Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Очевидно, нас вовсе не ждали: свободных кресел у стола не нашлось. Я придвинул еще одно для себя, а видя, что Зама просто стоит и таращится вокруг, разжился креслом и на его долю.

– Мы думали, тебя… нет, сьер, – пояснил Гаделин.

Взглянув на лица обоих, догадаться, где Бургундофара провела ночь, оказалось несложно.

– Так оно и было, – подтвердил я, обращаясь не к Гаделину, а к ней. – Но, вижу, попасть к нам в комнату за одеждой тебе труда не составило.

– Мы думали, тебя в живых уже нет, – уточнила Бургундофара, и, не дождавшись ответа, добавила: – Думали, этот человек тебя прикончил. Дверь-то была загорожена, я еле протиснулась – гляжу, ставни выломаны…

– Как бы там ни было, сьер, вернулся ты целым и невредимым, – подытожил Гаделин, однако жизнерадостный тон удался ему из рук вон скверно. – В низовья с нами идти не передумал?

– Посмотрим, – ответил я. – Сначала взгляну на судно.

– Значит, с нами, сьер – дело, считай, решенное.

К столу, кланяясь, вымученно улыбаясь, подошел трактирщик. Из-за его пояса, прикрытый кожаным фартуком, торчал мясницкий тесак.

– Мне подай фруктов, – велел я. – Вечером ты говорил, что фрукты у тебя есть. И для этого человека принеси тоже: посмотрим, станет ли есть. И мате для нас обоих.

– Сей момент, сьер!

– После того, как поем, поднимемся вместе в мою комнату. Ущерб налицо – оценим, договоримся о возмещении.

– Не стоит беспокойства, сьер. Пустяк, сущий пустяк! Орихалька, чисто символически, будет вполне довольно! – заверил он меня и в обычной для подобных людей манере потер руки, однако тряслись они так, что сей жест казался крайне нелепым и неуместным.

– Я бы сказал, пять, если не все десять. Сломанная дверь, порубленная стена, кровать в щепки… словом, вместе наверх поднимемся и сочтем.

Тут у трактирщика задрожали и губы, а у меня вмиг пропала охота пугать его, маленького человека, примчавшегося с фонарем и палкой, услышав, что одному из гостей грозит опасность.

– Не стоит тебе столько пить, – сказал я, коснувшись его рук.

Трактирщик заулыбался, жизнерадостно прощебетал:

– Благодарю тебя, сьер! Фрукты… Сей момент, сьер! – и рысцой убежал к стойке.

Фрукты, как я и подозревал, оказались сплошь тропическими – плантанами, апельсинами, манго, бананами, доставляемыми к верховьям реки по суше, караванами вьючных мулов, а оттуда переправляемыми на юг. Ни яблок, ни винограда у трактирщика не нашлось. Позаимствовав со стола тот самый нож, что нанес рану Заме, я очистил манго, и мы, ни слова не говоря, принялись за еду. Со временем Зама начал есть тоже, и я счел это добрым знаком.

– Еще что-нибудь, сьер? – спросил трактирщик, остановившись у моего локтя. – У нас погреба полны!

Я отрицательно покачал головой.

– Тогда, быть может?..

Замявшись, он кивнул в сторону лестницы, и я, жестом велев остальным за мной не ходить, поднялся с кресла.

– Лучше бы ты и дальше в страхе его держал, – заметила Бургундофара. – Дешевле обошлось бы.

Трактирщик полоснул ее взглядом, исполненным жгучей ненависти.

При свете дня его заведение, еще накануне, в сумерках да после долгой дороги показавшееся мне довольно-таки небольшим, оказалось совсем игрушечным: четыре комнаты на нашем этаже, да еще, наверное, столько же этажом выше. Наша комната (вроде бы вполне просторная, когда я, лежа на вспоротом матрасе, вслушивался в шаги Замы) вряд ли намного превосходила размерами каюту, отведенную нам с Бургундофарой на борту тендера. Старый, изрядно выщербленный, очевидно, предназначенный всего лишь для колки дров, топор Замы мирно стоял у стены в уголке.

– Я тебя, сьер, позвал вовсе не ради денег, – сообщил мне трактирщик. – Денег я с тебя не возьму. Ни за это, ни за что другое. Ни нынче, ни в будущем.

Я обвел взглядом разоренную комнату.

– Нет уж. Хочешь не хочешь, а деньги тебе взять придется.

– Тогда я их бедным раздам. Бедняков у нас в городе сейчас – пруд пруди.

– Охотно верю.

На самом деле я не слушал ни его, ни даже себя, а внимательно приглядывался к ставням, так как именно ради этого и настоял на возвращении в комнату. Бургундофара вскользь помянула, что ставни выломаны, и оказалась права: винты, на которых крепился засов, были вырваны из досок, как говорится, «с мясом». Вспомнив во всех подробностях, каким образом запирал их, а после открыл, я обнаружил, что всего-навсего коснулся засова, и ставни распахнулись сами собой.

– Не по-людски это выйдет, сьер, брать с тебя деньги после того, что ты для меня сделал. Ведь теперь моя «Тройная Уха» прославится на всю реку, от истока к устью, до конца времен! – пояснил трактирщик, устремив взгляд вдаль, в сторону неких невидимых для меня горних высот общеизвестности. – Нет, нас, конечно, и без этого знают неплохо – как-никак лучший трактир на весь Ос. Но теперь проезжающие повалят ко мне только ради того, чтобы взглянуть вот на это! – охваченный вдохновением, продолжал он. – Нет-нет, никаких починок! Ни за что! Вот так все и оставлю!

– Еще плату за вход назначь, – проворчал я.

– Да, сьер, теперь и ты понимаешь, в чем штука! Не с постояльцев, конечно, но все остальные пускай раскошеливаются, это уж точно!

Я был готов запретить подобное строго-настрого и приказать привести комнату в порядок, однако, едва открыв рот, решил промолчать. Не затем же, чтоб выхватить у него из-под носа удачу – если, это, конечно, можно считать удачей – я воротился на Урд! В этот миг трактирщик любил меня, как отец любит сына, неосознанно, бескорыстно, так вправе ли был я чинить ему зло?

– Гости вчера много о чем говорили. Ты ведь, сьер, надо думать, не знаешь, что стряслось после того, как ты вернул злосчастного Заму к жизни?

– Расскажи, – попросил я.

Когда мы вернулись вниз, я твердо сказал, что за постой и все прочее заплачу, хотя брать с меня деньги трактирщик не желал ни в какую.

– Вчерашний ужин для этой женщины и для меня. Ночлег для нас с Замой. Два орихалька за дверь, два за стену, два за кровать, два за ставни. Нынешний завтрак для нас с Замой. Ночлег и завтрак для этой женщины припиши к счету капитана Гаделина и подсчитай, сколько с меня следует.

Трактирщик, вооружившись брызжущим, изрядно изжеванным пером, покорно взялся за дело и вскоре составил на клочке бурой бумаги счет по всем пунктам, а затем отсчитал и сложил аккуратными столбиками мою сдачу – серебро, медь и бронзу.

– Не многовато ли? – усомнился я. – Может, ты обсчитался?

– В моем заведении цены для всех одинаковы, сьер. Мы гостю в карман не глядим – берем только то, что с него причитается… хотя с тебя я бы вовсе платы брать не хотел.

С Гаделином он рассчитался куда быстрее, и все мы вчетвером двинулись в путь. Пожалуй, ни по одному из трактиров, гостиниц, постоялых дворов, где мне доводилось заночевать, я не скучаю так же, как по «Тройной Ухе» с ее сытной, вкусной едой, достойным вином и, конечно, гостями – честными речными тружениками. Нередко мечтаю я вернуться туда и, возможно, еще вернусь. Вне всяких сомнений, на помощь нам, когда Зама принялся рубить дверь, примчалось куда больше постояльцев, чем следовало ожидать, и мне хотелось бы думать, что одним (а может, даже несколькими) из них был я сам. Порой мне действительно кажется, будто той ночью в пляшущих отсветах свечей мелькнуло и мое собственное лицо.

Но, как бы там ни было, выходя за порог, навстречу утренней свежести, я ни о чем подобном не думал. Снаружи давным-давно рассвело. По улицам, грохоча на ухабах, катили телеги, а спешившие на рынок домохозяйки в платках да косынках останавливались и подолгу глазели нам вслед. По небу с утробным ревом пронесся флайер наподобие огромной саранчи. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся из виду: на меня словно бы вновь дохнуло тем странным ветром, поднятым пентадактилями, атаковавшими нашу кавалерию в Орифии.

– Теперь их нечасто увидишь, сьер, – резко, на грани грубости, в которой я еще не привык узнавать почтение, заметил Гаделин. – Большей части уже не взлететь.

Я признался, что подобных флайеров не видел еще никогда.

Едва мы свернули за угол, перед нами открылся великолепный вид с вершины холма: причальная стенка из темного камня, возле нее множество лодок и кораблей, за ними поблескивает в лучах солнца широкий Гьёлль, а дальний берег его теряется в мерцающей дымке тумана.

– Должно быть, мы гораздо ниже Тракса, – сказал я Бургундофаре, на миг перепутав ее с Гунни, которой успел кое-что рассказать о Траксе.

Бургундофара, с улыбкой повернувшись ко мне, попыталась взять меня под руку.

– До Тракса отсюда ходу не меньше недели, если только ветер все время не будет попутным, – отвечал Гаделин, – да и опаснее там, надо заметить. Не ожидал, что ты слышал о такой глуши.

К причалам мы подошли в сопровождении изрядной толпы. Державшиеся поодаль, зеваки о чем-то шептались между собой, тыча пальцами в нашу с Замой сторону. Бургундофара прикрикнула на них – отвяжитесь-де, однако ее не послушались, и тогда она обратилась с просьбой прогнать их ко мне.

– Зачем? – удивился я. – Все равно скоро отчалим.

Какая-то старуха, с криком подбежав к Заме, обняла его. Зама заулыбался: очевидно, старуха не желала ему зла. Вскоре, увидев, как он кивнул в ответ на ее расспросы, все ли с ним хорошо, я спросил, кем она ему доводится, не бабкой ли?

Старуха неловко, на простонародный манер отвесила мне поклон.

– О нет, сьер, нет. Но бабку его я когда-то знавала, и всех детей ее помню, а когда услышала, что Зама погиб, во мне самой будто бы что-то такое умерло вместе с ним.

– Так оно и бывает, – согласно кивнул я.

Тут к нам подбежали матросы за сарцинами с багажом, и я сообразил, что, отвлекшись на Заму со старухой, даже мельком не взглянул на корабль Гаделина. Впрочем, с кораблями мне везло всю жизнь: его «Алкиона» оказалось шебекой, довольно ладной и ходкой на вид.

Гаделин, успевший подняться на борт, призывно замахал нам рукой, однако старуха никак не желала расстаться с Замой. Из глаз ее хлынули слезы.

– Не плачь, Мафальда, – сказал Зама, утирая ей щеку.

То были единственные его слова.

Среди автохтонов бытует поверье, будто их коровы владеют речью не хуже людей, только говорить не желают, зная, что, заговорив, непременно накличут демонов, ибо все наши слова без исключения – не что иное, как страшные проклятия на языке эмпиреев… и, видимо, слова Замы оказались именно ими. Толпа раздалась, отхлынула в стороны подобно волнам, расступающимся перед жуткой пастью кронозавра, и из нее к нам вышел Керикс.

Его окованный железом посох венчала полуистлевшая человеческая голова, поджарое, стройное тело прикрывала кровоточащая человечья кожа, небрежно наброшенная на плечи. Взглянув ему в глаза, я не на шутку удивился: зачем ему весь этот хлам? Столь же удивительно выглядит прекрасная женщина в дешевых стеклянных бусах, облаченная в поддельный шелк: ведь я даже не подозревал в нем мага подобной силы!

Побуждаемый наукой, усвоенной в детстве, я вскинул кверху, к лицу, нож, вложенный мне в руку Бургундофарой, и отсалютовал Кериксу плоской стороною клинка перед тем, как нас рассудит Предвечный.

Керикс, вне всяких сомнений, подумал, что я, подстрекаемый Бургундофарой, намерен покончить с ним. Прошептав что-то в левую горсть, он приготовился пустить в ход убийственное заклятие, но тут…

Зама разительно переменился – и отнюдь не так медленно, как происходят подобные превращения в сказках. С ужасающей быстротой он вновь обернулся тем же поднятым на ноги мертвецом, что накануне вломился к нам в комнату. Толпа завизжала на множество голосов, словно стая перепуганных бабуинов.

Керикс бросился было бежать, однако зеваки сомкнулись перед ним плотной стеной. Возможно, кто-то и удержал его, или преградил ему путь намеренно – сие мне неизвестно. В следующий миг Зама настиг его, и шея Керикса хрустнула, словно кость в пасти пса.

Рухнув с ног, оба на вдох-другой замерли – мертвец поверх мертвеца, а поднялся Зама снова живым и, похоже, уже окончательно. Узнав меня и старуху, он приоткрыл было рот, однако не успел выговорить хоть слово, как в спину его вонзились разом полдюжины клинков.

К тому времени, как я подбежал вплотную, Зама походил, скорее, не на человека – на кровоточащий кусок мяса. Из его горла утихающими, слабеющими ручейками струилась кровь: очевидно, сердце в жуткой кровавой ране еще билось, пусть грудь и вспорота снизу доверху кривым садовым ножом. Остановившись над ним, я принялся вновь возвращать его к жизни. Глаза головы, венчавшей оброненный Кериксом посох, дрогнули, закатились, уставились на меня из сочащихся гноем глазниц, и я, охваченный дурнотой, отвернулся, дивясь, откуда во мне, палаче, могло взяться столько жестокости. Кто-то взял меня за руку, увлек к кораблю, и, лишь поднимаясь по шатким сходням, я заметил, что это Бургундофара.

На борту нас встречал Гаделин в окружении суетящихся матросов.

– Так-то, сьер, на этот раз с ним покончили. Ночью каждый боялся ударить первым, а при свете дня – дело другое.

Я покачал головой.

– Его убили, потому что он больше не был опасен для них, капитан.

– Ему лечь нужно, – шепнула Бургундофара. – У него все это уйму сил отнимает.

Гаделин указал на дверь под прогулочной палубой.

– Сойдем вниз, сьер. Я покажу каюту. Невелика, но…

Я вновь покачал головой. По бокам от двери стояли скамьи, и я попросил позволения отдохнуть здесь, наверху. Бургундофара отправилась смотреть каюту, а я, привалившись спиной к переборке, принялся наблюдать за матросами, готовящими «Алкиону» к отплытию, однако перед глазами неотвязно маячило лицо Замы. Один из дочерна загорелых матросов казался смутно знакомым, но мне, пусть и неспособному что-либо забывать, порой трудновато ловить добычу в глубинах памяти, с каждым днем становящейся необъятнее прежнего.

Как я уже говорил, «Алкиона» оказалась шебекой – невысокой, изящной, узкой в поперечнике. Фок-мачта ее была оснащена косым парусом громадной величины, грот-стеньга – тремя прямыми (их, дабы взять рифы, опускали на верхнюю палубу), а бизань-мачта – триселем с прямым топселем наверху. Гик триселя венчал флагшток, и по торжественным поводам (каковым Гаделин, очевидно, счел и наше отплытие) с него свисал к воде разноцветный, кричаще-яркий флаг. Точно такие же флаги, сколь мне известно, не принадлежащие ни одному государству на Урд, вились по ветру над топами мачт.

Сказать откровенно, в плаваниях действительно есть некий неодолимый дух праздника – при условии, что на дворе день, а погода благоприятна. Мне то и дело казалось, что «Алкиона» вот-вот отчалит, и на сердце становилось все легче и легче. Правда, радоваться было несколько совестно: сейчас мне, напротив, полагалось оставаться подавленным, выбившимся из сил, как в то время, когда я стоял над телом несчастного Замы и вскоре после… но сохранять уныние далее я просто не мог. Натянув на голову капюшон плаща – совершенно так же, как в тот самый день, когда, облаченный в гильдейский плащ, с улыбкой шагал по Бечевнику, отправляясь в изгнание – я, пусть этот плащ (взятый из гардеробной моих апартаментов на борту корабля Цадкиэль утром, ныне казавшимся столь же далеким, как и первый рассвет над Урд) оказался сажным чисто случайно, вновь улыбнулся, вспомнив о том, что Бечевник тянется вдоль этой самой реки, а волны, плещущие за бортом, вскоре заплещут у его темных каменных набережных.

Опасаясь возвращения Бургундофары, а также того, что кто-либо из матросов мимоходом увидит мое лицо, я поднялся по невысокому трапу на шканцы и обнаружил, что пропустил миг отплытия. Пока я размышлял в одиночестве, Ос, оставшийся далеко за кормой, вполне мог скрыться из виду, не будь воздух прозрачен, словно опал-гиалит. Конечно, на кривые улочки, грязь и озлобленность тамошних жителей я насмотрелся вдоволь, однако хрустально-чистая атмосфера погожего утра придала покосившейся городской стене с обветшавшими башнями облик зачарованного городка с картинки из принадлежавшей Текле книги в коричневом переплете. Сказку ту я, разумеется, помнил, подобно всему остальному, и принялся тихим шепотом пересказывать ее себе самому, опершись ладонями на леер и любуясь меркнущим вдали городком, убаюканный легкой качкой нашего судна, почти не дававшего крена под дуновением едва ощутимого бриза.

Сказка о городе, позабывшем Фауну

В давние-давние времена, когда плуг был для людей еще внове, отправились девятеро вверх по реке поискать подходящее место для обустройства нового города. Много дней неустанно гребли они, плыли мимо диких, глухих берегов, и вот наткнулись на место, где некая старуха выстроила себе хижину из ветвей, а рядом разбила сад с огородом.

Причалили они к берегу, так как припасы, взятые в дорогу, иссякли и путникам уже много дней приходилось питаться лишь рыбой, выловленной в реке, запивая ее речною водой. Старуха (а звали ее Фауной) напоила их медовым пивом, угостила спелыми дынями, бобами всех трех цветов – красными, белыми, черными, морковью и репой, и огурцами толщиной в руку, и яблоками, и вишней, и абрикосами.

Ночь девятеро провели у ее очага, а поутру, обойдя окрестности, отведав местной земляники и винограда, увидели, что здесь имеется все, необходимое для строительства великого города, – камень, добытый выше, в горах, нетрудно спустить сюда по течению на плотах из бревен, чистая вода вокруг в изобилии, а плодородная почва щедро одарит жизнью каждое брошенное в нее семечко.

Стали они держать совет. Одни говорили: старуху-де нужно убить. Другие, более мягкие сердцем, предлагали всего лишь прогнать ее прочь. Третьи считали, что ее следует перехитрить, обмануть тем или иным образом.

Однако вожак их, человек весьма благочестивый, сказал:

– Если сотворим мы любое из этих зол, Предвечный уж точно не спустит нам греха с рук: ведь старуха приветила нас и отдала нам все, что имеет, кроме земли. Давайте предложим ей за землю деньги. Может статься, она согласится принять их, не зная настоящей цены тому, чем владеет.

Сказано – сделано. Начистили девятеро до блеска все свои медные и бронзовые кругляши, ссыпали их в кошель и предложили старухе. Однако от денег старуха наотрез отказалась, ибо любила свой дом.

– Давайте свяжем ее и посадим в одну из ее же лоханей, – сказали некоторые. – Тогда нам останется только спихнуть лохань в реку, и мы избавимся от нее навсегда, а рук кровью не запятнаем.

Но вожак их покачал головой.

– Тогда ее дух уж точно не оставит город в покое, – объяснил он.

Добавили девятеро к деньгам в кошеле все имевшееся при них серебро и вновь предложили кошель старухе, но старуха, как и прежде, отказалась от денег наотрез.

– Она стара, – сказал еще кто-то, – и скоро умрет своей смертью, как ей положено от природы. Давайте я здесь останусь, позабочусь о ней, а вы возвращайтесь к семьям. Умрет она, тогда и я вернусь к вам с новостями.

Однако вожак их снова покачал головой, ибо заметил по глазам говорящего, что тот замышляет смертоубийство. Наконец, добавили они к деньгам в кошеле все свое золото (коего, впрочем, оказалось совсем немного) и вновь предложили кошель старухе, но та, любившая собственный дом, опять наотрез отказалась от денег.

Тогда вожак девятерых спросил:

– Скажи же, что согласишься ты взять за эти земли? Подумай, но знай: так ли, иначе, нашими они станут: мне больше не по силам держать в узде остальных.

Старуха крепко, надолго задумалась и, наконец, ответила:

– Выстроив город, должны вы разбить в самой его середине сад с деревьями, что будут цвести и плодоносить, и о стыдливых мимозах тоже не позабудьте. А посреди этого сада поставьте статую – мое изваяние из чего подороже, из самого драгоценного, что окажется под рукой.

На это девятеро согласились охотно, и, воротившись на то же место с женами и детьми, старухи нигде не нашли. Ее хижину, и голубятни, и кроличьи садки пустили на дрова, а плодами из ее сада и огорода лакомились, строя город, однако в самой его середине, исполнив уговор, разбили сад. Да, сад тот был невелик, но горожане пообещали мало-помалу расширять его, а посреди сада воздвигли расписную статую из дерева.

Шли годы. Со временем краска с изваяния облупилась, резное дерево растрескалось, цветочные клумбы заросли сорными травами, однако две-три старухи неизменно выпалывали сорняки, засаживали землю бархатцами и мальвами и не забывали припасти хлебных крошек для голубей, облюбовавших плечи деревянной статуи.

Нареченный весьма громким именем, городок оброс стенами и сторожевыми башнями, но стены его годились лишь на то, чтоб ограждать жителей от мимохожих попрошаек, а в пустующих караулках башен гнездились совы. Что же до названия, громкое имя как-то не прижилось: окрестные земледельцы упорно именовали городок попросту, Урбис, а проезжающие и вовсе дали ему довольно обидное прозвище – Пестис. Тем не менее с течением времени в нем поселилось немало купцов и множество иноземцев, а городок разросся до самых предгорий, и некоторые из крестьян, продав под застройку луга и пашни, изрядно разбогатели.

В итоге некий купец приобрел и крохотный, сплошь в сорных травах, сад посреди Старого Городища. На месте клумб он выстроил склады и лавки, кряжистые древние яблони и смоковницы велел пустить на дрова, порядком вздорожавшие с былых времен, а когда отправил в камин обломки резного деревянного изваяния безвестной старухи, на тлеющих углях, лопаясь, затрещали разбегающиеся изнутри муравьи.

Прежде, если год выдавался неурожайным, отцы города изымали все запасы зерна и делили меж горожанами, торгуя хлебом по прошлогодней цене, но в тот год урожай погиб на корню без остатка. Купцы возмутились, требуя ответа, какое право имеют отцы города так поступать, ибо им-то хотелось распродать зерно по новым, взвинченным неурожаем ценам.

Вслед за купцами возвысила голос и многочисленная городская беднота, требуя хлеба по твердой, казенной цене. Тут отцы города вспомнили, что слышали от собственных отцов, чьим именем правят, да только произнести этого имени вслух не сумел ни один. Охваченный смутой, город запылал во множестве мест, но хлеба в амбарах от этого, конечно же, не прибавилось, и еще до того, как на пожарищах остыли последние угли, большинство горожан, бросив дома, ушли прочь из города на поиски ягод да на охоту за кроликами.

Город тот ныне лежит в руинах, стены и башни разрушены до основания, но, говорят, одна-единственная старуха, не пожелавшая уходить вместе со всеми, разбила небольшой сад в самом сердце его пепелища…

* * *

Пока я бормотал под нос все только что записанное, Ос почти скрылся из виду, но я не спешил уходить. Облокотившись о леер, стоял я на небольших шканцах, возле ахтерштевня, и смотрел, смотрел за корму, вверх по течению, любуясь сверкающей гладью реки, простиравшейся с севера на восток.

Эта часть Гьёлля, ниже Тракса, но выше Несса, не похожа на низовья реки, начинающиеся за Нессом, ни в чем – ни в одной мелочи. Ила и сюда с гор приносит немало, однако течение столь быстро, что ил не засоряет русла, а посему (и еще благодаря скалистым холмам, окаймляющим оба берега) река в тех краях пряма, точно мачтовое дерево, на целую сотню лиг.

Вынесенная ветерком на стремнину, «Алкиона» пошла в крутой бейдевинд, одолевая по три лиги за стражу, – перо руля так и вгрызалось в бурлящую за кормой воду. Ясный, улыбчивый верхний мир был залит солнцем от горизонта до горизонта, только далеко-далеко на востоке виднелось черное пятнышко не больше ногтя. Порой бриз, наполнявший паруса, утихал, и странные, несгибаемые, словно жесть, флаги, вмиг растеряв весь свой упругий задор, безжизненно льнули к мачтам.

Пару матросов, присевших на корточки невдалеке, я заметил давно, но рассудил, что они несут вахту, ждут команды обрасопить бизань (основание бизань-мачты уходило под прогулочную палубу), буде в том возникнет нужда. Однако стоило мне отвернуться от борта, чтоб перейти на нос, матросы подняли взгляды, и я немедля узнал обоих.

– Ослушались мы тебя, сьер, – пробормотал Деклан, не в силах взглянуть мне в глаза. – Но только потому, что ты нам дороже жизни. Покорнейше просим: прости нас.

Герена согласно кивнула.

– Руку так и тянуло пойти за тобой, сьер. Не сомневайся, она и еду приготовит, и постирает, и подметет – сделает все, что прикажешь.

Я промолчал.

– Вот только ноги бунтуют, – добавила Герена. – Никак не желают стоять без дела, когда ты уходишь.

– Мы слышали, какой участи ты обрек Ос, – продолжил Деклан. – Писать я, сьер, не обучен, но все запомнил, и человека грамотного отыщу непременно. Твое проклятие, постигшее этот нечистый город, не будет забыто.

Я опустился на палубу напротив обоих.

– Покидать родные места не всегда хорошо.

Герена протянула ко мне сложенную горстью руку – ту самую, мной же и вылепленную – и повернула ее ладонью книзу.

– А хорошо ли, отыскав господина всей Урд, тут же снова его потерять? К тому же, останься я с матерью, меня все равно увели бы из дому. Но за тобой я пойду куда угодно, пусть меня хоть оптимат в жены сватает!

– А твой отец или кто-то из остальных тоже пошел за мной следом? Не скажешь правды, остаться со мной не позволю.

– Я никогда, ни за что тебе, сьер, не совру! Из наших здесь больше нет никого, а был бы – я б его узнала.

– А вправду ли ты, Герена, пошла следом за мной, или вы с Декланом нас опередили? Побежала же ты домой вперед нас, увидев, как мы сошли с летучего корабля?

– Она не думала лгать, сьер, – пояснил Деклан. – Девочка она замечательная. Просто… просто так уж говорится.

– Знаю. Однако вы пришли в Ос до нас?

– Да, сьер, до вас, первыми, – кивнул Деклан. – Герена слышала, как та женщина накануне поминала, что дальше вы в Ос направитесь, и рассказала мне. И когда ты вчера запретил хоть кому-то из нас провожать тебя…

Тут он умолк и задумчиво почесал щетинистый подбородок, вспоминая, как принял решение оставить родную деревню.

– Тогда мы вперед и пошли, сьер, – без обиняков закончила за него Герена. – Ты сказал, что кроме той женщины с собой никого не возьмешь и следом за вами идти запретил, но не говорил ведь, что нам вообще в Ос нельзя! Вот мы и ушли, пока Аньян с Кялахом тебе посох резали.

– И, значит, в Ос пришли прежде нас. И с горожанами говорили, не так ли? Рассказали, что произошло у вас в деревнях…

– Мы не хотели ничего дурного, сьер.

– Вернее выразиться, я не хотел, – кивнул Деклан. – Герена-то больше отмалчивалась, пока не спросят, а говорил я, хотя обычно говорить не мастак… вот только как о тебе заговорю, слова будто сами с языка рвутся…

Сделав паузу, он шумно перевел дух и выпалил:

– Секли меня, сьер, не однажды. Два раза – сборщики податей и еще раз по приговору судьи. Во второй раз я единственный на все Гургустии сопротивлялся, и отходили меня мало что не до смерти… Но если ты, сьер, хочешь меня покарать, просто скажи. Велишь – сам хоть сейчас в воду прыгну, хотя плавать не умею совсем.

Я покачал головой.

– Ты не хотел ничего дурного, Деклан. Да, благодаря тебе обо мне прослышал Керикс, и несчастному Заме пришлось умереть и во второй раз, и в третий. Однако к добру все это или к худу, мне неизвестно. Что хорошо, а что плохо, мы с вами не узнаем, пока не подойдет к концу время, а до тех пор можем оценить лишь намерения совершивших поступок. Как вы узнали, что я собираюсь плыть на этом корабле?

Ветер усилился, и Герена плотнее закуталась в столу.

– Отправились мы спать, сьер…

– На постоялый двор?

Деклан откашлялся.

– Нет, сьер, на ночь мы в бочке устроились. Решили, что от дождя укроет, если вдруг дождь пойдет. Вдобавок я мог улечься с открытой стороны, а ее ко дну сдвинуть, чтоб никто до нее не добрался, меня не задев. Нас и оттуда гнать пробовали, но я объяснил этим людям, в чем дело, и они оставили бочку нам.

– Деклан двоих с ног сбил, сьер, – пояснила Герена, – но, по-моему, никого не покалечил. Они повскакали сразу же и удрали.

– Так вот, сьер, поспали мы малость, а там меня разбудил прибежавший мальчишка. Оказался он слугой из того самого трактира, где ты, сьер, ночевал, а прибежал рассказать, что ты у них в постояльцах, что он сам тебе прислуживал, а после ты мертвого к жизни вернул. Поднялись мы с Гереной и пошли поглядеть. В общем зале народу собралось – не протолкнешься, и все разговоры только о тебе, а некоторые, вроде мальчишки из трактира, нас вспомнили: мы ведь накануне рассказывали им про тебя. Вспомнили, угостили элем – своих-то денег у нас не имелось, а крутые яйца и соль каждому выпивающему полагались за счет заведения. Тут Герена и услыхала от одного человека, что ты с этой женщиной собираешься поутру на «Алкионе» отбыть.

Герена кивнула, подтверждая его правоту.

– Вот мы с утра сюда и направились, сьер. От нашей бочки до пристани оказалось недалеко, а Деклана я подняла с рассветом. Капитан на борт еще не вернулся, но человек, оставшийся за главного, услышал, что мы хотим поработать, если нас примут, сказал: ладно-де, и поставил нас на погрузку. Так что мы все видели – и как ты пришел, и что после случилось на берегу, и с тех пор старались держаться к тебе поближе.

Я рассеянно кивнул, не сводя взгляда с носа. Гаделин с Бургундофарой, поднявшись наверх, остановились на полубаке. Под напором ветра поношенная матросская роба Бургундофары облепила ее тело, будто намокшая, и я, вспомнив грузное, мускулистое тело Гунни, удивился: как же она стройна!

– А эта женщина, сьер, – хрипло зашептал Деклан, – там, внизу, с капитаном…

– Знаю, – оборвал его я. – Сошлись они еще ночью, в трактире, и я на нее не в обиде. Она вольна делать, что пожелает.

Бургундофара, обернувшись, взглянула на паруса (к этому времени вздувшиеся, словно живот чреватой младенцем женщины) и рассмеялась над чем-то, услышанным от Гаделина.