Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Итак, я снова оказался в седле – на сей раз на пути в Ллионесс. Впрочем, до отъезда я выкроил несколько деньков, чтобы погостить в Каеркеме у дедушки Эльфина. Сказать, что мне там обрадовались, значит не сказать ничего. Все просто обезумели от радости. Ронвен осталась такой же красавицей, какой я ее помнил. Она суетилась вокруг меня и беспрерывно кормила все то время, когда мы с Эльфином и Киаллом не сидели за чаркой.

Естественно, разговор зашел о том, что всех беспокоило. Здесь, как и везде, были недовольны, что Максим провозгласил себя императором и уплыл с войсками в Галлию. И ничего хорошего не ждали.

После того как чара с пивом прошла по кругу четыре или пять раз, Киалл подытожил общее мнение:

– Мне он по сердцу – я готов сразиться с любым, кто скажет иначе. Но... – он подался вперед, – опрометчиво было забирать с собой все британское воинство. Уж больно на многое он замахнулся. Впрочем, он всегда был хват.

– Ничего доброго из этого не выйдет, – согласился Турл, сын Киалла (теперь один из воевод Эльфина). – Крови прольется море, и чего ради? Чтобы Максим смог надеть лавровый венок? – Он громко фыркнул. – Ради пригоршни листьев?

– Они проходили здесь по пути в Лондон, – пояснил Эльфин. – Император звал меня с собой. – Эльфин с сожалением улыбнулся, и я догадался, как много значило для него это предложение. – Я не мог...

– Ты не говоришь по-латыни! – хохотнул Киалл. – Воображаю тебя в тоге – да как бы ты там ужился!

– Нет, – рассмеялся Эльфин, – не ужился бы.

Подошла Ронвен и подлила пива.

– Мой супруг чересчур скромен. Из него вышел бы прекрасный наместник. – Она наклонилась и поцеловала его в макушку. – А император – еще лучше.

– По крайней мере, я бы не поплыл искать неприятностей на чужой стороне. Почему бы не устроить столицу прямо здесь? – Эльфин раскинул руки, словно хотел обнять всю свою землю. – Представьте себе! Британский император, и весь остров – его столица! Вот с кем пришлось бы считаться!

– Верно, – согласился Киалл, – Максим сделал большую ошибку.

– Тогда он заплатит своей жизнью, – прорычал Турл – плоть от плоти своего отца.

– А мы – своей, – промолвил Эльфин. – То-то и грустно. Платить будут невинные – наши дети и внуки.

Разговор принял печальный оборот, и Ронвен поспешила сменить тему.

– Как тебе жилось средь Обитателей холмов, Мирддин?

– Они на самом деле едят своих детей? – спросил Турл.

– Не говори глупостей, сын, – укорил его отец и тут же добавил: – Но, я слышал, они умеют превращать железо в золото.

– Они мастерски обрабатывают золото, – сказал я, – но своих детей ценят много выше, выше даже собственной жизни. Дети – воистину единственное их сокровище.

Ронвен, чей собственный ребенок родился мертвым, понимала, как это может быть, и поддержала меня:

– Одна их старуха каждое лето приходила в Диганви покупать спряденную шерсть. Она расплачивалась кусочками золота, которые отбивала от слитка. Я давно о ней не думала, но помню так, как если бы это было вчера. У жены нашего вождя были судороги и жар, так она вылечила ее кусочком коры и глиной.

– Они знают много тайн, – произнес я, – и все же им недолго осталось жить на земле. Для них уже нет места. Уже и сейчас люди-большие теснят их: отбирают лучшие пастбища, заставляют уходить все дальше и дальше на северо-запад, в бесплодные пустоши.

– Что же с ними будет? – спросила Ронвен.

Я помолчал, вспоминая, и ответил словами Герн-и-фейн:

– На западе есть земля, которую Мать создала и оставила своим первенцам. Давным-давно, когда люди начали кочевать по земле, ее дети разбрелись и позабыли путь в Счастливый край. Но однажды они все вспомнят и отыщут дорогу назад. – Закончил я уже от себя: – Притани верят, что им будет знамение, появится избранник, который поведет их за собой. Они верят, что день этот близок.

– Интересно ты рассказываешь, Мирддин, – заметил Киалл, медленно качая седой головой. – Мне это напомнило об одном моем старом знакомом. – И он могучей пятерней взъерошил мне волосы.

Киалл не шибко умен, но верность его крепче смерти. Бывало, король мог похвалиться дружиной в шестьсот всадников, но дай мне двенадцать таких ратников, как Киалл, и я стал бы императором.

– Надолго к нам, Мирддин? – спросил Эльфин.

– Нет. – Я рассказал о намеченном путешествии в Ллионесс и Годдеу. – Через несколько дней выезжаем.

– Ллионесс, – пробормотал Турл. – Оттуда до нас доходят странные слухи. – Он выразительно закатил глаза.

– Что за слухи? – полюбопытствовал я.

– Знамения и чудеса. Там поселилась великая волшебница. – Турл огляделся, словно прося подтвердить его слова. Никто его не поддержал, и он пожал плечами. – Так я слышал.

– Уж больно ты легковерный, – промолвил его отец.

– Но хоть эту-то ночь у нас переночуй, – сказала Ронвен.

– Эту и следующую, если место отыщется.

– У нас что, нет конского стойла или телячьей клетушки? – Она крепко обняла меня. – Конечно, я найду тебе место, Мирддин Бах.

Время пролетело незаметно, и вскоре я уже прощался с Каеркемом. Жалел я об одном (если не считать краткости моего пребывания) – что не повидал Блеза. Эльфин сказал, что после смерти Хафгана он много путешествует и редко бывает в каере. Со слов друида он поведал, что в Ученом Братстве раскол и Блез всеми силами старается предотвратить кровопролитие. Вот и все, что Эльфин знал.

В тот же день, когда я вернулся из Каеркема, мы отправились в Ллионесс. Я никогда не был в южных низменных землях, знал лишь, что они принадлежат Белину и что Майлдун, Харитин брат и мой дядя, живет вместе с ним. Во дворце Ллионесскую ветвь нашей семьи упоминали редко. Несколько слов о размолвке, которые я услышал совсем недавно, – вот, наверное, и все. Никто мне не говорил, что за человек царский брат и какая нас может ожидать встреча.

Весна только-только начиналась, все зеленело, обещая богатый урожай. Впрочем, здешняя местность суровее нашей, трава ниже, склоны круче, почва тоньше и каменистее. Далеко ей до щедрости Диведа или Летнего края.

Торчащий в море, как палец, Ллионесс с его кривыми балками и скрытыми от глаз лощинами отличается от Летнего края и Инис Аваллаха решительно во всем. В любое время дня или ночи с моря может наползти туман, яркое солнце – спрятаться за тучу. Резкий ветер пахнет морской солью, слух наполняет неумолчный рокот волн – отдаленный и в то же время близкий, как биение крови в жил ах.

Короче, я сказал бы, что здешняя земля дышит скорбью. Нет, это слишком сильное слово, лучше сказать – грустью. Каменистый мыс оседал под бременем своей горести, его холмы были тоскливы, а долины угрюмы.

Я ехал и пытался понять, отчего местность выглядит столь безотрадно. Солнце ли тусклее, небо ли не такое голубое, холмы ли менее зелены?

В конце концов я решил, что у мест, как и у людей, есть свой характер. Подобно человеку, страна может быть дружелюбной или печальной, веселой или унылой... Возможно, со временем земля обретает черты своего хозяина и раскрывается путнику в виде таких вот впечатлений. Думаю, важные события тоже накладывают на окрестности неизгладимый отпечаток.

Таков был Ллин Ллионис, который звался теперь Ллионесс. Я понимал, откуда взялись разговоры о мрачных чудесах – Ллионесс не располагал к себе. Ощущение тоски росло по мере того, как мы приближались к дворцу, стоящему лицом на запад на высоком морском обрыве. Подобно Инис Аваллаху, он был обнесен надежной стеной с воротами и башнями. Внутри же он оказался просторнее, поскольку с Белином осталась большая часть уцелевших атлантов и лишь немногие ушли с Аваллахом на север.

Белин принял нас учтиво, но сдержанно. Мне казалось, он нам рад, хотя и держится настороже. Мое первое впечатление было таким: вот разуверившийся в жизни человек, которому ничто не мило. Даже объятие его было холодно, словно прикосновение змеи.

Майлдун, мой дядя, которого я никогда прежде не видел, оказался ничуть не лучше. Лицом он походил на Белина и Аваллаха – семейное сходство сказывалось очень сильно. Он был красив и статен, но держался надменно и своенравно. Подобно земле, на которой он жил, тоска окутывала его, как плащом.

Однако Гвендолау и Барам сделали все, чтобы развеять подозрения: вручили подарки, присланные Аваллахом, подробно объяснили цель нашего приезда и вообще вели себя словно братья, соскучившиеся в разлуке. Наверное, они поняли характер людей, с которыми столкнулись, так что к концу нашего пребывания сумели завоевать Белина, если не Майлдуна.

Думаю, они заключили какие-то важные договоры, но я этого не помню. Мое внимание было занято другим.

С того момента, как мы въехали во двор, я ощущал на душе какую-то тяжесть, почти удушье. Не страх – тогда я еще не научился страшиться этого чувства, – но тягостную, неотвязную близость чего-то гадкого и жалкого. Я понял, что приехал сюда ради этого и ничего другого. Мое дело – выяснить, откуда исходят эти миазмы.

Я совершил необходимые визиты вежливости, а потом постарался, не привлекая внимания, осмотреться во дворце. Первым моим открытием оказался молоденький кравчий по имени Пеллеас. Никаких особых обязанностей у него не было, так что я завязал с ним дружбу. Он с охотой показал мне дворец, я же был рад такому толковому проводнику. Пеллеас кое-что знал о придворной жизни и не делал секрета из своих знаний.

– Все, что ты здесь видишь, построено позже, – сказал он мне в ответ на мои расспросы. – Чуть дальше по берегу есть старая крепость – башня и загон для скота, ничего больше.

В предшествующие два дня мы исследовали многочисленные дворцовые постройки, но так и не нашли того, что я искал. Время поджимало – Гвендолау с Барамом заканчивали переговоры.

– Отведи меня туда, – сказал я.

– Сейчас?

– Почему нет? Разве кравчий не должен исполнять любое желание гостя?

– Но...

– Я желаю непременно осмотреть ту башню, о которой ты говорил.

Мы оседлали коней и немедленно тронулись в путь, хотя солнце уже клонилось к закату. Морские обрывы в Ллионессе по-своему красивы: одинокие и зубчатые, возвышаются они над волнами, что неустанно бьют в основания черных скал и раз за разом расстилаются белой пеной. С морской стороны редкие смельчаки-деревья вырастают кривыми и уродливыми – их тонкие, изломанные ветви постоянно плещут на ветру.

Дорога к башне шла с подветренной стороны холмов, так что морской ветер не очень нам досаждал, но ритмичные удары волн в глубоких подземных гротах отдавались под копытами наших коней.

Солнце коснулось водной глади, и далекий горизонт залило расплавленной медью, когда мы наконец увидели башню. Что бы ни говорил Пеллеас, выглядела она величественно. Многие британские короли, заполучив такую, и не мечтали бы о большем. Она была сложена из того же странного белого камня, что и дворец Белина, а лучи предзакатного солнца окрасили ее в цвет старой кости. Четырехугольная в основании, она венчалась круглыми башенками, и с дороги казалась толстой шеей с лицами на все четыре стороны света.

Так вот где последние дети Атлантиды вступили на чужой неприютный берег. Вот куда вынесло три потрепанных бурей корабля, вот где Аваллах и Белин поселились, прежде чем отправиться на завоевание новых земель.

Крепость окружал земляной вал с каменным загоном для скота, теперь местами разрушенным. Вереск цвел повсюду, словно второе море, выстилая землю и взбираясь на каменное основание башни. Мы привязали лошадей с внешней стороны вала и через пролом в стене проникли во двор.

Башня казалась необитаемой, но усилившееся чувство тоски, безнадежности явно говорило о том, что я у цели. В башне кто-то есть, и я скоро узнаю, кто.

Мы вошли во двор, наши тени легли на заброшенную землю и потемневший камень. Пеллеас робко окликнул хозяев, никто не отозвался; впрочем, мы и не ждали ответа. Мой спутник толкнул деревянную дверь, и мы вошли.

Сквозь узкие стрельчатые окна струился закатный свет, но внутри уже царила тень. Напротив входа висел над очагом котел и стояли два кресла, но пепел в очаге давно остыл.

В дальнем конце комнаты была деревянная лестница наверх. Я направился к ней. Пеллеас взял меня за локоть и покачал головой.

– Там никого нет. Идем отсюда.

– Все будет хорошо, – отвечал я, однако слова мои прозвучали жалко и неубедительно.

Верхний ярус был разделен на множество комнатушек, соединенных друг с другом. Дважды я видел в раскрытые окна море и раз – дорогу, по которой мы приехали. В одной из комнат обнаружилась еще одна лестница, каменная. Она привела нас в единственную каморку под крышей.

Я вошел в нее первым. Пеллеасу не по вкусу были мои поиски, и если он все-таки шел следом, то лишь из страха остаться одному.

Сперва я подумал, что сидящий в кресле у окна мертв – может быть, умер только что, сегодня, час назад. Однако, когда я переступил порог, он повернул голову, и стало ясно, что он спал. Судя по виду, он проспал не один год.

Его белые, тонкие, как паутина, волосы висели клоками, иссохшие руки были сложены на груди, и я видел желтые, непомерно отросшие ногти. Лицо казалось лицом покойника – серое, в коричневых пятнах, лысину как будто проела моль. Запавшие, с красными веками глаза слезились.

С этим жалким обликом никак не вязалось его одеяние – богатое, бархатное, расшитое замысловатыми знаками золотой и серебряной нитью. Правда, висело оно на нем, как саван.

Он ничуть не удивился, и я видел, что это не притворство.

– Итак, – произнес он несколько мгновений спустя.

Пеллеас потянул меня за рукав.

– Я – Мерлин.

(Я нарочно назвался тем именем, под которым меня знали родичи моей матери.)

Он не подал виду, что оно ему знакомо, просто спросил:

– Зачем ты здесь?

– Я искал тебя.

– Ты нашел. – Он положил руки на колени. Они мелко подрагивали.

Да, я нашел его и теперь не знал, о чем говорить.

– Что дальше, Мерлин? – спросил он, чуть помолчав. Глаза он не поднял. – Убьешь меня?

– За что? Я не желаю тебе зла.

– А что? – выговорил несчастный. – Смерть – единственное, что мне осталось, и я ее заслужил.

– Не мое дело – отнимать у тебя жизнь, – сказал я.

– Конечно, конечно. Ты веришь в любовь, так ведь? Веришь в добро – в этого вашего нелепого Иисуса? – (Насмешка ранила больно, на миг мне показалась и впрямь нелепой моя вера.) – Ну?

– Да, верю.

– Тогда убей меня! – выкрикнул он, резко поворачиваясь ко мне. На губах его блестела слюна. – Убей прямо сейчас. Это и будет доброта.

– Может быть, – отвечал я, – но я не стану отнимать у тебя жизнь.

Он взглянул на меня мертвыми глазами.

– Как же нет, если я виновен в смерти твоего отца. – От его улыбки мне стало нехорошо. – Да, я убил Талиесина. Я, Аннуби, убил его.

Даже в тот миг, когда он произносил эти чудовищные слова, я ему не поверил. Да, он сгорал от ненависти, но не ко мне и не к моему отцу. Если б он мог убить, думаю, он скорее убил бы себя. Но он не мог, и это тоже его терзало. И все же он знал... да, он знал, кто убил Талиесина.

– Так ты Аннуби?

Я слышал о нем – не от матери, а от Аваллаха. В рассказах о погибшей Атлантиде фигурировал и царский провидец. С его слов я мог представить что угодно, только не эти живые мощи.

– Что тебе здесь нужно?

– Ничего.

– Тогда зачем ты пришел?

Я беспомощно поднял ладонь.

– Пришел... чтобы узнать...

– Уходи отсюда, мальчик, – сказал Аннуби, отводя от меня потухший взор. – Если она тебя здесь застанет... – Он вздохнул и добавил шепотом: – ...но поздно... поздно.

– Кто? – спросил я. – Ты сказал «она». О ком ты?

– Уходи. Я ничего тебе не говорил.

– Кто не должен меня застать?

Я заметил, как на лице его промелькнуло какое-то чувство. Это была не злоба и не отчаяние, но что именно, я не понял.

– Надо ли спрашивать? Кто, если не Моргана?..

Я ничего не ответил, и он снова поднял глаза.

– Это имя ничего тебе не говорит?

– А должно?

– Мудрый Мерлин... Прозорливый Мерлин... Сокол Познания. Ха! Ты даже не знаешь, кто твои враги.

– Моргана – мой враг?

Рот его свела судорога.

– Моргана – враг всякого человека, мальчик. Верховная богиня Ночи, она – алчность и ненависть. От ее прикосновения кровь застывает в жилах, от ее взгляда сердце останавливается в груди. Смерть ей отрада... единственная отрада.

– Где она? – чуть слышно прошептал я.

Он только мотнул головой.

– Если б я знал, ужели сидел бы здесь?

Пеллеас снова потянул меня за руку. Солнце садилось. Внезапно мне стало совсем жутко и захотелось поскорее уйти. Однако, может быть, что-то можно сделать?

– Да, иди, – хрипло проговорил Аннуби, словно читая мои мысли. – И не возвращайся, не то можешь встретить Моргану.

– Тебе что-нибудь нужно? – Он был так жалок в своем несчастье, что я не мог не спросить.

– Белин обо мне заботится.

Я кивнул и повернулся к лестнице. Мне пришлось бежать бегом, чтобы поспеть за Пеллеасом, который так мчался по ступеням, словно Моргана дышала ему в спину. Входную дверь мы оставили открытой, и юноша стремглав вылетел во двор.

Я не отставал, но, прежде чем уйти совсем, преклонил колени на пороге и прочел молитву о спасении от злых сил. Потом собрал с дорожки пригоршню белых камешков и выложил перед дверью крест. В предостережение. Пусть Моргана знает, с кем решила сразиться.

На следующий день наш отряд выехал в путь, но ощущение разлитой в воздухе обреченности преследовало меня еще долго. Безрадостный пейзаж только ухудшал и без того гадкое настроение. Гвендолау и Барам тоже ощущали что-то недоброе, но не так остро. Поначалу Гвендолау пытался, по обыкновению, балагурить, потом смолк и погрузился в мрачное молчание.

Тягость на душе сохранялась до тех пор, пока над болотами не возникла вершина Тора. При виде Стеклянного Острова сердца наши радостно забились. Мама встречала меня у ворот сначала я удивился, потом понял, что она догадалась про Моргану и Аннуби.

– Они пропали в ту ночь, когда погиб твой отец, – сказала она тихо. Было уже поздно, мы сидели в уголке у очага. Все остальные разошлись спать. – Я так и не знала, куда они делись.

– Но ты догадалась.

– Ллионесс? Да, могло быть и так. – Она повела ладонью. – Мне следовало тебе сказать.

Я молчал.

– Знаю, надо было все открыть тебе давным-давно... но я все не могла собраться с силами, а потом ты пропал. И вот... – Она повторила тот же странный жест, словно загораживалась ладонью от невидимого противника. В следующий миг она овладела собой, выпрямилась и расправила плечи. – Да, ты должен знать правду. После того, как в страшной резне убили мою мать... – Голос ее сорвался. – Прости, Мерлин, я не знала, что так больно будет произнести эти слова.

– Твою мать убили?

– С этого началась война между Аваллахом и Сейтенином. Так вот, на девятый год Аваллаха ранили в бою. Я ничего об этом не знала, я танцевала с быками в Верховном храме. Когда я вернулась, у отца была вторая жена, Лиле – молодая женщина, целительница, которая его выходила. В благодарность он женился на ней.

– Лиле? Не помню ее. Что с ней сталось?

– Ты и не можешь ее помнить. Она пропала, когда ты был совсем маленький.

– Пропала? – Слово меня удивило. – Что значит «пропала»?

Харита медленно покачала головой. В этом движении было больше недоумения, чем скорби.

– Никто не знает. Это случилось через несколько месяцев после гибели Талиесина, я как раз вернулась сюда жить. Мы с Лиле не были близки, но научились друг друга уважать и не ссориться. – Харита улыбнулась воспоминанию. – Ты ей нравился, Мерлин. «Как сегодня мой соколик?» – спрашивала она, когда тебя видела. Она любила брать тебя на руки, качать... – Она снова тряхнула головой. – Я никогда ее не понимала.

– Что с ней сталось?

– В последний раз ее видели в саду; Лиле очень любила свои яблони. Представляешь, многие саженцы она привезла из Атлантиды. Саженцы... в такую даль... сквозь все треволнения. И они прижились, плодоносят... так далеко от родины... – Харита сглотнула и продолжала. – Было темно. Солнце село. Чуть раньше конюх видел, как она выезжала: она сказала, что едет в сад. Она подолгу бывала там. Когда она не вернулась, Аваллах отправил на поиски слуг. Они нашли лошадь привязанной к дереву и обезумевшей от страха. Ее круп был в крови, на холке зияли раны, словно от когтей дикого зверя, хотя прежде никто не видел подобных отметин.

– А Лиле?

– Ее так и не нашли.

– И вы никогда о ней не упоминаете.

– Да, – призналась мама. – Если ты спросишь, почему, я не смогу ответить. Просто кажется, что не надо о ней говорить.

– Может быть, ее унес волк или медведь, – предположил я, прекрасно понимая, что это не так.

– Может быть, – отвечала Харита, как будто такая мысль впервые пришла ей в голову. – Или кто-то еще.

– Ты не рассказала про Моргану, – напомнил я.

– Моргана – дочь Лиле и Аваллаха. Когда я впервые увидела Лиле, Моргане шел четвертый год. Это была очень красивая девочка. Мне она нравилась. Впрочем, я редко ее видела, потому что готовилась покинуть Атлантиду, и это занимало все мое время. Помню, она играла в саду... и уже тогда с Аннуби. Она всегда была рядом с Аннуби.

– Сейчас она не с ним.

Харита задумалась.

– Да, наверное. Итак, после катастрофы мы оказались здесь, и она росла, как все дети. Я не очень обращала на нее внимание – у нее были свои интересы, у меня свои. Однако она за что-то невзлюбила меня, и мне всегда было с ней тяжело. Между нами возникла неприязнь, я так и не поняла, из-за чего.

Когда появился Талиесин, Моргана попыталась его у меня отбить. Делала она это неумело, и у нее, конечно, ничего не вышло. Она только сильнее меня возненавидела. – Харита помолчала, тщательно подбирая слова. – Вот почему я думаю, что в смерти Талиесина виновна она. Не знаю, как все вышло, может быть, она хотела убить меня. Во всяком случае, я всегда знала, что это ее рук дело.

Я кивнул.

– Ты права, мама. Аннуби сказал, что вина на нем, но он лгал.

– Аннуби? – В ее голосе была жалость и боль.

– Думаю, он хотел, чтобы я разозлился и прикончил его. Он мечтает об избавлении, но я не мог этого сделать.

– Бедный, бедный Аннуби. Даже сейчас я не могу презирать или ненавидеть его.

– Аннуби теперь во власти Морганы. Его страдание безгранично.

– А ведь мы когда-то дружили. Однако наш мир изменился, а он остался прежним. Грустно. – Она подняла взор от гаснущих угольков и улыбнулась печально. – Теперь ты все знаешь, сынок.

Она встала, поцеловала меня в щеку и ненадолго задержала руку у меня на плече.

– Я иду спать. Не засиживайся слишком поздно. – Она повернулась, чтобы уйти.

– Мама, – произнес я ей вслед. – Спасибо, что сказала. Она кивнула и ответила:

– Я не собиралась делать из этого тайны, соколик.