Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

С неохотой она присоединилась к баварцу на улице.

– Он хочет шестьдесят гульдинеров, – сказала она ему, – на шесть месяцев.

– Это уж слишком, – сказал Энгелберт. – Для такого места, – он сморщил нос, – это слишком.

– Вот и я так думаю. – Она нахмурилась. – Что такое гульдинер?

Этцель бросил на нее любопытный взгляд.

– А что, там, откуда ты родом, не знают про гульдинеры?

– У нас есть похожие, – сообщила она. – Просто называются по-другому. Так сколько это?

Он задрал полу плаща, покопался и вытащил небольшой кожаный мешочек. Залез пальцами внутрь. Выудил монету.

– Смотри, вот грош. Стоит шесть крейцеров.

– Поняла, – ответила Мина, повторяя про себя формулу: один грош равен шести крейцерам.

– Десять грошей составляют гульденгрошен, или, как мы говорим, гульдинер. – Он снова порылся в мешочке и вытащил большую серебряную монету. – Вот гульдинер – это приличные деньги.

Мина кивнула.

– Десять грошей – один гульдинер. Понятно. А еще какие есть?

– Есть новые монеты, называются – талер. Стоят двадцать четыре гроша. Но их мало.

– Значит, талеры еще лучше, – заметила Мина. Она выхватила серебряный гульдинер из руки Энглберта.

Женщина снова появилась с еще одним свернутым ковриком под мышкой.

– Ну и сколько? – спросила она, проходя мимо. В ответ на озадаченный взгляд Мины она мотнула головой в сторону двери лавки и объяснила: – Этот, там, внутри, сколько он потребовал?

– Шестьдесят гульдинеров, – ответил Этцель.

– У-у, скряга, – усмехнулась женщина, передавая ковер мужу в фургоне. – Мы заплатили ему тридцать за весь год.

– И долго… – Мина задумалась, выстраивая фразу. – Долго вы арендовали эту лавку?

– Четыре года, – ответила женщина, – и за все это время не было ни одного хорошего дня. Пусть дьявол заберет его вместе с его лавкой. Глаза бы мои никогда больше их не видели.

– Перестань, Иванка, – попросил мужчина. – Свое дело терять нелегко.

– И куда же вы сейчас пойдете? – спросил Этцель.

– В Пресбург, – ответил мужчина. – У моей жены там сестра живет. Попробуем купить новую лавку.

– А чем вы торговали? – поинтересовалась Мина.

– Свечами, – ответил мужчина. – Я свечи делаю.

– У нас лучшие свечи в городе, – с гордостью сообщила его жена. – Ну, раз им не нужны свечи, пусть в темноте ковыряются. – Она плюнула на порог.

– Злится, – пояснил мужчина.

Вильгельмина поблагодарила пару за помощь и вернулась в магазин.

– Пятьдесят гульдинеров на год. Больше вам все равно никто не даст, – заявила она.

Человек в зеленой шляпе отложил книгу и встал.

– Я же от тебя избавился? Разве нет?

– Нет, – Мина выпятила подбородок, – я не собираюсь уходить, пока не получу разумный ответ.

– Шестьдесят гульдинеров – разумная цена, – ответил домовладелец.

– Нет, не разумная. Бывшие съемщики платили тридцать в год.

– Времена меняются.

– Согласна, – ответила Мина. – Поэтому мы и предлагаем пятьдесят.

Человек в черном пальто с треском захлопнул свою маленькую книжку.

– Ладно. Пятьдесят. Заметано.

Энгелберт в дверях открыл было рот, собираясь возразить.

– Не так быстро, – сказала Вильгельмина. – Эту комнату нужно будет покрасить – и снаружи тоже.

Хозяин нахмурился. Его глаза сузились.

– Ты, девица, – презрительно прошипел он. – Ты как со мной разговариваешь?

– Пятьдесят гульдинеров, – напомнила Вильгельмина.

– Хорошо. Что еще?

– Да, да, – сказала она, – хорошо, что спросили. Нам понадобится печь.

– Какая еще печь? – Похоже, он не понял, о чем идет речь.

– У нас будет пекарня, – сказала она ему. – Нам нужна печь.

– Большая, – с надеждой вставил Энгелберт, – с четырьмя полками.

Хозяин взъерошил бороду и взялся за голову, словно подозревал, что говорит с сумасшедшими, только еще не до конца уверен.

– Нет, – замотал он головой. – Это уж чересчур.

– Хорошо, – ответила Мина. – Идем, Этцель, там возле площади я видела лавку получше. Ее как раз сдают, и хозяин обрадовался, когда узнал про пекарню. – Ухватив Энгелберта за руку, она направилась к двери.

– Подождите, – окликнул хозяин.

Мина повернулась, внутренне улыбаясь.

– Если делать печь, мне понадобится оплата за год. – Он постучал по раскрытой ладони.

– Да есть у нас деньги, – отмахнулась Вильгельмина, даже не подумав спросить, так ли это на самом деле. – Если, конечно, комнаты наверху пригодны для жилья. Нам же мебель нужна, кровати там, стулья… Ну, всякие простые вещи.

– Есть там все, – хозяин махнул рукой в сторону лестницы в задней части лавки.

Быстрый осмотр четырех комнат на втором этаже убедил Мину в правоте хозяина. В двух комнатах стояли кровати, еще в одной – стол с четырьмя стульями, а в последней – еще два стула и большой сундук.

– Годится, – сказала Мина, вернувшись на первый этаж. – Пара новых ковриков, и все в порядке.

– А за чей счет? – спросил хозяин.

Вильгельмина посмотрела на Энгелберта, и тот вытащил свой кожаный кошель. Повернувшись спиной к остальным, он начал отсчитывать монеты, шевеля губами, а потом протянул деньги хозяину.

– Не так быстро, – Мина перехватила его руку. – Половину мы заплатим вам сейчас, а половину, когда подпишем бумаги.

– Бумаги? – недоумевал хозяин. – Какие еще бумаги?

– Юридические документы, – решительно произнесла Мина. – Аренда, или как вы это называете. Я хочу, чтобы в бумагах было написано, что мы платим за год, и в эту плату входит печь и новая краска – как договаривались. Но в письменном виде.

– Хватит моего слова, – хозяин фыркнул. – Спросите любого, вам скажут, что Якуб Арностови – честный человек. Я никогда не подписывал никаких юридических документов!

– Времена меняются, – ехидно ответила Вильгельмина.

– Ты чудо, Вильгельмина, – выдохнул Этцель. Его поразила деловая хватка и твердость в переговорах. Большой пухлый мужчина покачал головой. – Как тебе это удалось?

– А что я такого сделала? – спросила она, искренне озадаченная его изумлением.

– Ну, как же! Ты просто подавила герра Арностови своей волей. Никогда не видел ничего подобного. В конце концов, он же владелец.

– А, это, – отмахнулась Мина. – Помнишь, я говорила тебе, что живу в Лондоне. Так что имела дела с домовладельцами почти всю жизнь.

– Я бы ни за что не осмелился так с ним говорить. Это было, – он вздохнул с восхищением, – wunderbar[9].

– А-а, подумаешь! – Однако похвала пришлась ей по сердцу. – Ты бы видел, как я справляюсь с агентом по аренде в Клэптоне.

– У тебя хорошая голова для бизнеса, Мина. – Я думаю, нам будет хорошо вместе.

– Надеюсь, Этцель.

– Давай так. – Он потер пухлые руки. – Ты оставайся здесь и жди возвращения господина Арностови. Я приведу фургон, вот тогда и начнем новую жизнь.

Он поспешил вниз по улице к конюшням, а Вильгельмина постояла на пороге, решая, в какой цвет покрасить стены. Белый, конечно, он всегда годится для пекарни; с белым цветом место будет выглядеть чистым и здоровым, как хлеб. Заодно на улице станет посветлее.

А, может быть, синий? Темно-синий. Такой королевский синий с золотой отделкой. Это будет смотреться шикарно и профессионально. Она окинула улицу взглядом. Нет… белый все-таки лучше, заметнее, а для них сейчас это главное. Хорошая белая эмаль и вывеска – тут у всех лавок есть вывески – а на ней – красивый только что испеченный хлеб.

Только нужно какое-то название. Может, Этцель придумает…

Когда Этцель вернулся, Мина спросила:

– Как называлась лавка твоего отца?

– «Пекарня Стиффлбим и сыновья». По-моему, хорошее название.

– Ну, неплохое, – с сомнением согласилась Мина. – Только здесь люди не знают ни твоего отца, ни тебя. Нужно другое название – такое, которое люди легко запомнят. – Она задумалась на мгновение. – А что у тебя получается лучше всего?

На широком добродушном лице отразилась задумчивость.

– У меня хорошо получаются рождественские кексы, – гордо сообщил он. – Самые лучшие в Мюнхене – так люди говорят.

– Отлично! Когда наступит Рождество, мы позаботимся о том, чтобы все услышали об особых Рождественских кексах от Стиффлбима. Но давай еще подумаем. Это дело серьезное.

Этцель глубоко задумался. После долгой паузы он нерешительно сказал:

– А почему бы не зазвать просто «Пекарня Стиффлбима»?

– Ну, можно, конечно, только… давай все-таки еще подумаем. Надо разгрузить фургон и привести это место в порядок. У меня такое ощущение, что скоро с нами обязательно что-нибудь произойдет.

Остаток дня они потратили на уборку помещений. Вычистили все сверху донизу, пересчитали свои скудные припасы, разобрали вещи Энгелберта, прикинули, где будет печь, где прилавок, полки и дрова для печи. В общем, хлопотали по хозяйству.

По мнению Вильгельмины, место им досталось не очень удобное: ни электричества, ни водопровода; радио нет, телевидения нет, и телефона, конечно, тоже. Для тепла и света только камин, и все нужно делать своими руками и ногами. Что ни говори, по части комфорта Прага на тридцатом году правления императора Рудольфа оставляла желать лучшего.

За что бы она не взялась, куда бы не посмотрела, все напоминало ей о том, что тот мир, который она знала, к которому привыкла, сильно изменился. И потрясение от этих перемен никуда не делись. Внешне она выглядела, как человек, смирившийся с обстоятельствами, и даже некоторым образом этими обстоятельствами довольный, но на самом деле ее не оставляла мысль о том, как бы ей вернутся в свое время, в тот реальный мир, может быть, не самый лучший, но все-таки более удобный и приспособленный для жизни. Мысль эта напоминала шатающийся зуб, который язык никак не может оставить в покое. Но сколько бы она не думала о возвращении, ничего толкового в голову не приходило. Она понятия не имела, с какой стороны браться за это дело.

Зато по части хозяйства Вильгельмина решила извлечь максимум из своего положения, каким бы странным оно ни было. Она провела инвентаризацию личных помещений: деревянная кровать с матрасом и балдахином; сосновый стол – одна ножка слегка шатается; крепкий дубовый стул с прямой спинкой; большой деревянный сундук для одежды; небольшой ящик со свечами разной длины и толщины. Кровать хорошо заправлена; матрац мягкий и комковатый, набитый соломой и конским волосом. Единственное одеяло отчетливо пахло чужим человеком, спать под таким нельзя. Но после того, как она хорошенько выбила его и на день вывесила на солнце, стало намного лучше.

Мина с радостью отметила, что Энгелберт оказался прилежным работником, неизменно сохранявшим оптимизм. Может, пешеходом он был не самым лучшим, зато казался почти неутомимым. В течение следующих нескольких дней лавка стала преображаться. Появились каменщики и плотники, начала вырисовываться печь. Мина уговорила мастеров сделать простой прилавок и несколько полок в обмен на бесплатный хлеб на месяц в перспективе.

Энгелберт посчитал эти атрибуты излишними – во всяком случае, так Мина поняла по его лицу. Но она объяснила, что пекари работают и на богатых или, по крайней мере, зажиточных покровителей, а «Сарафанное радио» – лучшая реклама, и почти ничего не стоит.

– Как только люди услышат о нашем чудесном хлебе, тут на улице будет очередь стоять, – самонадеянно заявила она.

При каждом удобном случае Вильгельмина исследовала город, начав с большой Тынской церкви на площади, куда в воскресенье Энгелберт потащил ее на службу, вырвав из блаженного сна.

– Обязательно следует поблагодарить Господа за нашу удачу и спасение наших душ, – сказал он. Вильгельмина мало что понимала в происходящем, но служба ей понравилась – помпезность и пышность облачений, запахи ладана и колокола, гимны, величественная архитектур и множество священников. Впервые с момента своего перемещения она почувствовала некоторое умиротворение после службы, чем весьма порадовала Энгелберта.

В иные дни она просто бродила по городу, шла, куда хотела. Она заняла немного денег у Энгелберта и прикупила себе хорошую юбку, пару белых льняных халатов с длинными рукавами, кое-что по мелочи из одежды: красивый лиф, фартук, красную шаль, три пары толстых чулок и прочные кожаные туфли с медными пряжками и основательной подошвой. Все вещи, кроме нижнего белья, не новые, но хорошего качества. Яркие платки прекрасно скрывали слишком короткие волосы и помогали не выделяться в толпе. Теперь ее никто не принял бы за мужчину. В новом наряде она исследовала город, отыскивая пекарни на предмет промышленного шпионажа, ориентируясь исключительно по запаху. В результате она узнала много нового и полезного.

Выяснилось, что хлеб в Праге делался в основном тяжелый, плотный и темный. Его изготавливали из ржаной муки, сдобренной тмином. На вкус он был горьковатым. Кроме того, он быстро черствел; хозяйки замачивали его в молоке, иначе было не съесть уже после первого дня хранения. Городские пекари почему-то предпочитали делать огромные караваи, их потом резали на куски разного размера и продавали, как мясо, на вес.

Одна пекарня мало отличалась от другой: один и тот же черный хлеб, одни и те же цены и, как она подозревала, один и тот же скучный рецепт, используемый по всему городу, если не по всей стране. Похоже, всех это устраивало, хотя Мина не могла понять, почему. По ее мнению, хлеб был плохой. Наверное, пражские дворяне отличались долготерпением.

– Мы можем сделать лучше, – втолковывала она Энгелберту после очередной вылазки. – Мы предложим нашим клиентам кое-что новенькое, необычное – то, чего они никогда раньше не видели и не пробовали. Вот увидишь, скоро мы станем самыми успешными пекарями в городе и даже во всей стране. Все в Праге будут говорить об Этцеле Стиффлбиме.

– Ты в самом деле так думаешь? – спросил он, восхищенный ее уверенностью и энтузиазмом.

– Не удивлюсь, если уже через месяц мы станем поставщиками королевского двора.

– Что, для самого императора Рудольфа? – задохнулся Энгелберт. – Это было бы здорово!

Мина действительно задумывалась о королевской грамоте. Это была бы гарантия успеха. Имей они такую грамоту, все здравомыслящие потребители тут же помчатся к дверям пекарни, на вывеске которой будет значиться просто «Etzel’s».

Пекарня открылась ясным бодрым утром через три недели после того, как они прибыли в город. Обоих переполняли самые радужные ожидания. Однако прошла первая неделя, не вызвавшая в городе никакого интереса, за ней вторая, примерно такая же. Заходили любопытные. Самых смелых удавалось уговорить попробовать легкий, мягкий и вкусный хлеб Энгелберта. Эти храбрецы неизменно высказывали свои восторги… и всё.

– Они вернутся, – говорила Вильгельмина Этцелю. – Мы ловим рыбу. Просто нужно закинуть сеть пошире, вот и все.

Этцель растерянно чесал в затылке. Мина не сомневалась: как только станет известно о новом пекаре, пекущем хлеб по новым рецептам, от заказов отбоя не будет.

Но время шло, а хлеба Этцеля оставались нераспроданными. Поскольку третья неделя грозила пойти по пути двух предыдущих, Вильгельмина вынесла несколько хлебов на Староместскую площадь, и там начала бесплатно раздавать прохожим ломти свежеиспеченного продукта. Некоторых удавалось уговорить зайти в лавку и купить такой же хлеб для себя. Это был первый день, который принес хоть и небольшую, но прибыль.

К сожалению, первый день так и остался последним. В кассе за прилавком осталось всего несколько монет.

Вильгельмина задумалась и пришла к выводу, что проблема имеет двоякий характер. Во-первых, они пришлые. И с этим ничего не поделаешь. Пражская публика с недоверием относилась к чужеземцам. Во-вторых, расположение лавки – не самое удачное: улица не внушала доверия; солидные богобоязненные горожане здесь появлялись редко. Возможно, были и другие причины, которых Мина пока не видела, но с какой бы стороны не посмотреть – ситуация катастрофическая, первым делом из-за неудачного места.

Шли дни. Яркая осень потихоньку уступала место тусклой, холодной зиме, и уверенность Вильгельмины угасала. Каждый новый серенький день она встречала со страхом и провожала с облегчением – по крайней мере, день ушел и больше не повторится. Энгелберт старался оставаться жизнерадостным, но и его природный оптимизм таял с каждой новой неудачей. Вильгельмина с замиранием сердца наблюдала, как добрая отзывчивая душа постепенно погружается в мрачное отчаяние, как испеченный с такой любовью хлеб остается непроданным и несъеденным.

Светлые надежды, которые попутным ветром гнали их вперед, привели к столкновению с коварным скалистым берегом горькой реальности. Окончательный крах становился лишь вопросом времени, и тогда их уютная маленькая лавочка, подобно разбитому штормом кораблю, утонет без следа.

Кит отчаянно зевал после беспокойной ночи на жестком матрасе из конского волоса. Из-за стенки доносились приглушенные голоса. Козимо и сэр Генри вели долгий разговор, который начался со слов: «Ты нас извинишь, Кит? Нам с сэром Генри нужно кое-что обсудить наедине. Не уходи. Это займет не больше минуты. Мы тебя позовем». Случилось это довольно давно, и Киту уже надоело сидеть в вестибюле и считать сучки на половицах. Он решил размять ноги.

Рассчитывая вернуться к тому времени, как его хватятся, он на цыпочках прошел по коридору и там отыскал заднюю лестницу. Высунул нос на улицу. День был пасмурным, вот-вот должен был пойти дождь, так что он позаимствовал один из тяжелых шерстяных плащей сэра Генри, висевший на крючке возле двери, собираясь всего лишь глотнуть свежего воздуха и поглазеть на Старый Лондон. Выйдя за воротца на заднем дворе, он пошел мимо конюшен и оказался на Масгрейв-роуд. Здесь его поразило странное чувство: место было совершенно незнакомым и в то же время вполне узнаваемым. Так бывает, когда вы реально встречаете человека, которого изучили вдоль и поперек, но только по записям в дневнике, а в жизни никогда не видели. Или, например, когда ты в раннем детстве встречаешь человека, которого хорошо знал только став взрослым… Нет, что-то здесь не так, подумал Кит, получается какое-то второе первое впечатление. Вокруг лежала вполне узнаваемая и в то же время совершенно незнакомая местность.

Он двинулся дальше по дороге, мимо домишек, не только неотреставрированных, но, в общем-то, и не нуждавшихся в реставрации. Люди здесь жили простые, и дома у них тоже были простые, совершенно не походившие на сокровища архитектуры. Никаких подвесных корзин с цветами, никаких тебе BMW, припаркованных у обочины; да и бордюров нет. Вместо всего этого домишки смотрели на улицу грязными маленькими оконцами, штукатурка на стенах облезла, солома на крышах заплесневела, трубы почернели от копоти. Ряды таких домов придавали сцене любопытный монохромный вид, как будто он попал в черно-белый мир. Некоторые улицы грубо вымощены булыжником, но чаще попадались разбитые грунтовые дороги; и все вокруг, насколько мог видеть Кит, завалено конским и коровьим навозом. Тут и там паслись коровы, свиньи бродили меж домов, люди гнали овец, гусей и кур по городским переулкам на один из городских скотных рынков или с него. Деревьев мало; зелень попадалась разве что на небольших участках, огороженных от скота.

Кое-что стало ясно лишь на ходу: совершенно другой звуковой ландшафт. Кит даже подумал вначале, что у него что-то приключилось со слухом. Нет, он не оглох, издали доносилось конское ржание, скрип железных ворот, голоса уличных торговцев, но город казался подавленным, словно от мира его отделяла защитная пленка.

Прогулка очень скоро утомила Кита. Он невольно подмечал бесчисленные различия здешнего и привычного миров; непривыкшее к умственному труду сознание потребовало повернуть обратно, к особняку сэра Генри.

Уже подходя к дому со стороны дороги, Кит увидел Козимо и сэра Генри, вышедших из главных ворот и тревожно осматривавших улицу в обоих направлениях. Козимо заметил его первым и поспешил навстречу.

– Ты где был?

– Нигде, – ответил Кит. – Просто гулял.

– Ты говорил с кем-нибудь? – прадед явно был обеспокоен.

– Нет, – Кит приготовился оправдываться. – Ни с кем ни слова не сказал. Вряд ли меня даже кто-нибудь заметил.

– Ну, хорошо. Заходи в дом.

– А что такое? Что я не так сделал?

– Потом объясню. Иди.

Чувствуя себя непослушным школьником, Кит последовал за двумя мужчинами в дом; слуга принял у него плащ, и его буквально втолкнули в заставленный книгами кабинет сэра Генри.

– Полагаю, вы не имеете ни малейшего представления о том хаосе, который могли вызвать? – тон сэра Генри был суровее некуда.

– Нет, но… – начал Кит, однако решил резко сменить курс. – Послушайте, почему я вообще здесь? У вас там какие-то дела, вы их без меня обсуждаете. Ну и ладно. Я просто хочу найти Мину и вернуться домой.

– Ты здесь, потому что ты нам нужен. Мне нужен. – Тон прадеда был не менее суров.

– И зачем я вам понадобился? Вы, по-моему, прекрасно и без меня обходитесь. – Кит засунул руки в карманы, постаравшись сохранить как можно более независимый вид. – Мне никто ничего не говорит.

– Прошу прощения, – сказал Козимо, явно смягчаясь. – Наверное, ты прав.

– Нам и в самом деле не следовало держать вас в неведении, – вступил сэр Генри. – Послушайте, юный Кристофер. У вас есть дар – редкая способность. Но любая способность влечет за собой и определенную ответственность. Ваша способность дает вам определенные преимущества, но, прежде чем вы научитесь ей пользоваться, вы должны понимать хотя бы, о чем идет речь. Тогда сможете использовать свой дар наилучшим образом. То есть вас надо учить.

– Звучит неплохо, – ответил Кит. – Я только за.

– Прекрасно. Тогда начнем прямо сейчас. – Прадед подошел к столу, заваленному книгами и свитками пергамента. – Взгляни.

С этими словами он разложил на столе какую-то довольно сложную на вид схему. Она походила на дерево, лежащее на боку, с коротким стволом, с массой тонких, вьющихся, похожих на усики ветвей. Некоторые крупные ветви были подписаны аккуратным почерком. Рядом лежали перо и чернильница, а пальцы сэра Генри запятнали чернильные разводы.

– И что это такое? – удивился Кит. – Карта?

– Вовсе нет, – сказал Козимо. – Это простая попытка наметить возможные маршруты, по которым могла отправиться твоя Вильгельмина. Как видишь, – он провел рукой по схеме, – мы значительно сузили круг поиска.

Кит тупо смотрел на путаницу ветвящихся и пересекающихся линий.

– А попроще нельзя?

– Вряд ли мы сможем упростить эту схему, – покачал головой Козимо. – Нам придется пройти по каждому из этих путей, чтобы найти твою подругу.

– По всем? – недоверчиво переспросил Кит.

– По всем, – решительно сказал Козимо, – и будем идти, пока мы ее не найдем. – Взглянув на вытянутое лицо Кита, он добавил: – Не грусти, старина. А вдруг мы ее найдем вообще с первой попытки. Целое выглядит довольно сложно, но надо помнить, что каждое отдельное направление ведет только в одно конкретное место.

Кит с сомнением посмотрел на схему.

– Не о чем беспокоиться, – вмешался сэр Генри. – Мы все равно собирались исследовать большинство из этих направлений, не говоря уже о нескольких теориях, которые давно нуждаются в проверке.

– Ну, раз так… – протянул Кит. Он все еще рассматривал схему, силясь в ней разобраться. – И с чего мы начнем?

– Вот! – Козимо резко ткнул пальцем в схему: в этом месте от центрального ствола расходились три меньшие ветви; каждая из них дальше снова ветвилась.

– Начнем с Оксфорд Лей, – сообщил ему сэр Генри.

– Она проходит прямо посередине Хай-стрит, – кивнул Козимо. – Это статичная лей-линия, но если знать, как с ней обращаться…

Кит подумал.

– Это все очень здорово, но почему бы нам не вернуться на Стейн-Уэй? Ведь мы с Миной именно там расстались. Почему бы не начать оттуда?

– Я исследовал Стейн-Уэй и не нашел ее.

– Раз ваша подруга не прибыла с вами к месту назначения, – объяснил сэр Генри, – мы предполагаем, что она попала куда-то еще. Вот мы и хотим отыскать это «куда-то».

– В Оксфорде, – продолжал Козимо, – я храню свою копию карты. Надо взять ее с собой. А отправиться мы можем и оттуда. – Некоторое время он внимательно изучал схему, затем поднял глаза. – Ты бывал в Оксфорде?

– Бывал. Давно.

– Прекрасное место, – сказал сэр Генри. – Вам понравится.

– Речь о той самой карте, за которой охотятся люди Берли, верно? Что на ней такого важного? Клад?

– Можно и так сказать, – ответил Козимо. – Карту составил Артур Флиндерс-Питри {В истории известен сэр Уильям Мэттью Флиндерс Питри (1853—1942) – видный британский археолог, один из основоположников современной систематической египтологии, профессор Лондонского университета в 1892—1933 годах. Музей египетской археологии Питри назван в его честь.}. И для сохранности нанес ее на собственную кожу. Вытатуировал.

– Прямо на себе? – поразился Кит.

– Именно. Карта Флиндерса-Питри нанесена прямо на его тело. Так она не потеряется. Правда, и отделить ее от него невозможно. Когда он умер, кожу сняли…

– Карта на коже! – присвистнул Кит. – Наверное, она сама по себе клад.

– Вы правы, – вставил сэр Генри. – Ее цена не имеет денежного выражения, сэр! Среди квесторов бытуют разные мнения относительно ее стоимости.

– Подождите, не так быстро, – остановил его Кит. – Квесторы… Вы все время их поминаете. Кто это?

– Квесторы... Скажем, это свободная ассоциация людей, принадлежащих к Зететическому обществу.

– У вас есть общество?

– Это весьма тайная организация, – сказал Козимо. – Совсем небольшая и неформальная.

– И сколько же в ней членов?

– Семь или восемь, может быть, девять. Когда как.

– То есть это не точно?

– Всякое бывает, – ответил Козимо. – Люди ведь умирают. Важно другое: мы едины в наших поисках.

– Что-то я не понял. А что вы ищите?

– Это и есть главная цель нашего предприятия, молодой человек, – сэр Генри говорил с ноткой гордости в голосе, – найти и соединить все части карты Флиндерса-Питри, тогда мы поймем, что же именно он открыл. Для этого мы помогаем друг другу и делимся знаниями.

– Со временем тебя тоже примут в общество, – пообещал Козимо, – тогда и познакомишься с остальными членами.

– Ну, хотя бы в общих чертах, что мог открыть мистер Флиндерс?

– Мы с вашим прадедом считаем, – сэр Генри задумчиво посмотрел в окно, – что он, возможно, открыл главный секрет вселенной, а может, даже и что-нибудь поважнее.

Да что же может быть важнее тайны вселенной, подумал Кит. Однако сказать не успел. Его опередил Козимо:

– Мы не узнаем, пока не найдем все части карты…

– Так ее порвали на куски? – Кит покачал головой. – Становится все интереснее…

– К сожалению, она не целая, – вздохнул сэр Генри, – у нас есть только один фрагмент.

– А тут ты появляешься, – Козимо ткнул в него пальцем. – Найти недостающие части трудно, и я бы сказал – довольно опасно. Это занятие для молодых людей, а я уже не молод. Так что вполне вероятно, мне не дожить до конца этого приключения. Но за долгие годы я кое-что приобрел по части знаний и опыта. Надо передать эти знания кому-нибудь помоложе, кто сможет продолжить работу.

– Вы пропустили пару поколений, – заметил Кит. – Почему бы не передать бразды правления собственному сыну?

– Да, хорошо бы, – странным тоном сказал Козимо, и, к удивлению Кита, глаза старика затуманились. – Я бы очень этого хотел, ты уж мне поверь. Но, видишь ли, когда я впервые совершил переход, это произошло по чистой случайности. Мне понадобились годы, чтобы понять, что со мной произошло, и найти дорогу назад. К моему возвращению мой сын успел вырасти, прожил жизнь и умер стариком. Со временем я связался с твоим отцом…

– С отцом? Вы серьезно? – Кит был поражен.

– Но Джон не унаследовал ни должной ловкости, ни склонности к переходам. После первой нашей встречи он больше не захотел меня видеть. Я даже думаю, что именно поэтому ваша семья переехала из Манчестера.

Кит попытался осмыслить все, что услышал. Сразу это не удалось.

– Так на что похожа эта карта?

Ответить ему не успели. Вошел слуга в ливрее и сообщил, что карета готова и ждет.

Козимо начал аккуратно сворачивать схему.

– Давай по дороге договорим, – предложил он.