Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

* * *

С тех пор как я в последний раз брался за перо, прошло довольно много времени. Сколько, точно сказать не смогу. По просьбе посланников отправившись в Скани, я большую часть лета провел там, а ныне вернулся в роскошный, просторный дом, выстроенный для меня согражданами, а за время моего отсутствия вдобавок изрядно расширенный. Западное крыло, как мне сообщили, разнесло в щепки бурей, однако, отстроенное заново, оно куда больше и прочней прежнего: идешь вроде бы знакомыми комнатами и чувствуешь себя так, будто за время отлучки ссохся.

Бури усиливаются. Зеленый в небе просто огромен. В народе говорят, точно глаз демона… а на мой взгляд, он так велик, что, глядя на него, я невольно вспоминаю былые дни. Порой мне даже кажется, будто ноздри щекочет вонь гнили, а всюду вокруг снова деревья, что пожирают деревья, пожирающие деревья. Что же до буйного пения ветра, оно неизменно напоминает другие времена, заставляет вспомнить, как мы с тобою, Крапива, строили себе дом и мельницу…

Мальчишкой я грезил, мечтал о тебе. Затем ты разделила со мною жизнь, а я разделил жизнь с тобой, и вместе мы дали начало новым жизням. Кто может сказать, чем все это закончится? Только он, Иносущий. Он мудр, Крапива, так мудр… и посему справедлив.

Вот и сейчас за окном моим поет ветер. Ставни распахнуты настежь. Огонек лампы мерцает, коптит. Сквозь открытое окно виден Зеленый, но через час или около он скроется с глаз, уползет за край рамы. Хочется крикнуть тебе: жди, дескать, приливных волн, но приливы, вне всяких сомнений, уже начались. Возможно, пока я пишу эти строки, бревенчатые стены нашего домика кувыркаются, пляшут в воде. Время есть море куда больше, просторнее нашего моря. Ты понимала это задолго до моего отплытия, а я понял здесь. Токи его сметают с пути любые стены, а того, что сметено волнами времени, заново не отстроишь.

Ни большим.

Ни меньшим.

Ни даже таким же, как было.

* * *

Вижу, перед тем как отбыть в Скани, в это славное, однако изрядно прогнившее поселение, я описал, как мы со Взморник спали, уютно устроившись под фордеком шлюпа, а Малыш спал у нас в ногах или порой притворялся спящим, чтоб побыть с нами рядом, и успел рассказать, что спать нам довелось недолго.

Да, так оно и случилось. Помню, как лежал на боку, а после перевернулся на спину, чтоб слушать в оба уха. О пении ветра я писал тоже, но не уверен, что вправду слышал его хоть раз до той самой ночи, сколько б ни полагал, будто слышал. Чтобы воистину услышать песнь ветра, как я той ночью, ее, наверное, нужно слушать в точности так же, лежа на спине в приплясывающей, качающейся лодке посреди необъятно широкого моря, возле женщины куда младше тебя годами, спящей под боком.

Ветер тоже принимал облик женщины. Порой становился женщиной наподобие генералиссимы Мяты, невысокой, с опрятным, чистым, открытым лицом, женщиной в развевающихся черных одеждах верхом на белом скакуне невиданных статей, поющей на скаку, слово пламя, увлекая за собой тысячу свирепых бойцов, скачущих либо волчьим наметом бегущих следом, паля и перезаряжая оружие без остановки, а останавливаясь лишь затем, чтоб принять смерть.

Порой же ветер оборачивался женщиной наподобие рослых гордых тривиганток, галопом мчащихся вдоль Солнечной улицы, подняв головы и склонив вперед пики; женщин, поющих своим чудесным коням, коням из тех, которых нужно лишь сдерживать и вовсе не требуется подгонять… а иногда – поющей женщиной вроде лежавшей рядом со мной, женщиной из моря, поющей, как ее Матерь, женщиной, которой никому не постичь до конца, с могучими серебристо-лазурными волнами в глазах.

Чем дольше я слушал ветер, тем сильней он казался мне этими женщинами, всеми тремя, не считая миллиона прочих, пришпориваемых – быстрее, еще быстрее! – рокочущим гласом Паса. Вдруг шлюп подо мною, подхваченный рукой великана, швырнуло вперед так далеко, с такой силой, что врезавшаяся в меня Взморник в страхе вцепилась в мою рубашку, а у румпеля жалобно взвизгнул Малыш. Выброшенный из-под фордека, я тут же промок до нитки. Непроглядную темень рассеивали лишь вспышки молний, легшему на борт шлюпу всерьез угрожала потеря мачты. Я бросился было рубить швартовы, пока лодку не утащило под воду, но обнаружил, что в этом нет надобности. Колья, вбитые мною в берег, вмиг выдернуло из мягкого дерна, и налетевшая буря погнала полузатопленный шлюп вперед, словно упущенный ребенком кораблик либо обломок плавника. В надежде выправить курс и держаться кормой к волнам я поднял штормовой стаксель, но стоило мне закрепить его, крохотный парус тут же сорвало и унесло прочь.

Писать в подробностях обо всем, что случилось той ночью, я не стану, поскольку большая часть описания окажется интересной одним только морякам, а их так далеко от моря, скорее всего, не сыщешь. Сооруженный мною плавучий якорь несколько ослабил пляску шлюпа на волнах, из дьявольской обернувшуюся всего лишь безумной, а после мы со Взморник отчерпывали, отчерпывали, отчерпывали воду со дна… казалось, руки вот-вот отвалятся, однако шлюп не затонул, и больше не черпал воды, и даже не потерял ни единой деревяшки. Ни одним творением собственных рук, даже мельницей, я не гордился сильнее!

Однако всякому, кто, возможно, прочтет мою повесть, мне хотелось бы рассказать вот что. Во вспышках молний, не один час освещавших все вокруг лихорадочными, прерывистыми, практически не угасавшими сполохами, я разглядел, как зеленая равнина расступается перед нами, разорванная надвое буйством волн, и, увидев ее поднятой кверху исполинским валом, а секунду спустя вновь рухнувшей в море, понял, что это такое.

В том месте, посреди моря, дно отстоит от поверхности отнюдь не на многие лиги: как подтвердила Взморник, до дна там не более двух-трех чейнов. Со дна тянутся кверху громадные растения (не знаю, как еще их назвать) – по природе своей не деревья, не трава и не папоротники, но нечто среднее между теми, другими и третьими. Их спутанные ветви, лежащие на поверхности, покрывает ровный слой живой зелени – по ней-то и бродили мы с Малышом. Возможно, она растет на колоссальных ветвях, как местные гаонские орхидеи на деревьях, а может, как те лианы, что душат, губят деревья, пожирающие друг дружку на Зеленом. Возможно, морские травы покрываются ею сами, как деревья на суше плодами с листвой. Сие мне неизвестно. Однако я точно знаю, что «зеленая равнина» устроена именно так, поскольку сам убедился в этом той ночью. Поскольку увидел с изнанки то самое, что раньше считал островами, сорванными с мест и, точно листья банана, унесенными волнами в морскую даль.

Той ночью к нам на борт забралось некое существо – не зверь, но и не человек, не морская тварь, не сухопутная и даже не летучая вроде тех же ингуми. Долгое время я не отваживался писать о ней, так как знал, что мне не поверят, но, обстоятельно поразмыслив, решил: надо. Сколько таких путевых повествований, изобилующих мудрыми советами и достовернейшими сведениями, выброшены на свалку истории лишь потому, что среди тысяч их строк нашлись две или три, не снискавшие читательского доверия?

Если уж не поверишь в это, поверь хотя бы, что сам я своим глазам верю твердо. Вдобавок Взморник тоже все видела и подтвердила мою правоту, хотя говорить о случившемся ей не хотелось отчаянно. Малыш также видел ночного гостя и бросился на него, но тот сгреб Малыша за шкирку, словно человек – болонку богатой дамы, и, полагаю, швырнул бы его за борт, в разбушевавшиеся волны, не помешай ему Взморник. С виду он походил на человека о множестве рук и ног, давным-давно умершего, сплошь покрытого крабами, обросшего мелкими раковинами и морской травой, однако ж двигался и обладал недюжинной силой, хотя шторма, по-моему, боялся не меньше, а то и сильнее, чем мы. Не знаю, откуда такая чудовищная тварь могла взяться, но, размышляя об этом снова и снова, в конце концов остановился вот на каком объяснении. Сумеешь найти лучшее – что ж, поздравляю.

Представь, что один из Прежних добился изрядной благосклонности одного из богов своего народа – тех самых богов, которых среди нас называют (или, по крайней мере, считают) исчезнувшими. Допустим, бог этот предложил приверженцу щедрый дар – какой угодно, но только один. Шелк, полагаю, сказал бы, что в действительности любимцем бога этот Прежний вовсе не стал, но попросту счел себя таковым. Сколько раз наши боги, божества Круговорота Длинного Солнца, карали разгневавших их людей богатством, властью и славой, в итоге губившими облагодетельствованных!

Удостоенный этакого дара, мог ли тот человек из Прежнего народа не пожелать вечной жизни? Говорят, бессмертные боги ею наделены… Ну а получив выбранный дар, он, может статься, прожил многие сотни лет, наслаждаясь изысканными блюдами, женщинами – короче говоря, изведав все возможные удовольствия. Надо думать, в конце концов все это ему приелось, а может, он попросту обнаружил, что сам умереть не может, однако породившая его раса уменьшается, тает год от года, или, к примеру, под конец решил остаться с благоволившей ему богиней… и, как бы там ни было, бросился в море.

Конечно же, все это лишь домыслы. Вне всяких сомнений, я выставил себя на посмешище даже перед теми, кто верит мне. Помни, пожалуйста, не забывай: над теми, кто мне поверит, смеяться не стоит – я видел то, что видел.

Насколько я мог судить, буря налетела с северо-востока. Покинула она нас по-прежнему в открытом море – судя по расположению звезд следующей ночью, гораздо дальше к югу от тех мест, где нагнала наш шлюп. Определить, далеко ли нас отнесло на запад, возможности не представлялось, и мы взяли курс на запад-северо-запад, каждый день надеясь увидеть впереди землю.

Источником постоянных тревог в эти дни для нас стала питьевая вода, хотя Взморник ее требовалось – всего ничего. Когда добрые боги посылали нам дождь, мы спускали грот, крепили его так, чтоб собрать побольше воды, и, как только намокшая парусина очистится от соли, сливали собранное в бутылки. В ясную погоду, при слабом ветре либо безветрии мы все втроем плавали возле шлюпа. Без малейшего удивления обнаруживший, что Малыш плавает куда лучше меня, я не на шутку удивился, заметив, что Взморник плавает гораздо лучше его. Ее способность подолгу задерживаться под водой приводила меня в ужас, пусть даже Взморник, оценив мою тревогу и изумление, перестала ею щеголять. Однажды ночью, целуя ее, я нащупал губами на ее шее щели жабр, три, вплотную одна к другой и неожиданно (для меня) близко к затылку, однако вопросов о них ни тогда, ни впоследствии задавать не стал.

О богине, которую называла Матушкой, Взморник поначалу не вспоминала ни словом. Спустя почти неделю я невзначай упомянул в разговоре Синель, сказав, что о лодках она ровным счетом ничего не знала, но, одержимая Сциллой, прекрасно управлялась с лодкой Ельца. Немедля ухватившись за идею одержимости божеством, Взморник засыпала меня вопросами на сей счет, да такими, что ответы у меня нашлись далеко не на все. В конце концов я заявил, что это ей следовало бы просвещать меня в подобных вопросах, раз уж ее мать – богиня.

– Сама она богиней ни разу не называлась, – совершенно серьезно возразила Взморник.

– Однако ты наверняка это знаешь.

Взморник отрицательно покачала прелестной головкой.

– Она была мне матерью.

Тут я едва-едва не спросил, не требовались ли ее матери молитвы и жертвоприношения, но в последний миг удержался.

– Когда я жил в Круговороте, мы обычно приносили богам дары, – заговорил я, взявшись за дело с другого конца, – но вовсе не потому, что они требовали от нас чего-то подобного. Уж они-то были гораздо богаче нас, но дарили нам столькое… словом, мы сами чувствовали себя обязанными хоть чем-то да отдариться.

– О да, – с улыбкой откликнулась Взморник. – Я то и дело приносила Матушке всякую всячину. Ракушки, понимаешь… кучи ракушек, красивых камешков, порой – разноцветный песок. А она говорила, что лучший дар для нее – мое лицо.

– То есть она любила тебя…

В тот миг я уже далеко не впервые почувствовал, что многое знаю о любви: казалось, сердце плавится, тает в груди.

– Да, – согласилась Взморник. – Со мной она принимала вид женщины, обнимала меня, а я думала, будто она вправду эта самая женщина, упрашивала вернуть женщину… Тебе она тоже в виде женщины показалась, помнишь?

– Еще как, – подтвердил я. – Такое не забывается.

– Ну а когда я стала старше, она просто обволакивала, охватывала меня… приятно было, совсем как когда ты меня обнимаешь, но по-другому. А что просят у богов там, в Круговороте?

– Пропитание. Покой и мир. Порой – сына или дочь.

– А золото? Матушка сказала, оно тебе понравилось.

– И золото, – признал я. – Золота хочется всякому человеческому существу… всякому, кроме тебя. Поэтому золото – лучший друг для тех, у кого оно есть. И нередко приносит всевозможные блага, ничуточки не убывая.

– А мое золото принесло тебе что-нибудь?

– Пока нет, – с улыбкой ответил я.

– Древнее… помнишь, ты говорил, что старые вещи всегда… усталы?

– Старые люди, но не старинное золото, – уточнил я, вспомнив, как объяснял ей, что она гораздо моложе меня и что это будет значить, когда мы отыщем землю и хоть кого-нибудь из людей, кроме нас. – Золото старится не так, как мы, люди.

– Мое состарилось, и еще как. Больше не блестело, и крохотные водяные червячки выстроили на нем кучу домиков. Пришлось Матушке его песком отчищать, а я ей помогала.

– Должно быть, это золото хранилось у нее очень долгое время. Возможно, все то время, что ты прожила с ней.

(Если честно, мне думалось, что это золото хранилось у Матери гораздо дольше.)

– Можно, я снова на него погляжу?

Я, выставив перед ней ящичек, напомнил, что золотом она может распоряжаться как пожелает – оно ведь ее, не мое.

Взморник, выбрав браслетик попроще, узенький, совсем не тяжелый, подняла его кверху так, что он засверкал в лучах солнца.

– Вот этот красив. Кто его сделал, не знаешь?

– Сам думаю, кто бы это мог быть, – ответил я, думая, не просветит ли она меня на сей счет. – Возможно, его привезли из Круговорота Длинного Солнца на посадочной шлюпке, но я бы сказал, что это работа Прежних, народа, жившего здесь, на Синем, задолго до появления нас, людей.

– Ты их боишься.

Прозвучало это с такой уверенностью, что я сразу понял: спорить бессмысленно.

– Да. Пожалуй, что да.

– И не только ты, все вы. Все мы.

Повертев браслет так и эдак, полюбовавшись им вдоволь, Взморник взяла его в зубы и надела на запястье.

– Круговорот Длинного Солнца был нашим круговоротом. Нашим домом, – объяснил я. – Построенным специально для нас, после чего Пас поселил нас там. Этот круговорот принадлежал им. Возможно, и выстроен был для них, но мы даже этого точно не знаем. Если кто-то из них еще жив, скорее всего, они на нас сильно обижены, и их божества – тоже. Уж боги-то их наверняка до сих пор живы: ведь боги не умирают.

– А вот этого я не знала.

– Там, где я жил прежде, величайшая среди богинь покушалась убить Паса. Люди мудрые, знавшие об этом, думали, что у нее все получилось, хотя мы, большинство, даже не подозревали о покушении. Но затем Пас вернулся. Можно сказать, посеял себя самого и вырос вновь. Скажи, Взморник, что тебе известно о семенах?

– Посевы кукурузы… да, ты рассказывал.

– Так вот, Пас будто бы заново взрастил себя самого из семени. Точно так же растут чистые сорта кукурузы. Прежде чем погибнуть, кукуруза дает семена, а когда семена прорастут, сорт возвращается к нам еще на год, таким же, как прежде.

– Думаешь, Прежний народ мог сделать то же самое?

Судя по тону, эта идея оказалась для нее внове.

– Не знаю, – пожав плечами, ответил я. – Откуда же мне знать, что они могли сделать, а чего не могли…

– Еще ты рассказывал, что семена в земле ждут воды.

– Да, дождей и теплой погоды.

Неторопливо, вперевалку подошедший к нам поглядеть, что у нас с Взморник такое в ящичке, Малыш обнюхал цепочки и перстни, брезгливо фыркнул и вернулся на место, к шпору бушприта. Я тоже, пусть мысленно, отвел взгляд в сторону. Глаза мои видели браслеты с анклетами из золота и серебра, но мысли занимал невысказанный вопрос Взморник. Допустим, Прежний народ способен каким-то образом, подобно Пасу, вернуться к жизни, но если так, что для них, Прежних, может являться теплом и дождем?

Узнаем ли мы, узнаю ли я об их возвращении? В то время я даже не представлял себе, каковы они с виду – насколько мне известно, этого не знал никто. Вне всяких сомнений, создавать собственные изображения они умели, раз уж сумели возвести огромные здания, развалины которых мы обнаружили по прибытии, однако если подобные изображения и существовали, время уничтожило их без остатка – по крайней мере, на Ящерице и в окрестностях Вирона. Под отросшими ниже пояса золотистыми волосами Взморник, на вид неотличимой от человека, скрывались жабры. Что эти жабры такое? Дар богини или отличительный признак изначальных хозяев круговорота, называемого нами своим? В то время выяснить это возможным не представлялось.

– Кажется, я вижу еще лодку.

Легко, без усилий поднявшись, Взморник указала в сторону паруса на горизонте.

– Тогда все это лучше спрятать с глаз долой.

С этими словами я начал было закрывать ящичек.

– Постой.

Рука Взморник нырнула в ящичек с быстротой птицы.

– Взгляни, Бивень! – Меж ее указательным и большим пальцами блеснуло тонкое серебряное колечко недавней, нововиронской работы. – Мне нравится. Небольшое, легкое. С золотом плавать было тяжеловато, а это мешать не будет. Можно надеть?

– Разумеется, – ответил я. – С удовольствием сделаю тебе подарок.

Забрав у нее колечко, я сам надел его ей на палец.

* * *

При легком ветерке, не усиливавшемся ни на минуту весь день, та, другая лодка добралась до нас лишь не один час спустя. Чтоб вынуть из рундука пулевое ружье, зарядить его да рассовать по карманам запасные патроны, этого времени хватило с избытком.

– Ты собираешься с ними драться? – спросила Взморник, уже слышавшая от меня о пиратах.

– Если придется. Надеюсь, надобности не возникнет. Мореплаватели – обычно народ дружелюбный. Среди нас принято обмениваться сведениями, а порой и делиться припасами. Возможно, воды раздобыть удастся… – Тут я, сделав паузу, ненадолго задумался. – Ну а если они идут к нам не с добром, немедля ныряй в море. Обо мне не тревожься – просто плыви прочь, куда-нибудь поглубже, где тебя не сумеют найти.

Взморник торжественно пообещала так и сделать, но я-то знал, какова цена сему обещанию.

Другая лодка оказалась гораздо больше моей – двухмачтовая, тупоносая, с командой из пяти человек. Хозяин ее (коренастый, средних лет, манерой разговора изрядно напоминавший Вейзера), поприветствовав нас, осведомился, куда мы идем.

– В Пахароку! – ответил я.

– Ты налегке идти есть, – заметил он, явно решив, что мы тоже купцы.

Вскоре его громадная лодка подошла к нашей борт в борт. Носовые и кормовые швартовы связали их воедино, и после взаимных представлений нас пригласили в гости.

– В этих водах не так много лодок я вижу, – хмыкнув, сказал хозяин, – но еще дальше заплыл бы, чтоб такую красавицу видеть. Целые поселения даже – ни одной женщины, как твоя жена, иметь нет.

Один из его матросов принес для нас складной стол и две пары табуретов, и я первым делом спросил, далеко ли мы от западного континента.

– Сколько лиг, ты знать хочешь? Это сказать не могу. Смотря еще, какой возьмешь курс. На северо-запад-тень-север держать нужно, если в Пахароку идти.

– А ты там бывал?

Хозяин лодки отрицательно покачал головой:

– Нет, я думаю. В месте указанном – да, я был, но в Пахароку?..

Вновь хмыкнув, он только пожал плечами.

Я рассказал о письме, перебрался на шлюп, принес переписанный экземпляр и показал ему.

– Один, тут сказано, – заметил он, ткнув пальцем в страницу. – Твою жену они привезти тебе разрешили?

– Один, – заговорил я, прибегнув к доводам Мозга, – это если все поселения, которым они разослали письма, пошлют от себя кого-нибудь и если все посланные прибудут вовремя. И то и другое мы полагаем маловероятным, и остальные, в Новом Вироне, с нами согласны. Найдутся свободные места – а мы думаем, что найдутся, – стало быть, Взморник сможет лететь со мной. А не найдется места, подождет меня в Пахароку, за лодкой нашей присмотрит.

Все это я постарался изречь как можно увереннее.

Тем временем матрос, разложивший для нас стол, принес бутылку с четырьмя стаканчиками и подсел к нам.

– Сын мой, – с гордостью объявил Стрик. – Номер два на моей лодке, так есть.

Оба мы обменялись с хозяйским сыном улыбками и рукопожатиями.

– Капитан Бивень? – переспросил хозяйский сын. – Из поселения Новый Вирон идешь?

Я кивнул.

– До этого мы не дошли еще, капитан Бивень, – также кивнув, заговорил Стрик. – Тебя искать кто-то есть, так?

Должно быть, на моем лице явственно отразилось удивление.

– Только один малый, так есть. Годами ровесник Тотеру быть.

(Тотером звали его сына.)

– Нас о капитане Бивне расспрашивал он. Один на маленькой лодке вот так идет.

Уголки губ Тотера опустились книзу, а ладони выразительно изобразили маленькую лодку, раскачивающуюся на волнах.

– Когда он спрашивал, капитана Бивня мы не знали еще, так есть.

Выдернув зубами пробку, Стрик налил каждому из нас толику напитка, прозрачного, словно вода.

– Так мы ему и сказали, и он на своей маленькой лодке дальше пошел, – подытожил он.

– А сами вы… с материка? То есть с восточного, с Большой земли? – спросил я, тщетно стараясь припомнить название поселения, из которого пришел Вейзер.

– Йа, сами мы из Дорпа. Новый Вирон мы знаем. Хороший порт, так есть. Думаешь, он тебе вести от кого-то оттуда везет?

Этого я не знал, а стало быть, так ему и ответил. Приспичило бы гадать – пожалуй, сказал бы, что Мозг, вероятно, послал за мною вдогонку гонца.

Тут Взморник спросила, долго ли еще плыть туда, где можно пополнить запасы пресной воды.

– По обстоятельствам глядя, мерфро Взморник. Такая погода есть… – Стрик сплюнул за борт. – Пять дней, так может быть. Десять, тоже так может быть.

– Мне-то нетрудно, – ответила Взморник, смерив меня вызывающим взглядом. – Он заставляет меня пить больше, чем нужно, а вот Малыша постоянно мучает жажда.

Я объяснил, что Малыш – это наш гус.

– И ты сам тоже мучаешься! – Понюхав и слегка пригубив угощение Стрика, она поставила стаканчик перед собой. – Воду в стакан наливаешь, а потом, когда думаешь, будто я не вижу, снова ее в бутылку льешь.

Я заявил, что не вижу смысла зря тратить драгоценную воду, если не хочу пить.

– Немного воды могу я вам дать, – утешил нас Стрик.

Мы оба поблагодарили его.

– Если два, три дня ты и жена на запад пройдете, большой остров, где никто не живет, отыщете, – сообщил нам Тотер. – Хорошая вода там есть. Там мы в последний раз припасы пополнили. Не большой, как Большая земля, но горы там есть. Вперед зорко смотрите, но проглядеть его трудно.

– Значит, туда и пойдем, – объявила Взморник.

Ее тон решил дело вмиг.

* * *

Миновало два дня, и сейчас я перечитываю весь этот кусок, начиная от столкновения с чудовищной «камбалой», с недоверием и отвращением. Здесь же не сказано ничего – ничего из того, что мне действительно хотелось сказать! Красота Взморник, золотые времена, проведенные нами на шлюпе до появления Крайта, водяной круговорот, в который мне довелось заглянуть с ее помощью, и еще тысяча прочих событий так и остались запертыми в сундуке моей памяти, хотя я всем сердцем хотел рассказать о них.

Впрочем, подобные воспоминания описанию не поддаются – тем более если описывать их берусь я. В этом я уже убедился.

Позволь сказать вот что. Однажды, в подражание Взморник плавая под водой, я увидел ее плывущей ко мне с неописуемой быстротой, не говоря уж о грациозности. Подобные вещи уж точно не выразить словами: нужных для этого слов просто не существует, как и слов для описания ее красоты. Она поймала меня за руку, и оба мы вынырнули на поверхность, из божественного великолепия морской лазури под слепящие лучи Короткого Солнца, и капли воды на ее ресницах обернулись алмазами.

Может быть, ты, читающий все это в год, коего мне не увидеть, посочувствуешь моим злосчастьям… да, разумеется, сражаясь с ингуми и их рабами на Зеленом, сражаясь с поселенцами, а под конец сразившись с собственным сыном, бед я хлебнул полной ложкой.

А может быть, ты позавидуешь громаде моего белого дома, с гордостью именуемого гаонцами дворцом, самоцветам, и золоту, и стойкам с оружием, и дюжине с лишком жен?

Возможно, возможно, но знай: о лучших, счастливейших часах моей жизни тебе не известно ничего. Случалось мне видеть дни поистине золотые…

В ушах моих до сих пор звучит пение Взморник – те самые песни, что она пела мне одному по вечерам, на борту нашего шлюпа. Иногда – и очень, очень часто – я вправду слышу ее, ее пение и негромкий плеск волн. Казалось бы, воспоминания, повторяющиеся столь часто, должны утрачивать остроту, но нет, напротив, они с каждым разом острее. Прибыв сюда, я обычно засыпал под ее пение, теперь же ее голос не дает мне уснуть, зовет меня.

Зовет.

Взморник, брошенная мною в точности так же, как и бедняга Малыш…

Взморник…