу угодно исцелить тебя сегодня, дщерь.

Бедная У иена закатила глаза. Изо рта у нее пошли гной и желчь, она начала давиться.

Настоятель наклонился и приподнял ей голову. Она вырвала руку и с такой силой хлестнула Элфодда по щеке, что тот отлетел к стене. Монахи запели громче.

– Я цел. – Элфодд, потирая челюсть, вернулся на свое место. – Продолжай.

– Именем Бога Всевышнего, Господа и Творца всего сущего, видимого и невидимого, а также именем Сына Его, Иисуса Христа, Возлюбленного Друга и Спасителя людей, заклинаю тебя, нечистый: выйди из этой женщины и больше ее не мучь.

Харита поднесла крест к самому лицу Уисны. Та отпрянула, по лицу ее волнами пробегали страх и торжество.

– Именем Христа, изыди! – вскричала Харита.

Женщина издала мучительный вопль. Казалось, солнце померкло, в комнате сделалось холодно, в окно ворвался пронизывающий ветер. Невидимый воздушный ток пронесся по кругу раз, другой, третий и, сбросив с крыши солому, унесся в чистое небо.

Уисна лежала, как мертвая. Она обмякла и казалась бездыханной, лицо ее было серым. Харита положила деревянное распятие ей на грудь и, взяв ее бледные руки в свои, принялась очень ласково их растирать. Настоятель Элфодд поднял сосуд и, с молитвой омочив палец в елее, помазал голову женщины.

Теперь Харита и Элфодд вместе молились над Уисной, прося Иисуса Христа простить ей грехи, исцелить ее душу и тело, принять ее в Царствие Небесное. Все было очень просто. Когда они закончили, Элфодд сказал:

– Проснись, сестра, ты исцелилась.

Уисна приподняла дрожащие ресницы и удивленно взглянула на склонившихся над ней монаха и Хариту.

– Что со мной?

– Ты спасена, – отвечал настоятель Элфодд. – И выздоровела.

Уисна медленно села. Она подняла руки и в священном ужасе раскрыла рот. Страшные синяки исчезли, кожа стала белой и гладкой. Она приподняла подол одеяния: синеватые ноги стали крепкими и здоровыми, криво сросшаяся после перелома кость распрямилась, словно ничего и не было.

– Ой! Ой! – Уисна с криком бросилась обнимать Хариту. Слезы струились по ее лицу.

Монахи громко славили Бога. Настоятель Элфодд обнял женщину, а колокол в Святилище затрезвонил, как сумасшедший, словно не в силах больше молчать. Комната наполнилась монахами – все прибежали разделить радость чуда.

– Живи в вере, сестра, – ласково напутствовал Элфодд. – Отвергни грех, Уисна, веруй во Христа – твоего Спасителя и на Него одного полагайся. Наполнись Богом и Его Святым Духом, чтобы бес не вернулся и не привел с собой семерых других.

А я... я внезапно почувствовал, что задыхаюсь, как будто стены надвигаются на меня. Я больше не мог здесь находиться. Звуки благодарственных молитв звенели в моих ушах, и я сбежал, хватая ртом воздух, как при удушье.

Харита отыскала меня позднее, когда я сидел в тростниках у подножия Тора, болтая ногами в воде. Солнце садилось. Она подошла и тихо присела рядом, положив ладонь мне на плечо.

– Я видела, как ты выбежал из комнаты для больных, – тихо сказала она.

Я горестно тряхнул головой.

– Прости, мама, я больше не мог там оставаться, мне надо было выбраться наружу.

– Что стряслось, соколик мой?

Я взглянул на нее сквозь пелену слез.

– Я боялся, – вырвалось с рыданиями. – Я боялся... и, ой, мама, я не сумел... я не сумел...

Харита нежно обхватила меня руками и долго держала, медленно, ласково укачивая.

– Скажи, сынок, чего ты не сумел? – спросила она наконец.

– Столько всего, – отвечал я после долгого молчания, – столько всего я должен был совершить. А я ничего не сделал. Я не исполнил долг, завещанный мне при рождении. Я сбился с пути, я забрел в сторону, мама, я растратил себя на пустые цели... и все потому, что боялся.

– Кого ж ты боялся?

Я еле заставил себя выговорить это имя. Однако, зажмурившись, я все-таки выдавил:

– Моргану.

Харита долго не отвечала. Она молчала так долго, что я поглядел ей в лицо и увидел, что она закрыла глаза и из-под ресниц ее текут слезы.

– Мама?

Она мужественно улыбнулась.

– Я думала, что освободилась от нее. Теперь я знаю, что этому не бывать. Однако ее власть простирается только на этот мир.

– Знаю. По крайней мере, сегодня мне об этом напомнили... та несчастная.

– Уисна здорова, Мерлин. Господь ее исцелил.

– Много таких, как она?

– Да. – Харита вздохнула, глядя через озеро на Тор, – и становится все больше. За зиму она третья. Настоятель Элфодд говорит, что в других местах то же самое. Он беседовал с епископом – толкуют о поветрии.

Я сморгнул.

– Поветрие одержимости?

– Епископ Тейло говорит, что этого следовало ожидать. Царствие Божие распространяется, и враг рода человеческого ярится. Лукавый не хочет, чтоб мы ведали о Боге, ибо, пока мы не ведаем, мы бессильны. – Она вновь улыбнулась. – Однако, как ты видел сегодня, мы далеко не бессильны.

Я вспомнил тот день на вершине горы в Калиддоне и содрогнулся. Нашествие бесов – страшно даже подумать. И все же, верно, Господь наш в Своей милости куда сильнее врага и всех его злых козней.

Вот что я увидел в тот день в Святилище и какой получил урок – точнее, укор – и строгое напоминание, что страшиться не надо. Моргане можно противостоять, Моргану можно победить. Сказать по правде, упрек этот был горек, ибо гнет несделанного пригибал меня к земле.

О, да! Сколько всего не выполнено, сколько времени и усилий растрачено понапрасну! Варвары по-прежнему осаждают нас со всех сторон, удельные князьки, как и раньше, борются за власть, дары цивилизации изглаживаются из памяти народа... Царство Лета ничуть не ближе к яви.

Моргана ли в том виновата? Только отчасти.

Да, Моргана и тот, кому она служит. И еще моя собственная слепота или маловерие, что порою одно и то же. Вновь и вновь передо мной открывались возможности, которые я упускал. Вновь и вновь я медлил, когда мог действовать решительнее. Почему? Почему я так поступал?

Сердце человека – вечная загадка для него самого. Что с того? Необязательно вечно влачить невежество и позор. Я могу изменить себя. Зная, что к чему, я могу выбрать лучший путь.

– О чем ты задумался, Мерлин? – спросила Харита некоторое время спустя.

– О моей битве. Слишком долго я от нее уклонялся.

– Что ты намерен сделать?

Я покачал головой.

– Пока не знаю, но скоро мне укажут. А покуда я буду ждать и готовиться. Останусь здесь, в Инис Аваллахе, буду укреплять себя молитвой и размышлениями о Господе.

Харита снова обняла меня и поцеловала в лоб.

– Соколик мой, прощай себя, как тебя простили. Ты не грешнее остальных.

И с этими словами она меня оставила. Однако я и впрямь почувствовал себя прощенным. Я молился: «Великий Свет, спасибо, что разбудил меня от долгого себялюбивого сна. Веди меня, мой Царь. Я готов следовать за Тобой».

Через день после этого разговора вернулся Аваллах. Среди новостей, которые он привез, были и хорошие, и дурные. Белину стало лучше, однако болезнь его неисцелима, и он не надеется дожить до Самайна. Впрочем, он, кажется, спокоен и обрадовался Аваллаху. Братья примирились, и Аваллах услышал от Белина, что тот знает о Моргане.

– Рассказывать почти нечего, – сказал мне Аваллах, – но и то, что известно, тревожит. Король Лот умер, Моргана покинула Оркады. Куда она направилась – неизвестно. Белин ждал ее в Ллионесс весной, однако от нее до сих пор ни слуху ни духу.

– Лот умер? – задумчиво переспросил я. – Значит, ей достанутся два трона.

Трон Белина и трон Лота. Оба перейдут к кому-то из сыновей Морганы. Два королевства достанутся Царице Воздуха и Мрака, как люди на Инисоедд Эрх, Острове Страха, начали называть Моргану. Два королевства – одно на севере, другое на юге – в ее власти. Однако влияние Морганы простиралось куда дальше, о чем мне вскорости предстояло узнать.

Тремя днями позже в Инис Аваллах пришла весть, что Утер мертв.

Удивительное дело – два года пролетели в чертогах Короля– Рыбака, а я и не заметил. Поглощенный ненавистью и отчаянием, я не видел ничего вокруг – не видел, как весна сменяется летом, а лето осенью, как медленно идет отмеренным курсом Земля.

И вот Утера не стало.

Роду Константина не суждено было процветание. Каждый из его сыновей в свой черед всходил на престол, и каждый, подобно отцу, гибнул во цвете лет.

Говорят, его тоже отравили: один из преданных слуг Горласа, винивший Утера в смерти своего господина, подмешал ему яд в вино. Многие в это поверили, хотя были толки и о загадочной болезни: Утер всю зиму мучился неведомой хворью. Я собрал пожитки и отправился в путь.

– Прощай, соколик! – крикнула Харита, махая мне вслед. – Мы поддержим тебя в твоей битве.

Она была, разумеется, права. Битва моя, так долго откладываемая, наконец-то близилась.

Пеллеаса я отправил вперед себя в Лондон, а сам как можно быстрее направился в Тинтагиль, молясь, чтобы не опоздать. Однако теперь я думал не об Утере: мне надо было увидеть Игерну и забрать меч. Дело в том, что по стране прокатилась весть: британские короли съезжаются в Лондон, чтобы из своего числа выбрать нового Верховного владыку. Мне нужно было поспеть к этому событию.

Игерна приняла меня с радостью. Он мужественно перенесла утрату, но устала и нуждалась в человеке, который разделил бы ее горе. Утера не любили, и сейчас, кроме нее, никто о нем не скорбел. Его свершения на благо Британии – блестящие победы, яростные сражения – уже забылись. Помнили одно: Утер убил Горласа, чтобы взять в жены Игерну. Лишь одно сохранила о нем народная память, да и то было ложью.

Я нашел дважды вдовую королеву на городской стене. Она смотрела на море, волосы ее струились на ветру. В свете заката она казалось одновременно хрупкой и на удивление сильной: хрупкой, как печаль, и сильной, как любовь. Она полуобернулась на звук моих шагов, улыбнулась и протянула ко мне руки.

– Мирддин, это ты. Здравствуй, дорогой друг.

– Я выехал, как только услышал весть, моя королева, – сказал я, беря ее за руки. Пальцы ее были холодны, хотя вечернее солнце на стене припекало. Она робко шагнула ближе, заключила меня в целомудренное объятье и холодными губами коснулась моей щеки. Я задержал ее на мгновение, прекрасно понимая, что молодой женщине нужна утешительная ласка.

– Посидишь со мной немного? – спросила она, отступая на шаг и вновь превращаясь в королеву.

– Как пожелаешь.

Мы прошли по стене к серому камню, выступающему из парапета. Она села и рукой указала мне место рядом с собой.

– Все случилось так быстро, – начала она печально и медленно. – На охоте он почувствовал недомогание. В ту весну ему часто бывало нехорошо, я не придала этому большого значения. Он лег и ночью проснулся в лихорадке. Весь следующий день он провел в постели, что было не в его правилах. Я дважды к нему заходила, но он ни на что не жаловался. Я ждала его к ужину и, когда он не пришел, поднялась в его комнату.

Она крепко сжала мне руку.

– Мирддин, он сидел в кресле... такой холодный... мертвый...

– Мне очень жаль, Игерна.

Она словно не слышала.

– Что странно: возле него были щит и знамя, а на груди – кожаный доспех. На коленях лежал меч, словно он собирался сразиться с врагом. – Королева опустила голову и вздохнула. – Больше я с ним не говорила. Не сказала, что люблю его – так хотела сказать, и вот теперь поздно. Мирддин, почему все в этой жизни приходит с опозданием?

Плеск волн о подножие мыса и крики чаек навевали невыразимую тоску. Я обнял Игерну за плечи. Мы сидели рядом на солнце, слушали чаек и волны, черпая утешение в том, что есть с кем разделить горе.

Солнце скрылось за облаком, сразу похолодало.

– Где его похоронили? – спросил я, когда мы встали и направились к спуску со стены.

Она ответила не сразу, а когда заговорила, в голосе ее звучало торжество:

– Рядом с Аврелием.

Молодец, она сделала, что могла, для памяти Утера. Конечно, им надлежало лежать вместе, но Игерна еще и хотела им равной славы. Она похоронила любимого мужа рядом с тем, кого любил народ.

Когда мы подошли к покоям, она повернулась ко мне, взяла меня за локоть и сказала:

– Я ношу под сердцем его дитя.

– Кто-нибудь знает об этом?

– Моя служанка. Она поклялась молчать.

– Смотри, чтоб она сдержала слово.

Игерна кивнула. Она все поняла.

– Будет война?

– Возможно. Да, вероятно.

– Ясно, – рассеянно отвечала она. Я видел, что ее заботит еще какая-то мысль. Она старательно выбирала слова. Я не торопил.

Внизу билось о камни море, тревожное, как сердце Игерны. Я чувствовал ее беспокойство, но все равно ждал.

– Мирддин, – с трудом выговорила она наконец. – Теперь, когда Утера нет... – Слова никак ей не давались. – Теперь, когда король нас покинул, может быть, уже не...

– Да?

Она сжала мне руку и взглянула на меня с мольбой, словно в моей власти было исполнить ее сокровеннейшее желание.

– Ребенок... мой сын... Прошу, Мирддин, скажи, где он? Он жив? За ним можно послать?

– Нет, Игерна, нельзя.

– Однако теперь, когда Утер...

Я мягко покачал головой.

– Опасность меньше не стала; собственно, со смертью Утера она лишь возросла. Покуда ты не разрешилась его ребенком, сын Аврелия – единственный наследник.

Игерна опустила голову. Как любая мать, она много думала о ребенке.

– Можно его навестить?

– Думаю, это неразумно, – сказал я. – Прости. Мне очень жаль.

– Только взглянуть на него...

– Ладно, – сдался я, – это можно будет устроить. Но не сейчас. Артура нужно...

– Артур... – прошептала она, – вот как ты его назвал.

– Да. Пойми, пожалуйста, я не стал бы называть его сам, но Утер ничего не сказал. Надеюсь, тебе нравится.

– Хорошее имя. Мне кажется, в нем есть сила. – Она грустно улыбнулась, повторяя имя про себя. – Спасибо тебе.

– Я забрал у тебя дитя, госпожа моя, а ты меня благодаришь. Ты и впрямь удивительная женщина, Игерна.

Она всмотрелась мне в лицо и, похоже, нашла то, что искала.

– Ты добрый, Мирддин. Ты всегда держался со мной, как с равной. Я сделаю все, что ты мне велишь.

– Сейчас ничего не надо. Потом, когда решат, кому быть королем... Ладно, завтрашние заботы мы оставим на завтра.

В ее улыбке ясно выразилось облегчение. Мы вошли в дом и заговорили о другом. Пообедали с удовольствием, спать ушли рано. На следующий день я попросил у нее меч и одно из знамен с драконом, которого Утер объявил знаком верховной власти.

Игерна отдала их мне с такими словами:

– Дунаут был здесь и просил меч. Я не отдала. Сказала, его погребли вместе с Утером. – Она замолкла и виновато улыбнулась. – Я не стыжусь, что солгала.

– Хорошо, что ты не отдала ему меч, – сказал я. – Думаю, его нелегко было бы вернуть. И, боюсь, Дунаут еще посягнет на этот клинок.

– Прощай, Мирддин Эмрис. Если не забудешь, пришли весточку – мне бы хотелось знать, что было на выборах короля.

– Прощай, Игерна. Когда все закончится, я, если смогу, приеду и расскажу сам.

Несколько дней спустя я свернул на равнину над Сорвиодуном и Хороводом Великанов – великим и священным кольцом камней, которое местные жители называют Висячими камнями, поскольку при определенном освещении кажется, что они парят над землей.

Хоровод Великанов стоит на вершине большого пологого холма. Рядом не было ни души, да я и не рассчитывал никого здесь встретить. Люди старались по возможности обходить стороной холодное, огромное, загадочное кольцо. Оно напоминало им, что есть на земле тайны, которые так и останутся для них неразгаданными, что чудеса древности выше их понимания, что там, где живут они, некогда обитала высшая раса и что сами они со временем сгинут, как сгинули строители каменных колец и курганов, что жизнь в этом земном мире скоротечна.

Поблизости паслось стадо коров, в заросшем рву, окружавшем камни, щипали траву овцы. Я проехал между камнями в кольцо и спешился. Здесь мне предстали два одинаковых холмика – один свежий, другой покрытый недавно скошенной травой.

Ветер стонал в Висячих Камнях, и блеяние овец казалось бестелесными голосами тех, кто лежит в земляных домовинах неподалеку от кольца. В белом пустом небе плыли на безмолвных крылах черные вороны. Чудилось, что правы Обитатели холмов и кольцом отмечено место соприкосновения двух миров.

Вот и хорошо, что здесь, где встречаются миры, похоронены царственные братья – навеки вместе. Утер теперь никогда не покинет брата, Аврелий никогда не останется без братней защиты. Никто их больше не разделит.

При виде недавно насыпанного кургана я рухнул на колени. И запел:

 
 Я сидел на заре, дремал в лиловой тени;
Я был крепостною стеной под стопой императоров,
Облаченьем на раменах двух королей отважных,
Сияющим следом двух копий, летящих с небес.
В Анноне продолжится битва,
Златыми деяньями они разобьют врага.
Семью двадцать сотен склонились пред ними в смерти,
Семью двадцать тысяч они поведут к победе.
Доблестные и отважные, кровь остыла в их жилах,
Оборвалась их песнь.
 

Ах, Утер, как же я скорблю о твоей кончине. Мы побаивались друг друга, но при этом и понимали. Да будет легким твой путь в Иной Мир, о мой король. А ты, Всемогущий, прими эту заблудшую душу, и не будет у Тебя товарища вернее. Ибо, клянусь Тебе, Царь Небесный, Утер жил тем светом, который носил в себе. Немногие из живых могут этим похвастаться.

К тому времени, как я добрался до Лондона, травля была уже в самом разгаре – я хочу сказать, что псы-честолюбцы учуяли запах верховной власти и ринулись в погоню. Свору, разумеется, возглавил Дунаут и его друзья – Моркант и Коледак. Однако их настигали другие: Кередигаун, поддержанный родичем Райном Гвинеддским, Морганог из Думнонии и его сыновья, Анторий и Регул из Южной Кантии, а также Огриван из Долгеллау.

Их могло быть и больше – собственно, их и стало больше, когда подоспели короли с дальних окраин. Пока же соперники лишь пыжились и бахвалились в ожидании настоящей схватки.

Епископ Урбан, сам не свой от нерешительности, приветствовал нас рассеянно.

– Здравствуй, Мерлин, рад, что ты приехал. Сказать по правде, я с ног сбился, пытаясь мирить наших королей. Как же они честят друг друга! – с возмущенным видом посетовал он, – да еще в церкви!

– То ли еще будет, – заметил я.

– Тогда я и не знаю, как удастся обойтись без кровопролития. – Он печально покачал головой. – И все же я думаю, что такие серьезные вопросы надо решать на освященной земле.

Урбан тревожился вовсе не так сильно, как хотел показать. В душе он был рад, что участвует в выборах короля, пусть только тем, что предоставляет гостям кров. Прошу понять: очень важно, что короля должны были выбрать в храме. Это означало, что вожди готовы по примеру Аврелия вершить дела в церкви и что они ей доверяют.

Впрочем, я не обольщался: большинство гостей Урбана столь же охотно собрались бы в хлеву или в лачуге. Их влекла корона, не крест.

– Не скрою, – продолжал епископ, – все это случилось весьма некстати: мы расширяем здание. Когда каменщики закончат, к базилике добавится апсида и большой трансепт. Да, и у нас будет просторный притвор со сводчатым входом, как в самых больших церквях Галлии.

Было ясно, что Урбан живет хорошо и очень этим доволен. Ладно, пусть строит большую церковь, тут беды нет, лишь бы сумел сохранить честность и смирение.

Не только короли были озабочены верховной властью. Мелат созвал нескольких самых влиятельных правителей городов. Не знаю, что они собирались делать. Без сомнения, в собрании королей они увидели случай попытаться вернуть ускользающую власть. На деле римское правление осталось только в памяти стариков да в латинских названиях должностей.

Пеллеас отыскал место, где мы могли бы остановиться, – дом богатого купца по имени Градлон, который торговал, кроме прочего, вином, свинцом и солью. Ему принадлежали несколько кораблей. Градлон был другом правителя Мелата и влиятельным человеком в Лондоне. Подозреваю, Мелат уговорил друзей бесплатно поселить у себя королей со свитами, чтобы повсюду иметь свои уши.

Градлон, впрочем, оказался радушным хозяином и не скрывал, на чьей он стороне.

– Купец уважает того, при ком процветает торговля. Перед королем я преклоняю колено, у императора целую край одеяния. Обоим я плачу подати. – Он поднял толстый палец, чтобы подчеркнуть важность своих слов. – Однако я плачу охотно, когда дороги и порты безопасны.

Правители городов заседали во дворце Мелата. Они собирались послать императору Аэцию ультиматум: пришли войска – или навсегда распрощайся с расположением Британии.

Британия – со всей своей симпатией или ненавистью – и прежде не возмещала империи затраченных трудов. Положим, на протяжении нескольких поколений британские свинец, олово и хлеб шли Риму на пользу. Однако этот остров стоил Риму куда больше, чем мог принести.

Теперь же, когда империя истекала кровью под безжалостными ударами варварского топора, невзгоды Британии и вовсе не заботили императора. Полагаю, Аэций больше сочувствовал последней вшивой суке на своей псарне, которой, впрочем, был столь же бессилен помочь.

Жаль тех, кто этого не понял.

Наше будущее – Британия, не задворки империи. Думать иначе – безумие. Реальность сурова – она наказывает тех, кто слишком долго ее не замечает.

С другой стороны, короли были не лучше. Они, похоже, вообразили, что самый эффективный способ отразить саксов – возвеличить самих себя: чем важнее король, тем больше трепещут саксы.

Можно не говорить, что я об этом думал.

Итак, совет начался с неразрешимого спора: кто вправе выбирать из множества королей, вообразивших, что меч Максима Вледига им по руке. Перепалка еще больше обострила и без того недружелюбную обстановку собрания.

Разумно говорили только Теодриг и Кустеннин, но к их приезду остальные настолько зациклились на собственном мнении, что других уже не слышали. А как известно, разум в таких случаях бессилен.

Каждый день, когда короли собирались в церкви продолжить спор, я приходил с ними, однако ничего не говорил, да меня никто ни о чем и не спрашивал. Я ждал, надеясь, что еще найду возможность вмешаться. Главное, не упустить эту возможность, другой скорее всего не представится.

Пока же я наблюдал за королями, пристально изучал каждого: его манеру говорить, властность, мудрость, силу. Я взвесил всех и не нашел никого, кто мог бы сравниться с Аврелием или даже Утером. Господи, прости, Вортигерн и тот был лучше!

Кустеннин бы справился, однако его королевство слишком мало и лежит далеко на севере. Другими словами, ему недостает богатства южных королей, необходимого, чтобы содержать два, а то и три двора, да еще дружину для поддержания порядка в стране. К тому же южане с недоверием относятся к обитателям полночного края – они де разбойники и невежи, немногим лучше варваров. Люди никогда не пойдут за таким королем.

Скорее уж Верховным королем мог стать Теодриг – его казна внушает уважение даже правителям юга. Однако деметы и силуры – древнейшие народы Британии – всегда оставались и самыми независимыми. Вряд ли другие короли поддержат Теодрига – они и без того сетуют на независимость и отгороженность Диведда. К тому же я сомневался, что Теодрига влечет верховная власть; иное дело его сын Меуриг, однако он еще неопытен в делах правления.

Из остальных некоторые надежды подавал Кередигаун. Можно, памятуя нынешние заслуги, закрыть глаза на то, что его дед был ирландцем. Однако у римлян было обыкновение назначать в беспокойные области правителей вопреки недовольству соседей, и обида эта до сих пор не прошла. В итоге ни его дед, ни отец, ни он сам не посчитали нужным породниться с другими царствующими домами. Поэтому Кередигауна при всех его достоинствах недолюбливали.

Дни проходили один за другим в безумном хвастовстве, нелепых угрозах и оскорбительных выпадах, и мне стало ясно, что согласия нам не видать. Дунаут, властитель зажиточных бригантов, свел на нет разумный спор своим смехотворным требованием, чтобы будущий Верховный король содержал все войско на средства из личной казны.

Войско содержали на подати, которые короли вносили совместно, однако Дунаут и его друзья настаивали на том, что, мол, залог всеобщей свободы – способность короля повелевать дружиной без помощи мелких правителей, иначе те захотят ему указывать, обещая в противном случае не выплачивать подати. «Верховный король будет свободен, – объявил Дунаут, – только если будет опираться на собственную казну!»

Это привело в ярость тех королей, кто, как Эльдофф, Огриван и Кередигаун, еле-еле содержали свои маленькие дружины – не потому, что они плохие правители, а просто потому, что в их краях хуже родится хлеб, а в недрах нет золота и серебра.

Предложение пришлось по вкусу богатым гордецам, таким, как Морганог Думнонийский, который увидел в нем отблеск имперского багрянца, но не понравилось остальным, разглядевшим за ним притязания самого Дунаута. Никто не хотел иметь над собой Дунаута в качестве Верховного короля, единовластно правящего войском и потому вольного поступать как ему вздумается. Сама мысль об этом была им нестерпима.