Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Соавторы: Стивен Лоухед
сообщить о нарушении

Текущая страница: 93 (всего у книги 331 страниц)

В девяти днях езды от Дэвы нас застал снег. Мы выжидали в ложбине у ручья, пока не распогодилось. Однако к тому времени, как вновь проглянуло солнце, снег был лошадям по бабки, и Гвендолау объявил, что дальше искать бесполезно.

– Мы никого не найдем до будущей весны, Мирддин. Да и что толку искать, они уже дома.

Мне пришлось согласиться.

– Ты наверняка знал, что этим все кончится. Зачем же поехал со мной?

На губах его мелькнула улыбка.

– Честно?

– Конечно.

– Ганиеда попросила.

– Ты поехал ради нее?

– И ради тебя.

– Почему? Я тебе никто – чужак, проведший одну ночь под кровом твоего отца.

Глаза его весело сверкнули.

– Ганиеда так не считает. Ладно, я все равно бы поехал, если б отец сказал. А теперь, когда лучше тебя узнал, то рад, что так получилось.

– Но уж теперь ты свободен. Дальше я поеду один. Может, ты еще успеешь вернуться домой до...

Гвендолау мотнул головой и хлопнул меня по спине.

– Поздно, братец Мирддин. Надо ехать дальше. Слыхал я, на юге снега поменьше, хочу проверить, правду говорят или врут.

Откровенно говоря, мне самому не хотелось продолжать путь в одиночестве, так что я согласился. Еще до вечера того же дня мы повернули коней на юг и больше не оглядывались. Довольно будет сказать, что путь в Маридун ничуть не напоминал поездку трехлетней – неужели только трехлетней? Мне казалось, полжизни прошло! – давности.

Мучениям нашим не было конца. Никто – ни римляне, ни бритты – не проложил дорог по диким просторам Камбрии. Мы вскоре потеряли счет времени. Иногда целый день уходил на то, чтобы пересечь заснеженную долину или подняться на одинокий, обмерзший водораздел. Дни стали короче, мы по большей части ехали в темноте под ледяным, пробирающим до мозга костей дождем. Неунывающий дух Гвендолау помогал продолжать путь и тогда, когда мы с Барамом готовы были сдаться от холода и усталости. И хотя горные перевалы занесло снегом, нам удалось отыскать объездной путь и пробиться-таки в Дивед, край, населенный деметами.

Никогда не забуду наш въезд в Маридун. Город блестел под свежевыпавшим снегом, черные деревья тянули к серому небу тощие ветви. Смеркалось, воздух уже искрился и голубел. Однако в душе моей пылал яркий костер, ибо я вернулся; спустя три года все-таки вернулся.

Я надеялся, что Мелвис окажется в городе. Я понимал, что и без него меня встретят с радостью, но очень хотел его видеть, чтобы спросить про мать и друзей, узнать, что случилось в мое отсутствие.

Мы проехали по пустым городским улицам и по дороге к вилле. На свежем снеге уже отпечатались следы лошадиных копыт, так что мы не удивились, увидев во дворе коней. Когда мы подъезжали, из дома как раз вышли слуги с факелами, чтобы их расседлать и отвести в конюшню. Мы спешились и окликнули слуг.

– Мы приехали издалека повидаться с лордом Мелвисом, – сказал я. – Он дома?

Слуги подошли и, подняв факелы, принялись разглядывать нас.

– Кто его спрашивает?

– Скажите, что Мирддин здесь.

Слуги переглянулись.

– Мы тебя знаем?

– Вы, может, и не знаете, а Мелвис знает. Скажите, что сын Талиесина просит разрешения его видеть.

– Мирддин ап Талиесин! – Глаза у слуги округлились. Он пихнул в бок товарища. – Бегом!

Последовало неловкое молчание, пока мы ждали возвращения посланного. Тот так и не вернулся, потому что двери распахнулись и во двор хлынул людской поток. Впереди всех бежал Мелвис.

На мгновение он замер, глядя на меня.

– Мирддин, мы тебя ждали...

Он схватил меня руками за плечи, и я увидел слезы в его глазах. Я ждал дружеской встречи, но чтобы король Диведа при виде меня заплакал от радости... Это превосходило все мои ожидания. Я не знал, что и думать. Я и видел-то его всего один раз.

– Мерлин...

Толпа любопытных расступилась, и Мелвис шагнул в сторону.

Имя это произнесла Харита.

Она стояла, озаренная светом из дверей, высокая, царственная, в тонкой золотой гривне, с волосами, заплетенными в косу, как это делают благородные женщины у деметов. На ней было длинное шелковое платье и богато расшитый голубой плащ. Никогда на моей памяти она так не походила на королеву. Она шагнула ко мне, раскрыла объятия, и я упал ей на грудь.

– Мерлин... ой, соколик мой, сынок... как же долго... как же долго я ждала... – Ее теплые слезы капали мне на шею.

– Мама... – У меня в горле и глазах тоже стояли слезы – я и надеяться не смел встретить ее здесь. – Мама... я хотел вернуться быстрее, я бы вернулся...

– Ш-ш-ш, не сейчас. Ты здесь и цел... цел... Я знала, что ты вернешься. Знала, что сумеешь добраться... и вот ты здесь... здесь, мой Мерлин. – Она положила руку мне на щеку и нежно поцеловала, потом схватила мою руку. Казалось, кроме нас, никого во дворе нет. – Идем. Согрейся. Есть хочешь, сынок?

– Мы почти не ели последние два дня.

Мелвис подошел ближе.

– В доме есть дичь, и хлеб, и мед. Все сюда, заходите! Выпьем за возвращение Мерлина! А завтра устроим пир!

Нас увлекли в зал. Здесь было светло от факелов, пламя ревело в очаге, столы были накрыты, и трапеза уже началась. Быстро приготовили еще стол и внесли блюда. Мама крепко держала меня за руку, и тревога долгих месяцев рассеивалась под лучами радости, в то время как домашнее тепло согревало замерзшие кости.

Не забыли и о Гвендолау и Бараме. Я о них не тревожился – они легко смешались с людьми Мелвиса. И впрямь, мне было так хорошо, что я почти совсем позабыл о них.

Старый Пендаран, отец Мелвиса, встал мне навстречу с кресла-трона и сказал:

– Как я погляжу, странствия пошли тебе только на пользу. Вид у тебя здоровый, ты строен, силен и ясноглаз, что твой тезка кречет. Зайди ко мне попозже, покалякаем.

Было не похоже, что мама отпустит меня от себя хоть на миг сегодняшним вечером, да и в ближайшие дни. Однако я обещал ему, что мы скоро поговорим.

– Мне многое надо было сказать тебе, Мерлин, – промолвила Харита, – но сейчас, когда ты здесь, у меня все вылетело из головы.

– Мы вместе. Все остальное неважно.

Мне подали огромное блюдо с мясом и хлебом и рог с медом. Я отхлебнул теплого питья и принялся за еду.

– Ты вырос, сынок. Последний раз, когда я тебя видела... – Голос Хариты сорвался, она опустила глаза. – Ешь. Ты голодный. Я столько ждала, подожду и еще немного.

Несколько раз откусив, я забыл про голод. Мать смотрела на меня, как будто никогда прежде не видела.

– Я что, так изменился?

– И да, и нет. Верно, ты уже не тот мальчик, но ты мой сын, и для меня всегда будешь одинаков, что бы ни случилось. – Она стиснула мою руку. – Как хорошо, что ты снова со мною.

– Если б ты знала, сколько раз за последние три года я думал об этой минуте...

– А если б ты знал, сколько ночей я провела без сна, думая о тебе, о том, где ты, что поделываешь...

– Я плакал, когда думал, как ты тревожишься. Молился, чтобы хоть как-нибудь передать тебе весточку. Вот почему, когда Элак увидел наших людей в долине, я послал одежду и сломанную стрелу. Я хотел, чтоб это был знак.

– Да, и я приняла его как подтверждение. Я знала, что ты жив и здоров...

– Откуда?

– Я точно так же узнала бы, если бы ты страдал от раны или погиб. Думаю, у каждой матери есть такая способность. Я почувствовала, когда принесли одежду, хотя мне сперва не хотели ее показывать.

Они решили, что банши тебя убили, а теперь издеваются над твоими друзьями. Я знала, что это не так и что у тебя есть важные причины поступить именно таким образом. – Она помолчала и вздохнула. – Что стряслось, Мерлин? Мы вернулись за тобой. Искали. Нашли бурдюки для воды, нашли место, где ты сидел в тумане... Что случилось?

И я начал рассказ о том, что случилось после той странной ночи. Я говорил, а она ловила каждое слово, и расстояние в три года постепенно сжималось в ничто, так что под конец мне стало казаться, что я никуда не пропадал.

Наверно, мы проговорили заполночь, потому что когда я кончил, то увидел, что все разошлись, факелы коптят и в очаге догорают алые уголья.

– Я рассказывал всю ночь, – сказал я, – а ведь еще так о многом надо поговорить.

– А мне бы только слушать и слушать. Но я не думаю о тебе, а ты ведь устал с дороги. Идем, тебе надо отдохнуть. – Она наклонилась и надолго заключила меня в объятия. – Сколько раз я об этом мечтала!

Мы встали, и она повела меня в приготовленный покой. Я еще раз поцеловал ее.

– Я люблю тебя, мама. Прости, что заставил столько мучиться.

Она улыбнулась.

– Доброй ночи, Мерлин, сынок. Я люблю тебя и рада, что ты вернулся.

Я вошел в спальню и уснул как убитый.

Глава 10

Мелвис сдержал обещание: на следующий день был пир, да какой!

Сразу после завтрака слуги начали украшать зал. Мы с Мелвисом и Харитой сидели в креслах у очага и говорили о том, что случилось в мое отсутствие. Вдруг двери распахнулись и с заснеженного двора вбежали смеющиеся служанки с охапками остролиста и зеленого плюща. Они тут же принялись сплетать зеленые гирлянды и развешивать их по стенам – над дверьми и на креплениях для факелов.

Веселая девичья болтовня мешала разговору. Я спросил, в чем дело, Мелвис ответил со смехом:

– Ты забыл, какой сегодня день?

– Ну, недавно был солнцеворот... а что за день?

– Ну как же, Рождество. У нас дома вошло в обычай справлять церковные праздники. Сегодня отмечаем твое возвращение и рождение Спасителя.

– Да, – подтвердила Харита. – Кстати, тебя ждет приятная неожиданность: Давид приедет служить обедню. То-то он обрадуется! Он непрестанно о тебе молился.

– Давид приедет сюда? – удивился я. – Но это же очень далеко. Он может и не добраться.

Мелвис ответил:

– Не так и далеко. Он начал строить монастырь в полудне езды отсюда. Так что он здесь будет..

– Так церковь в Инис Аваллахе опять заброшена? – Мне стало грустно. Я любил маленький круглый храм с узким крестообразным окном. В нем обитала святость: стоило ступить под его свод, как на душу нисходил мир.

Харита помотала головой.

– Отнюдь. Там теперь Коллен и с ним еще двое монахов. Мелвис подарил Давиду землю для строительства церкви здесь и аббатства неподалеку.

– Работы почти закончены, – гордо объявил Мелвис. – К весеннему севу начнут собираться его чада.

Мелвис и Харита обменялись взглядами. Король встал.

– Прости меня, Мирддин, я должен заняться подготовкой к вечернему торжеству. – Он помолчал, потом широко улыбнулся, глядя на меня. – Господи, как же приятно тебя видеть – ты так похож на отца.

С этими словами он поспешил прочь.

– Он нам друг, Мерлин, – заметила мама, провожая его взглядом.

Я ничуть в этом не сомневался. Но ее слова звучали как оправдание.

– Да, конечно, – сказал я.

– И он любил твоего отца... – Голос ее изменился, стал тихим, почти виноватым.

– Тоже верно. – Я пристально глядел ей в лицо, пытаясь понять, к чему она клонит.

– Мне не хватило духу его обидеть. Пойми. И еще, сознаюсь, мне было одиноко. Тебя не было так долго... Я пробыла здесь первую зиму после того, как ты пропал... это было естественно, и Мелвис так радовался...

– Мама, что ты хочешь сказать? – На самом деле я уже догадался.

– Мы с Мелвисом в прошлом году поженились. – Она смотрела на меня, чтобы понять, как я среагирую.

При ее словах у меня возникло странное чувство, что все это уже было или что я знал это заранее. Может быть, я догадался в ту ночь, когда увидел их в языках пламени Герн-и-фейн. Я кивнул, ощущая стеснение в груди, вслух же произнес:

– Да, понимаю.

– Он так этого хотел. Я не могла его оттолкнуть. Из-за меня он не женился в надежде когда-нибудь...

– Ты счастлива? – спросил я.

Она ненадолго замолчала.

– Мне хорошо, – сказала она наконец. – Он очень меня любит.

– Ясно.

– И все-таки в этом тоже есть счастье. – Она отвела глаза и голос ее сорвался. – Я по-прежнему люблю Талиесина и всегда буду любить. Но я не предала его, Мерлин, пойми. В некотором смысле я осталась верна твоему отцу. Я вышла замуж не ради себя, а ради Мелвиса.

– Можешь не извиняться передо мной.

– Хорошо, когда кто-то тебя любит, даже если ты не можешь сполна ответить на эту любовь. Мелвис мне приятен, однако сердце мое навсегда принадлежит Талиесину. Мелвис понимает. – Она кивнула, чтобы подчеркнуть свою мысль. – Я говорила, он хороший человек.

– Знаю.

– Ты не сердишься? – Она вновь повернулась ко мне, впилась глазами в мое лицо. Ее волосы блестели в мягком зимнем свете, на лице читалось сомнение. Наверное, решение далось ей нелегко, но я чувствовал, что она поступила правильно.

– Как я могу сердиться? То, что приносит такое счастье, не может быть дурным. Пусть умножится любовь – разве не так говорил Давид?

Она печально улыбнулась.

– Ты говоришь, как Талиесин. Он сказал бы в точности то же самое. – Она опустила глаза, и меж ресниц просочилась слезинка. – Ой, Мерлин, иногда мне так его не хватает... так не хватает.

Я взял ее за руку.

– Расскажи мне про Летнее царство.

Она подняла глаза.

– Пожалуйста, я так давно не слышал про него от тебя. Мне хочется послушать, как ты произносишь эти слова.

Она кивнула, выпрямилась в кресле, закрыв глаза, в молчании подождала, пока вернутся воспоминания, и начала рассказ, знакомый с младенчества.

– Есть земля, сияющая добротой, где каждый защищает достоинство брата, как свое собственное, где забыты нужда и войны, где все народы живут по одному закону любви и чести.

Это земля, светлая истиной, где слово – единственная порука, где нет лжи, где дети спокойно спят в материнских объятиях, не ведая страха и боли. Это страна, где цари вершат правосудие, а не разбой, где любовь, доброта и сострадание изливаются, как река, где чтят добродетель, истину, красоту превыше довольства или корысти. Земля, где мир правит в сердцах людей, где вера светит, словно маяк, с любого холма, а любовь, подобно огню, горит в любом очаге, где все поклоняются Истинному Богу и соблюдают Его заповеди...

Есть золотое царство света, сын мой. Имя ему – Летнее царство.

Мы с Мелвисом надели теплые шерстяные плащи и поехали в Маридун, где он встречался с жителями, заходил в их дома, раздавал золотые и серебряные монеты вдовам и беднякам. Он давал не как иные господа – в надежде на будущие выгоды, но из заботы о нуждающихся и по собственному благородству. И каждый призывал на него благословение Того Бога, Которому поклонялся.

– При рождении меня нарекли Эйддон Ваур Врилик, – сказал он мне на обратном пути, – однако твой отец дал мне имя, которое я ношу теперь: Мелвис. То был величайший дар в моей жизни.

– Я прекрасно помню, – сказала моя мать. – Мы только что приехали в Маридун...

– Он пел, как никто на моей памяти. Если б я только мог передать это тебе, Мирддин: внимая ему, душа раскрывалась к небесам, и дух, свободный, парил с орлами или носился с оленями. Его песня была ответом на все безымянные томления души, вкусом мира и радости, который не передать словами. Ах, если бы ты слышал его, как я! Я преподнес ему золотую цепь или что-то в таком роде, а он в благодарность дал мне имя: «Встань, Мелвис, – сказал он. – Я узнал тебя». Я ответил, что меня зовут иначе, и он сказал: «Сегодня ты Эйддон Щедрый, но придет день, и люди назовут тебя Мелвисом, Благороднейшим». Так и стало.

– Вот уж воистину. Пусть он дал тебе имя, но заслужил ты его сам, – сказал я.

– Ах, если б ты его знал, – произнес Мелвис. – Вот что я подарил бы тебе, будь это в моих силах.

Остаток пути до виллы мы проделали в молчании, не потому что загрустили, просто думали о прошлом и о событиях, которые соединили нас всех. Короткий зимний день ненадолго вспыхнул золотом меж голых черных ветвей и погас совсем. Когда мы въезжали во двор, несколько людей Мелвиса как раз вернулись с охоты. Они были в холмах с утра и загнали оленя. С ними оказались Гвендолау и Барам, чему я нимало не удивился.

Я вспомнил, что забыл представить друзей, и мне стало стыдно.

– Мелвис, Харита, – начал я, как только они подъехали, – вот кого надо благодарить за то, что я добрался живым...

В этот миг я увидел мамино лицо и похолодел.

– Мама, тебе плохо?

Она застыла, как в столбняке, и часто, порывисто дышала.

Я коснулся ее руки.

– Мама?

– Кто вы? – выговорила она странным, неестественным голосом.

Гвендолау успокаивающе улыбнулся и повел было в воздухе рукой, но так и не завершил жеста.

– Простите меня...

– Скажи мне, кто вы! – потребовала Харита. Кровь отхлынула от ее лица.

Мелвис открыл рот, чтобы вмешаться, смутился и взглянул на меня, ища поддержки.

– Мы должны были убедиться наверняка, – отвечал Гвендолау.

– Прости, госпожа, мы не хотели тебя обидеть.

– Просто скажи, – повторила Харита хрипло, почти угрожающе.

– Я Гвендолау, сын Кустеннина, сына Мейрхиона, короля Скафы...

– Скафа... – Она медленно, ошеломленно тряхнула головой. – Как давно я не слышала этого имени...

Скафа... Откуда-то из глубин моей памяти всплыло: одно из Девяти Царств погибшей Атлантиды. Вспомнились и другие рассказы Аваллаха. В Великой войне Мейрхион принял сторону Аваллаха и Белина. Он помог Белину захватить корабли Сейтенина – те самые, на которых уцелевшие атланты добрались до каменистых берегов Острова Могущественных.

Как же это я, выросший среди Дивного Народа, не узнал своих сородичей в Годдеу? О, я что-то почувствовал – самый звук их речи вызывал смутное ощущение чего-то домашнего и одновременно недоумение: как я сюда попал? Нет, я должен был догадаться.

– Мы не хотели обманывать тебя, царевна Харита, – объяснил Гвендолау. – Но мы должны были убедиться. Когда мой отец услышал, что Аваллах жив, что он здесь... ну он захотел проверить. Надо было выяснить, что и как.

– Мейрхион, – прошептала Харита. – Я и подумать не могла... мы и ведать не ведали...

– Мы тоже, – молвил Гвендолау. – Мы много лет прожили в лесу сами по себе. Отец родился здесь, я тоже. Я не знаю другой жизни. Когда появился Мирддин, мы подумали... – Он не закончил мысль. – Но мы должны были проверить.

У меня голова шла кругом от значимости услышанного. Если Мейрхион с частью спутников уцелел, то сколько еще атлантов могло спастись?

Гвендолау продолжал:

– Увы, дед долго не протянул – умер вскоре после высадки на остров. И многое другие тоже – тогда и в последующие годы.

– Так и у нас, – отвечала Харита, смягчаясь.

Они снова замолкли и просто глядели друг на друга, словно на призраков погибших друзей.

– Тебе надо будет съездить к Аваллаху, – сказала Харита наконец. – Весной, как только наладится погода. Он непременно захочет с тобой повидаться. Я сама тебя отвезу.

– Сочту за честь, госпожа, – учтиво отвечал Гвендолау, – и обещаю, что мой отец в долгу не останется.

Заговорил молчавший до сих пор Мелвис:

– Вы были желанными гостями и вчера, но сегодня как родичи моей жены желанны вдвойне. Поживите у нас, друзья, пока мы не сможем все вместе отправиться в Инис Аваллах.

Как же удивительно встретить соотечественников, когда уже давно смирился с утратой родины! В этом странном чувстве соединились радость и боль.

Конюхи подошли забрать лошадей, мы спешились и направились к дому. Поднимаясь по наклонному скату к входу, я заметил, как похожи Гвендолау и Барам на жителей Инис Аваллаха и Ллионесса. Они во всем напоминали придворных Аваллаха. Я дивился своей слепоте, но потом решил, что, возможно, проглядел сходство, потому что мне не дано было его увидеть. Может быть, их истинный облик был от меня скрыт. Мысль эта еще долго преследовала меня.

Другая неожиданность подстерегала в зале. Мы гурьбой вошли в сияющий факелами и ситовыми светильниками дом. Посреди зала стоял со свечами в руках старый Пендаран. Он беседовал с человеком в длинном темном плаще, а вокруг суетились слуги.

Вместе с нами в зал ворвался порыв холодного ветра, и беседующие оглянулись.

– Давид!

Священник перекрестился, сложил руки в благодарственной молитве и раскрыл мне объятия.

– Мирддин, ох, Мирддин, хвала Иисусу! Вернулся... дай-ка взглянуть на тебя, сынок... Господи, да как же ты вырос! Взрослый мужчина. Слава благому Богу, что ты вернулся невредимым. – Он широко улыбнулся и хлопнул меня по спине, словно желая убедиться, что я живой человек из плоти и крови.

– Я как раз ему рассказывал, – вмешался Пендаран, – вот в эту самую минуту.

– Я вернулся, Давид, друг мой.

– Дай-ка на тебя глянуть, сынок. Господи милостивый, да на тебя и посмотреть приятно. Странствия не причинили тебе вреда. – Он перевернул мою руку, потер ладонь. – Твердая, что твой камень. Да еще в волчьей шкуре. Где ты был, Мирддин? Что с тобой стряслось? Когда я услышал, что ты потерялся, у меня словно сердце вырвали. Что мне такое Пендаран начал рассказывать о Подземных жителях?

– Ты заслуживаешь самого подробного рассказа, – отвечал я. – Так что тебе предстоит выслушать все.

– Только не сейчас, – промолвил Давид, – надо готовиться к литургии...

– И к пиру, который за ней последует... – вставил Пендаран, с детской радостью потирая руки.

– Скоро поговорим, – пообещал я.

Давид устремил на меня сияющий взор.

– Какая же радость снова тебя видеть. Воистину, Бог милостив.

Не помню, чтобы кто-нибудь так служил, как Давид в эту рождественскую ночь. Он весь, словно маяк, излучал доброту и любовь, воспламеняя паству духом истинного служения Богу. Зал был укра– щен плющом и остролистом, светильники горели, как звезды, бросая вокруг отблески, нас окружало тепло, окутывала любовь, радость изливалась и текла от одного к другому.

Прочитав Слово Божие, Давид поднял лицо и раскрыл нам руки.

– Радуйтесь! – возгласил он. – И паки реку, радуйтесь! Ибо Царь Небесный царит над нами, и имя ему – Любовь. Я расскажу вам о любви: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится.

Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла.

Не радуется неправде, а сорадуется истине.

Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Любовь никогда не перестает и не слабеет, хотя всякий дар Божий приходит к концу, любовь же не прекратится.

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

И с этим словами он призвал нас вкусить хлеба и вина – Тела и Крови Христовых. Мы спели псалом, и Давид сказал:

– Послушайте, написано: где двое или трое собрались во имя Его, там и Христос с ними. Сегодня Он с нами, друзья. Ощущаете ли вы Его присутствие? Чувствуете любовь и радость, которые Он принес?

Мы и впрямь чувствовали: не было в зале ни одного, кто не ощутил бы присутствие Бога. И многие, слышавшие мессу, уверовали в Спасителя.

«Вот, – думал я, – основание, на котором встанет Летнее Царство. Вот раствор, который скрепит его стены».

На следующий день Давид повез меня смотреть новую церковь. Всю дорогу мы разговаривали. Был ясный зимний денек, когда весь мир искрится, как только что сотворенный. Высокое чистое небо сияло голубизной, словно хрупкое птичье яйцо. В безоблачной шири кружили орлы, в зарослях бузины вышагивали куропатки. Дорогу перебежал чернохвостый лис с фазаном в зубах. Он остановился и опасливо взглянул на нас, прежде чем исчезнуть в березняке.

Пар изо рта серебрился в морозном воздухе. Я рассказывал, как жил у притани. Давид зачарованно качал головой.

Наконец доехали до церкви – квадратного бревенчатого здания на каменном основании. Место для нее выбрали возвышенное. Острую крышу покрывала солома, скаты доходили почти до земли. За церковью бил родник, так что образовалось небольшое озерцо. Два оленя, пришедшие на водопой, при нашем появлении скрылись в зарослях.

– Вот моя первая церковь, – гордо объявил Давид. – Первая из многих. Ах, Мирддин, как же тучны здешние нивы – люди всем сердцем стремятся к Слову. Знаю, Господь наш Иисус Христос избрал Себе этот край.

– Аминь, – отвечал я. – Да приумножится свет.

Мы спешились и вошли. Внутри пахло, как в любом новом доме: стружкой, соломой, строительным раствором. Мебели не было, только стоял деревянный алтарь со сланцевой плитой наверху, да на стене над ним висел вырезанный из каштана крест. На алтаре в золотом подсвечнике (явно из дома Мелвиса) горела единственная вое– ковая свеча, а перед алтарем лежала шерстяная подушечка, на которой Давид преклонял колени во время молитвы. Света не было – узкие окна в боковых стенах закрыли на зиму промасленными шкурами. Храм напоминал тот, что в Инис Аваллахе, но был гораздо больше: Давид ожидал, что его небольшая паства будет расти, и строил в расчете на это.

– Хорошее место, Давид, – сказал я.

– На востоке церкви гораздо больше, – промолвил он. – Говорят, у некоторых золотые крыши и резные колонны из слоновой кости.

– Возможно, – отвечал я. – Но есть ли у них священники, которые могут, как ты, привлекать сердца словами о мире и радости?

Он весело улыбнулся.

– Не бойся, Мирддин, я не стремлюсь к золоту. – Он раскинул руки и медленно повернулся. – Здесь мы начинаем, и это хорошее начало. Предвижу время, когда на каждом холме будет часовня и в каждом городе – церковь.

– Мелвис сказал, ты строишь еще и монастырь.

– Да, неподалеку отсюда, чтобы и жить по отдельности, и видеться часто. Начнем с шести братьев, они приедут из Галлии по весне. Тогда и работа пойдет быстрее. Но главное – школа. Если мы хотим насадить на этом острове Истину, надо учить. Нужны книги и учителя.

– Прекрасный сон, Давид, – сказал я.

– Это не сон, а предвидение. Я знаю, Мирддин, так и будет.

Мы еще немного поговорили, потом вышли прогуляться по нетронутому снегу до озерца. У меня возникло предчувствие, что это неспроста: под ложечкой засосало, голова стала пустой. Мы подошли к кустам у озерка возле того места, где олени, чтобы напиться, разбили тонкую корочку льда.

Кусты – три невысоких орешины – скрывали за собой дубовый столбик с привязанной крест-накрест перекладиной. Я долго стоял и смотрел на земляной холмик под снегом, прежде чем обрел голос:

– Хафган?

Давид кивнул.

– Он умер прошлой весной. Мы только-только заложили фундамент. Он сам выбрал это место.

Я осел на колени прямо на снег и ничком растянулся на могиле. Земля была холодная, холодная и жесткая – тело моего наставника лежало глубоко в промерзшей земле. Не для него кромлех и курган – его кости покоятся в земле, посвященной иному Богу.

Снег таял там, куда падали мои слезы.

«Прощай, Хафган, друг мой, да будет легким твой путь. Великий Свет, упокой его душу и покрой ее Своей любящей добротой. Он честно служил Тебе тем светом, который нес в себе».

Я встал и стряхнул снег с одежды.

– Он мне не рассказывал, – промолвил Давид, – но я понял, что у вас что-то случилось по дороге в Гвинедд и это его огорчило.

Да, еще бы ему было не огорчиться!

– Он надеялся привести к Истине Ученое Братство, но они отказались. Как архидруид, он, полагаю, увидел в этом непочтение к его власти и открытый бунт. Они повздорили, и он распустил Ученое Братство.

– Я предполагал что-то в таком роде. Когда он вернулся, мы много с ним говорили... – Давид тихо рассмеялся... – о самых темных богословских вопросах. Он хотел знать все про Божию милость.

– Судя по тому, что он лежит в освященной земле, ответ все-таки сыскался.

– Он сказал, чтобы его похоронили здесь, не потому, мол, что в церковной земле костям будет покойнее, но в качестве знака, дабы все видели его верность Господу Иисусу. Я думал, он захочет лежать в Каеркеме, среди соплеменников, но он был непреклонен. «Слушай-ка, брат-священник, – сказал он, – дело не в земле: глина есть глина, и камень есть камень. Просто я хочу, чтобы те, кто будет меня искать, нашли меня здесь». И мы исполнили его волю.

Это было очень похоже на Хафгана. Я легко мог представить, как он произносит эти слова. Значит, он не умер в Гвинедде, как собирался. Может быть, после стычки с друидами он изменил решение.

– Как он умер?

Давид недоуменно развел руками.

– Его смерть – загадка для меня, да и для всех остальных. Он был здоров и весел – я видел его у Мелвиса, мы поговорили и выпили. На следующий день он скончался, говорят, во сне. Он пел у Мелвиса после ужина, потом сказал, что утомился, и ушел в свою комнату. На следующее утро его нашли в постели уже остывшим.

– Он умер с песней на устах, – прошептал я.

– Да, кстати! – воскликнул Давид. – Он кое-что для тебя оставил. Я на радостях чуть не позабыл. Идем.

Мы вернулись к церкви, при которой у Давида была своя комнатка. Тростниковая лежанка, застеленная овчиной, стол и табурет у очага, плошка и котелок – вот и все его пожитки. В углу у лежанки стояло что-то, завернутое в ткань. Я сразу понял, что это.

– Хафганова арфа, – сказал Давид, поднимая и протягивая ее мне. – Он просил сберечь ее до твоего возвращения.

Я взял такой любимый инструмент и с благоговением развернул. Дерево тускло блеснуло в слабом свете, струны легонько загудели. Хафганова арфа... сокровище. Сколько раз на моей памяти он касался ее перстами! Сколько раз я сам играл на ней, покуда учился! Это едва ли не первое, что я о нем помню: длинная закутанная фигура у очага, склоненная над арфой, из которой льется в ночь живая и волшебная музыка. Или еще: он стоит в королевском чертоге, смело ударяет по струнам и поет о великих деяниях и великих ошибках, славе, надеждах и муках витязей нашего народа.

– Он знал, что я вернусь?

– Ни минуты не сомневался. Сказал: ״Отдай Мирддину, когда вернется. Ему нужна будет арфа, я всегда хотел, чтоб она досталась ему».

«Спасибо, Хафган. Ты бы удивился, узнав, когда и где я играл на твоей арфе».

Мы вернулись на виллу как раз к обеду. Мама и Гвендолау увлеченно беседовали, не видя и не слыша ничего вокруг. Мелвис и Барам ели в обществе двух подвластных Мелвису вождей из северной части страны.

– Садитесь с нами, – позвал Мелвис. – Есть новости из Гвинедда.

Один из вождей, смуглолицый, с короткими черными волосами и бронзовой гривной на шее (его звали Тегур) сказал:

– Мои родичи с севера сообщили, что некоего Кунедду поставили королем в Диганви.

Барам подался вперед, но ничего не сказал.

– То есть как поставили? – не понял я.

– Император Максим отдал ему эти земли, – прямо отвечал Тегур. – Вроде бы как для защиты. Прямо так и отдал в вечное владение ему и его племени.

– Большая щедрость со стороны нашего императора, – заметил Мелвис.

– Щедрость и глупость. – Тегур сильно тряхнул головой, показывая, что думает об этом решении.

– Земля пустовала, и это плохо. Кто-то должен на ней жить – хотя бы для того, чтобы сдерживать ирландцев, – указал я.

– Кунедда сам ирландец! – взорвался Тегур. Второй вождь плюнул и вполголоса ругнулся. – И теперь он у нас под боком!

– Не может быть, – проговорил Барам. – Если так, это плохо.

В скупой речи Барама звучала непреложная уверенность.

– Вы его знаете? – спросил Мелвис.

– Знаем.

– И знаете о нем что-то дурное?

Барам мрачно кивнул, но ничего не сказал.

– Говори, – потребовал Тегур. – Сейчас не время держать язык за зубами.