Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Макао Таттау

Лил дождь, завывал ветер, а Вильгельмина стояла в грязной луже и задыхалась. Мокрая одежда льнула к телу, по щекам текли слезы. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и огляделась, но тут же снова зажмурилась – вполне понятная реакция, отчаянная попытка рационального ума сохранить представление о реальном перед лицом совершенно нереального факта: Лондон исчез.

На месте многолюдного мегаполиса простиралась сельского вида пустошь – какие-то поля, заросшие неизвестно чем, и над ними – низкое осеннее небо. Краткого мига, когда глаза девушки вобрали в себя эту безрадостную картину, оказалось вполне достаточно, чтобы понять: она вот-вот сойдет с ума. Перед такой перспективой оставалось только одно: завизжать изо всех сил.

Испустив душераздирающий крик, она запрокинула голову и зарыдала, открывая душу небу, изливая ужас на все четыре ветра. Она кричала до тех пор, пока перед глазами не заплясали черные точки, и тогда голос ее сел – откуда-то изнутри рвались горестные всхлипы, похожие на утробное рычание. От них раскраснелось лицо. Когда сил кричать больше не было, она сжала кулаки и затопала ногами, из-под ботинок полетела грязь, а потом последние силы оставили ее и она упала на землю, оплакивая свой исчезнувший мир.

Однако некая часть ее разума отказалась поддаваться безумию и сохранила отрешенность наблюдателя. В конце концов, именно эта часть заявила о себе, сформулировав совет: «Возьми себя в руки, девочка. Это был шок. Хорошо. Теперь пора решать, что с этим делать. Не будешь же ты сидеть весь день в грязи и закатывать истерику, как ребенок? Здесь холодно; ты замерзнешь. Соберитесь и прими эту данность».

Она встала на колени, попыталась отряхнуть руки от воды и грязи и, приложив ладонь к промокшему заду, огляделась. Беглый осмотр подтвердил: она стоит на узкой дорожке посреди унылой сельской местности совершенно одна. "Кит?" – позвала она, но ответила ей только пролетавшая мимо ворона.

«Он что, издевается? – подумала она, неуверенно поднимаясь на ноги. – Порву на мелкие кусочки! Кит!» – закричала она, и тут ее прихватило: из глубины желудка поднялась тяжелая волна тошноты. Ее вырвало один раз, потом второй, но в итоге стало лучше. Она отерла рот рукавом и направилась к каменному столбику, отмечавшему край поля, неподалеку.

Пока шла, она уговаривала себя, что произошло просто нечто странное, но что бы оно там ни было, виноват в этом, конечно, ее бойфренд-неудачник. Утешения мысль не принесла, равно как и представление о том, что она сделает с этим обормотом, когда встретит. Странность случившегося парила над ней, подобно грозовой туче, поглощая все другие заботы.

Люди не могут прыгать с одного места на другое без соответствующего транспортного средства. Так что ничего этого просто нет. Она же видела, Кит что-то замышляет, но она никогда – даже на секунду – не предполагала, что его ахинея может оказаться правдой. Но вот же, она здесь, в глуши, неведомым образом перенесенная из перенаселенного Лондона в какие-то дебри. Как там Кит говорил: Корнуолл или Девон?

Вблизи столбик оказался просто дорожной вехой. Она остановилась. Вокруг простирались до горизонта волнистые холмы – одни поросли лесом, другие – распаханные под пастбища и поля, – они тянулись во всех направлениях. Что она еще могла сделать? Только продолжать идти, пока не попадется какая-нибудь ферма или деревня, где будет телефон. Тогда она вызовет такси. Обхватив себя руками, Вильгельмина побрела дальше, и вскоре ей попался старинный деревянный указатель с пальцами, указывающими в разные стороны. Один из пальцев указывал в сторону дороги, вымощенной камнями.

Она подошла к указателю. Выцветший текст на двух языках ничем ей не помог: она не знали этих языков. Корнуолльский? Или гэльский? Или это одно и то же? В любом случае то, на что указывал палец, находилось в двенадцати… милях, наверное, чего же еще? Или километрах. Лучше бы все-таки это оказались километры.

Полная решимости найти ближайшее человеческое жилье, она зашагала по дороге. Спустя две или три мили… или чего-то еще, она различила позади новый звук: медленной, равномерное скрип-клак-скрип-клак. Обернувшись, она увидела приближающуюся повозку, запряженную лошадьми. Фермер, наверное, подумала Мина. Она развернулась и поспешила навстречу; пусть подвезет, куда бы он там ни направлялся.

Когда повозка подъехала ближе, она поняла, что это не простая телега, как ей сначала показалось, а серьезное средство передвижения: большая, с высокими бортами, с матерчатым верхом, натянутым на изогнутые обручи, настоящий фургон, как в кино. Повозку тянули два длинноухих мула, а на облучке сидел дородный мужчина в шляпе. Вильгельмина подождала, пока фургон не поравнялся с ней и остановился.

– Привет! – поздоровалась она, очень надеясь на то, что ее замызганный вид не отпугнет кучера.

– Guten Tag, – последовал неожиданный ответ, мгновенно напомнивший ей детство и кухню ее немецкой бабушки.

Она никак не ожидала встретить на английской дороге немца, и подобная неожиданность только усугубила и без того немалое замешательство. Лишенная дара речи, она тупо глазела на мужчину.

Тот, скорее всего подумал, что его не поняли, и повторил приветствие.

– Guten Tag, – промямлила Мина. Отчаянно пытаясь вспомнить давно забытый немецкий, она кое-как построила фразу: – Ich freue mich, Sie kennen zu lernen[1]. Слова ей и самой показались какими-то деревянными, а язык не хотел их воспроизводить. – Sprechen Sie Englisch?

– Es tut mir Leid, Fräulein. Nein[2], – ответил мужчина. Он с любопытством разглядывал ее и, конечно, заметил странную одежду и короткие волосы. Он поерзал на своем сиденье и осмотрел дорогу в обе стороны. – Sind Sie alleine hier?[3]

Она не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. Ага, подумала она, наверное, он интересуется одна ли я здесь.

– Ja, – ответила она. – Alleine[4].

Толстяк кивнул, а затем произнес длинную тираду, окончательно вернувшую Вильгельмину к языку, выученному в детстве, от своей бабушки-иммигрантки. Попутно она отметила, что все-таки то, как говорил встреченный ею путник, заметно отличается от хохдойч. Тем не менее, она сообразила, что он предлагает подвезти ее до соседнего городка. Конечно, она согласилась. Путешественник обмотал вожжи вокруг рукоятки на облучке, встал и показал ей на железную ступеньку, выступающую за передним колесом, а потом протянул руку. Она поставила свой грязный ботинок на ступеньку и приняла протянутую руку. Ее без усилий втянули наверх и усадили на деревянное сиденье. Мужчина взмахнул поводьями, крикнул «Hü!», фургон тряхнуло, колеса заскрипели, и мулы снова двинулись по дороге.

Некоторое время они ехали молча. Вильгельмина изредка поглядывала на возницу. Ее спутником оказался хорошо одетый мужчина неопределенного возраста, с мягкими, приятными манерами. Одежда чистая: простой шерстяной пиджак темно-зеленого цвета поверх грубой льняной рубашки и просторные бриджи из тяжелой темной мешковины. Обувь прочная, но поношенная и давно не видевшая щетки. Вид толстяк имел совершенно не примечательный: круглое лицо, гладкое, как у младенца, с ровными чертами, с бледно-голубыми глазами и пухлыми щеками, покрасневшими на свежем осеннем ветерке, густая светлая борода.

Человек смотрел на мир благодушно, словно все вокруг доставляло ему удовольствие. Казалось, он был сама доброжелательность.

Наконец Вильгельмина откашлялась и сказала:

– Ich spreche ein biss-chen Deutsch, ja?[5]

Мужчина посмотрел на нее и улыбнулся.

– Sehr gut, Fräulein. Sehrgut[6].

– Спасибо, что остановились ради меня, – сказала она. – Меня зовут Вильгельмина.

– Хорошее имя, – ответил мужчина с легким акцентом. – У меня тоже есть имя, – гордо заявил он. – Я – Энгелберт Стиффлбим. – Пухлой рукой он приподнял бесформенную шляпу и поклонился.

Этот старомодный жест странно тронул ее и заставил улыбнуться.

– Рада познакомиться с вами, герр Стиффлбим.

– О, пожалуйста, герр Стиффлбим – мой отец. Я просто Этцель.

– О’кей, Эцель.

– Знаешь, – весело признался он, – я думал, стоит ли мне останавливаться.

– Ой?

– Я думал, ты мужчина. – Он указал на ее странную одежду и короткие волосы. Улыбнулся и пожал плечами. – Но потом я сказал себе: подумай, Этцель, может быть, так одеваются в Богемии. Ты же никогда не выезжал из Мюнхена, так откуда тебе знать, как у них там, в Богемии?

Про Богемию Мина поняла и удивилась. Ей пришлось немного подумать, прежде чем сформулировать следующий вопрос по-немецки.

– Если вы не возражаете, я спрошу, как же вы оказались в Корнуолле?

Он одарил ее странным взглядом.

– Благослови меня Господь, фройляйн, но я никогда не бывал в Англии. Ведь Корнуолл – это Англия, не так ли?

– Но мы же сейчас в Корнуолле, – проговорила она уже не так уверенно. – Это Корнуолл.

Он запрокинул голову и добродушно рассмеялся.

– Молодежь иногда так причудливо шутит! Нет, мы не в Англии, фройляйн. Мы в Богемии, как вы, наверное, должны знать, – с веселым прищуром ответил он, а затем пояснил: – Мы едем по дороге, ведущей в Прагу.

– Прага?!

Энгелберт посмотрел на нее с сожалением.

– Ja, я так думаю. – Он медленно кивнул. – По крайней мере, дорожные указатели так говорят. – Он снова некоторое время критически разглядывал ее, а затем сказал: – Может быть, вы заблудились, фройляйн?

– Jawohl, – вздохнула она, откинувшись на спинку сиденья. – Точно. Заблудилась. – Пожалуй, странность ее положения обрела новые черты. Сначала куда-то подевался Лондон, потом – Корнуолл. Что дальше? Слезы навернулись на глаза. Она подумала только: «Господи, да что же это такое со мной происходит?»

– Не волнуйтесь, schnuckel[7], – сказал ее спутник, словно угадав ее мысли. – Этцель о вас позаботится. Бояться нечего. – Он сунул руку за спинку сиденья и достал тяжелое шерстяное одеяло. – Ваша одежда мокрая, а на улице холодает. Накиньте вот это. Согреетесь, Ja?

Взяв одеяло, она вытерла слезы грязными руками. Schnuckel – так всегда называла ее бабушка, та самая бабушка, благодаря которой Мина помнила немецкий язык и чье имя носила. Вильгельмина – это ведь от немецкого «Vielen Dank»[8]. Она невольно фыркнула, подтыкая под себя выданное одеяло. Скоро она стала согреваться и почувствовала себя немного лучше. Особенно помогли заверения спутника в том, что он не оставит ее. Держись, девочка, сказала она себе. Надо сохранять ясную голову. Думай!

А о чем тут думать? Ясно же, что она попала в это нелепое положение из-за этого жалкого Кита. Все эти разговорчики о каких-то линиях или о какой-то другой ерунде, вроде порогов, переступив которые можно попасть в иной мир... Чепуха! Это же… она поискала подходящее слово. Невозможный. Вот! Совершенно невозможно. Ни один здравомыслящий человек в такое не поверит.

Правда, сейчас она здесь… А где это «здесь»?

– Простите, герр Стиффлбим…

– Этцель, – поправил он ее с улыбкой.

– Извините, Этцель, – сказала она, – но где мы находимся?

– Сейчас мы, полагаю, недалеко от села Годынь, – ответил он, прикинув что-то. – В Богемии. Она входит в состав великой Австрийской империи. – Он бросил на нее косой взгляд. – А где, по-вашему, мы можем быть, позвольте вас спросить?

– Ну, я не знаю, – протянула она, отметив, что слова стали даваться легче. Так бывает со старым насосом, давно лежавшим без применения. Если его включить, сначала он будет работать с трудом, но потом разойдется. – Я путешествовала с человеком, а он куда-то запропастился. Буря налетела… и я теперь не знаю…

Энгелберт принял ее объяснения без возражений.

– В путешествии всякое бывает, я считаю. Буря, наверное, была очень сильная, да?

– Еще какая! – Мина энергично кивнула. – Вы даже не представляете.

Дальше ехали молча. Мина смотрела по сторонам, но видела только все ту же унылую сельскую местность, серо-коричневую под темным октябрьским небом – если это все еще октябрь, подумалось ей. Небольшие поля отделяли друг от друга каменные или плетеные заборчики. По обеим сторонам мощеной дороги проплывали лесистые холмы, облаченные в осенние цвета. Кое-где стояли небольшие домики, обветренные, с черепицей, поросшей мхом, другие – под соломенными крышами. Все это выглядело ужасно старомодно…

– А сколько сейчас времени? – вдруг спросила она. – В смысле, какой год на дворе?

– Тридцатый год правления императора Рудольфа, – быстро ответил Этцель. Казалось, он догадывался, что его спутницу беспокоит не только место, но и время. – Год от Рождества Господня 1606.

– Ага… – Вильгельмины опустила голову на грудь. Ну ладно бы еще, когда выяснилось, что Англия затерялась невесть где, а вот со временем – это уже хуже. И что с этим прикажете делать? Не паникуй, сказала она себе. Пока никакого выбора нет. Значит, надо смириться. А потом посмотрим…

– Вы не голодная? – спросил Этцель.

– Есть немного, – призналась Мина.

– А я вот всегда есть хочу, – заявил он так, словно это было его личным выдающимся достижением. – Покопайтесь там, сзади. Где-то должна быть сумка с припасами, ja?

Мина повернулась, раздвинула брезент и увидела бочки, бочонки и большие мешки не то с мукой, не то с сахаром. Среди них она приметила сумку, явно содержавшую какую-то еду.

– Вот! – Она выудила сумку и протянула Этцелю.

В сумке обнаружилась половина толстого темного каравая, завернутый в тряпицу кусок сыра, полкруга колбасы, три маленьких яблока и фляжка с вином.

– Берите, что хотите, – великодушно предложил Этцель. Он протянул руку и отломил кусок хлеба. – Вот так, ja?

Мина последовала его примеру, тоже отломила кусочек и отправила в рот. Хлеб оказался вкусным, с тмином, – точно так же выпекали хлеб ее мать и бабушка.

– А в этих бочках и мешках – что там? – поинтересовалась она с набитым ртом. – Вы кто, коммивояжер?

– Nein, Fräulein, – ответил он, откусывая половину яблока. – Попробуйте сыр, – предложил он. – Честно говоря, раньше мне не приходилось выезжать за пределы Баварии.

– А, так вы – баварец?

– Ja, из Розенхайма. Это такой небольшой городок неподалеку от Мюнхена. Вряд ли вы о нем слышали. – Он доел яблоко. – Как вам хлеб? Понравился?

– Да, вкусно, – ответила она.

– Я сам его пек, – застенчиво признался Этцель. – Я пекарь.

– Правда? – удивилась Вильгельмина. – Надо же, какое совпадение – я тоже пекарь.

Этцель резко повернулся и уставился на нее в изумлении.

– Я не верю в совпадения, фройляйн. Это судьбоносная встреча – торжественным тоном объявил он, – очень удачная встреча.

– Не совпадение? – повторила она. – Судьба, что ли?

– Судьба! – значительно произнес Этцель. – Он сделал паузу, а затем воскликнул: – Провидение! Да, само Провидение свело нас вместе. Видите ли, я пекарь, которому нужен помощник. – Он постучал себя по груди. – А вы тоже пекарь, и вы нуждаетесь в помощи, ja?

Мина вынуждена была признать, что именно так и обстоят дела.

Этцель рассказал ей, зачем он отправился в Прагу.

– В Баварии сейчас тяжелые времена. Да и во всей Германии тоже. В Розенхайме я работал вместе с отцом и братом, но выручки уже недоставало, чтобы прокормить всех нас. У моего брата Альбрехта есть семья, ja, ему нужно больше, чем мне. Я же второй сын, – сказал он грустно, – и у меня нет ни жены, ни детей. – Он помолчал, горестно покивав каким-то своим мыслям. – В прошлом месяце мы сели втроем, взяли много пива и составили план. Так! Меня отправили в Прагу, чтобы посмотреть, смогу ли я начать там свое дело.

– Я надеюсь, у вас все получится.

– Получится что? – Кажется, смысл ускользнул от него. – Думаете, это сработает?

– Я хотела сказать gelang, ну, успех. Вас ждет успех.

Он покивал.

– Знаете, что они говорили?

– Нет, откуда же? – призналась Мина; ей понравилась его мягкая манера. – И что они говорили?

– Говорят, что в Праге улицы вымощены золотом. – Он посмеялся. – Конечно, я в это не верю. Они просто хотят сказать, что сейчас в Праге лучше. Сам я так не говорю. Я только знаю, что хуже, чем в Розенхайме, быть не может. – Он убежденно кивнул. – Да, там должно быть лучше.

– Надеюсь, вы правы, – только и сказала она.

Фургон неторопливо трясся по дороге. Ближе к закату показались несколько домиков, разбросанных по склонам холмов. Так выглядел растрепанное село Годынь.

– Посмотрим, есть ли здесь гостиница, ja?

– Хорошо бы, – с сомнением согласилась Вильгельмина. – Только я должна предупредить: денег у меня нет.

– Не беспокойтесь, – ответил Этцель. – В таком городке жизнь обычно недорогая. У меня есть немного серебра. – Он успокаивающе улыбнулся. – Бог даст, хватит.

В 1606 году Прага представлялась любому путешественнику сказочным городом с мощными стенами, с высокими башнями на каждом углу, с огромными воротами, обитыми железом, за которыми змеились кривые улочки, тесно уставленные крошечными домиками. Отвесы крутых черепичных крыш домов свисали почти до земли. К замку вел разводной мост. Зеленые и желтые знамена свисали с зубчатых стен, позолоченные ангелы следили за городом с высоких церковных шпилей, а на холме в самом центре города сверкал белоснежным фасадом величественный дворец. Для Вильгельмины это выглядело фоном истории братьев Гримм об избалованном принце и самоотверженном нищем. В детстве Мина очень дорожила этой книгой и неизменно восхищалась легким ужасом, исходившим от этих старинных историй.

– Похоже на сон, – выдохнула она, когда цель их путешествия предстала во всей красе.

Город вырос перед ними без предупреждения. Открытая, холмистая местность слабо намекала на то, что за следующим холмом будет то же самое. Возле дороги располагались несколько ферм, два-три крошечных поселения, – а затем, стоило им подняться на очередную вершину холма, – все разом изменилось: впереди оказались величественные городские стены; флаги полоскались на ветру. Полноводная река охватывала город с юго-востока, пойма была застроена какими-то лачугами. Энгелберту это не понравилось. Он сразу предположил, что по весне пойму будет затапливать.

– Им лучше знать, – фыркнул он. А вот стены и укрепленные городские ворота он одобрил.

– Городу нужны крепкие стены, – с видом знатока заявил он.

Стояла прохладная погода. Кое-где на траве и ветках деревьев поблескивал иней. Путешествуя по сельской местности, большую часть дороги они провели в одиночестве, но чем ближе приближались к воротам, тем оживленнее становилось движение. Энгелберт слез с облучка и повел мулов в поводу, присоединившись к медленно движущемуся потоку повозок, экипажей, запряженных лошадьми, и ручных тележек – их катили лудильщики, сапожники, ткачи, плотники и другой мастеровой люд. Попалась даже одна повозка, запряженная козами. Множество людей тащили на спинах узлы: дрова, солому, какие-то веревки, большие вязанки сена для домашних животных.

Распахнутые ворота без затруднений позволили им войти в город. Вильгельмина жадно впитывала незнакомые звуки – гогот гусей, лай собак и откуда-то, откуда она не могла видеть, жалобное блеяние овец – и запахи! Насколько она поняла, Прага пропахла сыром и, по какой-то страной причине – яблоками. Почему это так, она не могла сказать, но среди резких запахов скисшего молока и гнилых яблок она безошибочно уловила витавший над всем запах выгребной ямы. Последнее ее совсем не удивило, поскольку по сточным канавам мощеных улиц текли сплошные нечистоты, а на тротуарах валялись кучи мусора.

Энгелберт вел фургон к просторной центральной площади, отмеченной четырьмя огромными зданиями: казармами, ратушей, гильдией и громадным готическим собором. Множество других самых разнокалиберных построек теснились между большими зданиями, никакого единого стиля не было – высокие кирпичные дома соседствовали с приземистыми фахверками {Фахверк – каркасная конструкция, типичная для крестьянской архитектуры многих стран Центральной и Северной Европы. Другое название: «прусская стена».}, рядом с тщательно оштукатуренными фасадами могла притулиться жалкая хижина – все это создавало диковинный и слегка безумный пейзаж.

На площади толклось множество людей. Они попали в базарный день: торговцы и покупатели торговались, приценивались, продавцы зазывали народ из-под хлипких навесов; разносчики сновали в толпе, на бегу расхваливая свой товар; собаки азартно облаивали носящихся детей; в толпе то и дело попадались странствующие жонглеры, танцоры и люди на ходулях.

У Вильгельмины захватило дух. А тут еще Этцель объявил:

– Здесь у меня будет пекарня!

– Ну, почему бы и нет? – только и смогла ответить она.

– Ja! – С энтузиазмом воскликнул он и просиял своим херувимским лицом. – Почему бы и нет?

Этцель подвел фургон к углу площади. Там располагались коновязи и каменное корыто с водой. Он привязал мулов и напоил их.

– Приехали! – радостно возвестил он. – Начинаем новую жизнь.

Он так легко и естественно собирался ее начать, что и Вильгельмина невольно согласилась с его утверждением. Впрочем, других вариантов у нее все равно не оставалось.

Она не забывала о странности своего положения, но внутренне уже готовилась принять ситуацию, в которой оказалась. Порой она мысленно одергивала себя, напоминая, что происходящее никак нельзя считать нормальным. Но она всегда легко отвлекалась, и теперь это ей помогло. Как ни странно, она испытывала все большее любопытство к своему потустороннему приключению. Каскад событий ошеломил ее. А старинная Прага просто покорила.

Энгелберт тоже с любопытством озирался по сторонам. Наконец он повернулся к ней.

– Хочу кое о чем попросить вас, фройляйн, – сказал он неожиданно серьезным голосом.

– Давай, – осторожно сказала она.

– Не могли бы вы присмотреть за Гертрудой и Брунгильдой, пока меня не будет?

Мина растерянно оглянулась.

Он указал на мулов.

– Ой! Да, конечно.

– Я далеко не пойду, – попытался он ее успокоить.

– Не волнуйтесь. Я побуду здесь.

Он повернулся и тут же растворился в бурлящем людском водовороте. Мина уселась на его место и продолжила впитывать окружающие звуки и запахи, пытаясь хотя бы приблизительно представить себя в этом месте. Прага, думала она, на тридцатом году правления императора Рудольфа Второго – ведь так Этцель говорил? Что она знает о семнадцатом веке? Маловато. Впрочем, неважно. Кажется, Шекспир жил в 1600-х годах? Или это была королева Елизавета? Она не помнила.

Если бы она хоть раз в жизни мельком подумала о жизни в Богемии семнадцатого века – а она совершенно точно этого не делала, – наверное, ей представился бы мир суеверий и тяжкой жизни, где неприлично богатые и могущественные аристократы угнетают жалкую массу бедняков, где чумазые крестьяне живут довольно неприглядной и короткой жизнью. Но вот же вокруг нее люди: да, чумазые и низкорослые, но на вид вполне довольные. Да и атмосфера на Староместской площади вполне дружелюбная. Многие улыбаются, приветствуют друг друга, обнимаются даже. Похоже, народ все больше состоятельный. Мужчины в плащах, бриджах тускло-коричневых или тускло-зеленых цветов; женщины – в корсажах и пышных юбках, но никто не выглядит несчастным и обездоленным.

Разумеется, Вильгельмину больше интересовали дамы. Она отметила, что здесь в моде длинные волосы. Их укладывают в причудливые прически или заплетают в косы. Почти все в разных головных уборах; встречаются шляпки с кружевной отделкой; изобилуют простые полотняные чепцы и шарфики. Юбки довольно простые, зато шали – каких только нет! С бахромой, с кисточками, вязаные или тканые, но все очень яркие: малиновые, желтые, синие и зеленые, в любых сочетаниях. Причем шали носили и мужчины. Дети, коих бесчисленное количество, одеждой точно воспроизводили взрослых.

От созерцания рыночной толпы ее отвлекли часы на башне ратуши. Они громко пробили два раза. Только тогда Вильгельмина сообразила, что давно уже сидит тут, а Этцеля все нет. Куда он мог подеваться?

Словно в ответ на свои мысли, она услышала, как ее зовут. Этцель, нагруженный кучей пакетов, с трудом прокладывал дорогу среди торговцев и покупателей, а за ним вилась стайка маленьких оборванцев.

– Фройляйн Вильгельмина! – крикнул он, подойдя к фургону. – Нам повезло!

Он начал передавать ей пакеты, девушка принимала их и рассовывала в фургоне за сидением. Дети оглушительно орали на языке, которого Мина совсем не понимала. Господи, на каком же языке говорили в Праге? На чешском? На словацком?

– Здесь на площади только одна маленькая пекарня, – Говорил Этцель. – Посмотри, вот это для тебя.

– Для меня? – Вильгельмина округлила глаза от неожиданности. – А что там?

– Открой и посмотри.

Она развернула сверток и обнаружила несколько маленьких глазированных пирожных с орехами и крошечными семечками.

– О, медовые пирожные! – проворковала она. – Очень мило с твоей стороны.

Он просиял. Похоже, оба не заметили, как перешли на «ты». Взяв еще один сверток, Этцель вручил его ближайшему и самому высокому из окружавших его оборванцев. – Вот, возьми. Поделись со своими братьями и сестрами, – твердо приказал он по-немецки, и дети, похоже, его поняли.

Подросток развернул сверток и раздал маленькие белые галеты своим шумным товарищам, подпрыгивавшим на месте – настолько им не терпелось получить угощение. Очень быстро в свертке ничего не осталось, и Этцель жестом отпустил свою свиту, наказав напоследок, чтобы росли хорошими мальчиками и девочками, посещали мессу, слушались родителей и приходили завтра.

– Вкусные! – воскликнула Мина, стряхивая пыль с еще одного слова своей бабушки. Она протянула ему одно из пирожных.

– Рад, что тебе нравится, – сказал он, откусывая кусочек. – Это хорошее место, – заметил он, задумчиво жуя. – Мне здесь нравится.

– И что мы теперь будем делать?

– Подыщем место для моей пекарни.

– Прямо сейчас?

– Почему нет? Это хороший день.

– Ладно, – согласилась она. – С чего начнем?

– А мы уже начали.

Оставив мулов и фургон под присмотром слуг, Энгелберт и Вильгельмина обошли площадь. Множество лавок образовывали своеобразный торговый центр Праги. Они поговорили со многими владельцами лавок. Да, Старая площадь была лучшей в городе. Да, вести дела в таком престижном месте довольно дорого. Нет, никаких пустых лавок нет, и пустых помещений тоже. «Хозяин дерет за аренду сколько хочет, – жаловался мясник, работавший в лавке размером чуть больше фургона. – Но и при таких ценах свободных мест нет».

Так говорили все, с кем им удалось пообщаться. В конце концов пришлось признать, что даже если бы нашлось подходящее помещение, средств Энгелберта не хватило бы для того, чтобы начать дело.

– Все очень дорого. Я начинаю думать, что совершил ошибку, отправившись сюда, – признал он.

– Даже не думай! – воскликнула Мина. – Город большой, а мы осмотрели только одно место.

– Но это лучшее место. – Он вздохнул. – Все так говорят.

– Ну и что? Найдутся другие, ничуть не хуже. Надо искать.

Энгелберт согласился, и они начали прочесывать окрестные переулки. Лавки здесь были победнее, то, чем они торговали, казалось сомнительного качества, как, впрочем, и люди, посещавшие торговые точки нижнего рынка. Помещения, как правило, выглядели ветхими, фасады нуждались в ремонте; везде лежали горы мусора; слонялись какие-то подозрительные дамы, и время от времени Мина замечала крыс.

Унылые улицы угнетали Энглберта, его надежды таяли с каждым очередным переулком, который они осматривали. Он все чаще тяжело вздыхал. Но здешние улочки предлагали то, чего так не хватало респектабельной процветающей площади: дешевые места, и много. Каждая третья или четвертая лавка оказывалась пустой, возле дверей висели объявления о продаже, а те, которые еще действовали, скорее цеплялись за существование, чем процветали.

– Хватит, – сказал обескураженный пекарь. – Я видел достаточно. Давай возвращаться.

Мине стало жаль своего опечаленного спутника, да и ее собственные перспективы выглядели довольно сумрачно. Она дружески хлопнула его по плечу, и они направились в сторону площади. Пробираясь по переулкам, нашли улицу, которую раньше не заметили. На полпути дорогу им преградила лошадь, запряженная в телегу. В телеге мужчина укладывал жалкие пожитки, воздвигая из них неустойчивую пирамиду. Время от времени в дверях лавки появлялась женщина и передавала мужчине очередной узел. Мужчина хмуро пристраивал его к остальным.

– Похоже, они съезжают, – предположила Мина.

– Я их понимаю, – вздохнул Энгелберт.

Они остановились возле телеги.

– Доброго дня, господин. Здоровья вам! – Энгелберт не мог пройти мимо, не поздоровавшись.

Мужчина оторвался от своего занятия и хмыкнул в ответ. В дверях возникла женщина со свернутым ковриком. Мина обратилась к ней.

– Добрый день, госпожа. Переезжаете?

– А-а, немцы… – Женщина окинула Мину пренебрежительным взглядом и ответила на местном языке. – Ты ослепла, девочка?

Неприязненный ответ заставил Мину отступить на шаг, но в то же время сделал более решительной.

– Просто мы ищем место, чтобы открыть пекарню.

– Можете это забирать, – сказала ей женщина, – только подождите, пока мы уедем. На удачу рассчитываете? Зря.

– Эй, Иванка, не хами, – сказал мужчина в телеге, вытирая лицо грязной тряпкой. – Они же не виноваты. – Женщина презрительно глянула на него, повернулась, и не говоря ни слова, ушла внутрь. Обращаясь к Вильгельмине, он сказал: – Хозяин там, внутри. Поговори с ним, добрая женщина, все узнаешь.

Даже не оглянувшись на Энгелберта, Мина нагнулась и шагнула внутрь помещения. Лавка была почти пуста, если не считать пары ковров и нескольких деревянных ящиков. Бледный человек с аккуратно подстриженной козлиной бородкой стоял у деревянного прилавка и что-то записывал гусиным пером в маленькой книжечке. Как и многие другие виденные ей мужчины, он был одет в длинный черный плащ и белую рубашку со странным накрахмаленным воротничком; голову украшала большая шляпа из зеленого шелка с белым пером.

– Да? – неприязненно спросил он, не поднимая глаз. – Что вы хотите?

Вильгельмина попыталась сформулировать фразу, и подумала, а поймет ли он ее по-немецки?

– Так что? – поторопил ее хозяин (видимо, это был именно он). – Говори, парень. Я очень занят.

– Господин, вы хозяин дома? – спросила Мина

– Разумеется, – он мельком взглянул на нее. – Кем еще мне быть?

– Да почем я знаю? – проворчала Мина. – Эта лавка сдается?

– Ну? А тебе зачем? Снять хочешь?

– Да, – выпалила Мина.

– Шестьдесят гульдинеров.

– Извините?

– Шестьдесят гульдинеров на шесть месяцев. – Он вернулся к своей записной книжке. – Уходи. С отцом вернешься.

– Пятьдесят, – сказала Мина, – за год.

– Я же сказал: уходи. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Убирайся из моей лавки и не возвращайся.

– Вильгельмина, – позвал Энгелберт от двери. – Пойдем. Что ты там делаешь?