Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Но, может статься, ныне и то, и другое, и третье в прошлом, ибо все это дела давно минувших времен – тех дней, когда Вселенная была стара, а на свете имелось одним богом больше.

На восьмой день забросил мальчишка лесу в морские волны. Солнце восьмого дня только-только поднялось, проложив по воде золотую дорогу, протянувшуюся от его широкого, безмятежного лика в дальнюю даль, к диким берегам Атлантиды, к самым ногам мальчишки, сидевшего на изумрудной глыбе, торчавшей из песка у воды. Совсем юное в те времена Солнце еще не постигло всех людских хитростей, как ныне – и клюнуло на приманку.

Взмахнул мальчишка удилищем, подсек добычу, сплюнул в море, заулыбался, почувствовав, как натянулась леса. Такого мальчишки ни мне, ни тебе не встретить и за всю жизнь: волосы его отливали зеленью изумрудов, а в глазах огоньками поблескивали крупицы солнечной позолоты, однако его лицо дочерна загорело на солнце, а небольшие, короткие ногти не блистали безукоризненной чистотой, и в этом он нисколько не отличался от любого мальчишки, живущего по соседству с нами. Отец мальчишки многие годы назад уплыл в дальние страны, к диким варварам-эллинам, менять сверкающие самоцветы, коими славится Атлантида, на вина и овечье руно, а мальчишку и его мать оставил в крайней нужде.

Весь день напролет попавшееся на крючок Солнце билось, кувыркалось, металось из стороны в сторону, порой ныряло поглубже, погружая всю землю в ночную тьму, а порой прыгало к самому небу, поднимая ввысь фонтаны звезд. Порой оно прикидывалось мертвым, порой пыталось оборвать лесу удочки, обмотав ее вкруг Луны. Мальчишка же, поджидая, пока Солнце не выбьется из сил, то натягивал лесу потуже, то приотпускал, однако удилище все это время держал крепко.

Наконец подошел к нему первый в селении богатей, местный ростовщик, владелец дома, где жили мальчишка с матерью, и говорит:

– Обрежь лесу, парень, отпусти солнце. Убегая прочь, оно приносит нам зиму и губит все цветы в моем фруктовом саду. Когда ты подтаскиваешь его к берегу, оно приводит с собою засушливый месяц август, и каналы, что орошают мои ячменные поля, пересыхают до дна. Обрежь лесу, парень!

Однако мальчишка только посмеялся над ростовщиком, принялся осыпать его градом сверкающих камешков, коими славится Атлантида, и, наконец, первый из богатеев селения несолоно хлебавши ушел восвояси.

Тогда вышел к мальчишке, на берег, первый силач селения, местный кузнец, способный остановить на бегу и повалить наземь дикого буйвола, и говорит:

– Обрежь лесу, парень, не то шею тебе сверну! – ибо первый в селении богатей щедро за то ему заплатил.

Однако мальчишка только посмеялся над кузнецом, принялся осыпать его градом сверкающих камешков, коими славится Атлантида, а когда первый силач в селении схватил его за загривок, сам, в свою очередь, схватил первого на все селение силача да швырнул в море, исполненный мощи Солнца, струившейся в его жилы вдоль рыболовной лесы.

Тогда вышел к мальчишке, на берег, первый из хитроумцев селения, местный мэр, способный сладкими речами заманить кролика прямо к себе на кухню, и немало перепуганных кроликов, не говоря уж о фазанах да куропатках, трепетали от ужаса при виде острых ножей, едва за ними захлопнется дверь. Вышел сладкоречивый мэр на берег и говорит:

– Обрежь лесу, мой мальчик! Обрежь и ступай со мной. Отныне мы вдвоем будем править, ни много ни мало, всей Атлантидой. Посовещался я с мэрами прочих селений, и мы порешили: объединимся в империю, а ты – и никто иной! – станешь над нею царем.

Однако мальчишка только посмеялся над хитроумцем, принялся осыпать его градом сверкающих камешков, коими славится Атлантида, и отвечал:

– Ох, надо же! Царем, значит, да? А императором кто будет?

Много чего еще наговорил первый из хитроумцев селения, однако, в конце концов, и он ни с чем ушел восвояси.

Тогда вышла к мальчишке, спустившись на берег с окрестных холмов, сведущая в магии женщина, волшебница, знающая от и до все судьбы, кроме своей собственной, и говорит:

– Обрежь лесу, малыш. Саваоф в своем храме обливается потом, трепещет и больше не желает принимать от меня подношений, а стопы Сетха, именуемого невеждами Кроносом, сыном Урана, дали множество трещин, а волшебная птица Чатака улетела от меня прочь. Звезды небесные подняли бунт, пророча роду людскому то власть над самими собою, то неизбежную гибель. Обрежь лесу, малыш!

Однако мальчишка только посмеялся над нею, принялся осыпать ее градом сверкающих камешков, коими славится Атлантида – агатов и александритов, беломоритов и халцедонов, рубинов, сапфиров, сардониксов – и, наконец, волшебница с холмов, бормоча что-то себе под нос, ушла прочь ни с чем.

Тогда вышел к мальчишке, на берег, самый глупый житель селения, местный дурачок, что пел песни без слов всем окрестным ручьям да похвалялся, будто раз уложил в постель белую березу вон с того холмика, и замычал, тщась объяснить, как напуган видом Солнца, бьющегося в небесах на крючке, но не находя для сего нужных слов.

Однако мальчишка только улыбнулся, дал ему подержаться за удилище, и какое-то время спустя дурачок тоже ушел прочь ни с чем.

Тогда, наконец, вышла к мальчишке, на берег, его мать и говорит:

– Помнишь ли ты те чудесные сказки, что рассказала я тебе за все эти годы? Так знай: самой чудесной из них ты еще не слыхал. Ступай же со мною в дом, возвращенный нам первым из богатеев селения, надевай корону, вели своему генералу встать на страже у входа, а в руку возьми волшебное перо птицы Чатаки, отверзающей клюв встречь небу и пьющей мудрость с росой. Тогда обмакнем мы с тобой, ты и я, перо ее в кровь дикого буйвола и вместе начертаем ту сказку на коре белой березы.

– О чем же эта сказка, матушка? – спросил мальчишка.

– Называется она «Сказка о мальчишке, изловившем на удочку Солнце», – ответила его мать. – Режь поскорее лесу да обещай больше Солнца на удочку не ловить, пока мы с тобою живы.

«Так-так, – подумал мальчишка, вынимая крохотный нож. – Матушку – ту, что прекраснее белой березы, всегда добрую сердцем – я, конечно, люблю. Но разве не суждено всякой душе износиться, стереться, кружась на Колесе? Если так, придет время, и ее не станет, но я-то останусь в живых, и вот тогда непременно опять наживлю удочку сверкающими самоцветами Урана, и будем мы править звездами… ну, а не выйдет, так что за беда?»

С тех самых пор Солнце иногда, вспомнив о вспухшей губе, уплывает далеко-далеко от земли, и у нас наступает зима. Однако в то время, когда дни очень коротки, а леса мальчишки, от края до края пересекшая небо, припорошена изморозью, Солнце вспоминает землю – всех земных хитроумцев, и дурачков, и мудрость земных волшебниц, и добросердечие земных матерей, и всякий раз возвращается к нам.

А может, ему – говорят порой и такое – всего-навсего пришлась по вкусу приманка…

Когда Солнце еще было юным, а люди – глупцами, поклонявшимися войне, мудрецы Урд, отправляясь нести мудрость людям, брали себе имена самые скромные – скажем, имена растений или иных простых, всем понятных вещей. Первый из таковых назвался просто Любомудром, а затем его имя сделалось нарицательным для всех остальных на множестве языков. Имелись среди любомудров Вода и Земля, День и Ночь, Акация и Укроп, и Базилик, общепризнанный их предводитель, и Лишайник, и Шиповник, и Ятрышник, и многие другие.

Ну, а величайшим из мудрецов почитался Время.

Была у Времени привычка идти по миру с востока на запад, строго на запад, старея, седея, не дожидаясь никого, а если он в кои-то веки поворачивал на восток, дни и годы осыпались с него в пути, словно дорожная пыль. Прочих давно уж нет среди живых, но Время (так о нем говорили) не остановится, пока не остынет Солнце.

В одно прекрасное утро, с рассветом, когда тень вечного странника вытянулась вперед на целую лигу, встретилась ему у дороги девочка, забавлявшаяся игрой, которой прежде не видывал даже он, повидавший все игры на свете. Удивленный, Время остановился.

– Скажи, малышка, во что это ты играешь? – спросил он девочку.

Девочка та, собрав бледно-желтые семена гороха, раскладывала их то рядками, то кругом, то катала их кончиком пальца, то бросала по ветру и собирала вновь.

– Это такая мирная игра с горошинами, – отвечала девочка. – Так она и называется, «мир».

Время с улыбкой склонился к ней.

– Мирная? – недоуменно переспросил он. – Да уж, конечно, какие игры превзойдут безобидностью игру с горошинами! Но объясни, в чем суть твоей игры?

– Вот это – люди, – объяснила девочка, показав ему горстку горошин.

Время согласно кивнул.

Девочка выстроила из горошин колонну по всем правилам стратегической науки, не забыв ни авангарда, ни арьергарда, ни вольтижеров, ни передовых разъездов.

– Сначала они – солдаты, такие же, как у нас. Идут на войну, бьются, а после могут вернуться домой.

– И больше уж воевать не пойдут? И даже с женами драк затевать не станут? – спросил Время.

– Нет, – твердо ответила девочка. – Нет, никогда.

– Идем со мною, малышка, – сказал Время, взяв ее за руку.

Весь день брели они вместе пыльной дорогой, взбирались на гребни высоких холмов, спускались в глубокие, изобилующие медведями овраги, куда, по словам многих, не заглядывает даже Время. Со временем путники пересекли просторную долину реки Лагос, а через брод у Дидугуа Время перенес девочку на плече. Порой они пели, порой беседовали, порой шли рука об руку молча.

И пока шли они рядом, плечо к плечу, девочка выросла, да так, что, в начале пути шагавшая вперевалку, под конец принялась скакать и резвиться, а Время вдобавок выучил ее ходить колесом – сам он в этаких штуках, как известно, мастак.

На ночлег они расположились у дороги. Разложив костерок, чтоб девочка не замерзла, Время принялся рассказывать ей сказку за сказкой: ведь никому на свете неведомо столько сказок, сколько ему. Еще он нарвал для девочки яблок – зеленых, однако с его ладони яблоки скатывались красными, спелыми.

– Кто ты таков, господин? – спросила девочка, ибо стоило Времени остановиться, все десять ночных страж запищали, запорхали в окрестных кустах, будто летучие мыши, и ей сделалось чуточку страшновато.

– Зовут меня Время, – отвечал он. – Что же до прочего, я анахорет – то есть живу с Предвечным, а не среди людей. Есть у тебя мать, малышка?

– Есть, – отвечала девочка, – и наверняка беспокоится обо мне: я ведь ушла, не сказавшись.

– Нет, вовсе нет, – заверил ее Время, покачав белой от седины головой. – Нет, твоя мать все поймет. Как только ты родилась, я ей оставил пророчество. Знаешь, какое? Подумай. Уверен, ты не раз его слышала.

Девочка призадумалась, а как только цикада в кустах оборвала трель, сказала:

– «Время уведет от меня дитя мое»… да, господин, мама часто так говорила.

– И ничего к этому не прибавляла?

– Прибавляла, – кивнула девочка. – Еще она говорила: «И непременно приведет назад».

– Вот видишь? Волноваться она не станет, и тебе, малышка, тоже тревожиться не о чем. Предвечный – отец всем живущим, а я – таковы уж мои обязанности – увожу их от него и возвращаю обратно.

– А вот у меня отца нет, господин, – сказала девочка.

И вновь Время покачал седой головой.

– У тебя есть Предвечный и я. Так и зови меня: Батюшка Время. Ну, а теперь ложись, спи.

Совсем еще маленькая, девочка послушно улеглась и тут же уснула. Дабы сотворить для нее пустяковые чары, Время провел над нею ладонями, и девочку укрыл от холода полог из паутины пополам с летучими семенами тополя и одуванчика. Согревшаяся, девочка мирно спала, но сам Время бодрствовал всю ночь напролет, глядя в звездное небо.

Поутру девочка села, протерла глаза, смахнула с лица тополиный пух и огляделась в поисках Времени. Вымокший в росе, пропахший нежными ароматами полевых цветов, Время поднялся из травы и пожелал ей доброго утра.

– Мне лицо умыть нужно, – сказала девочка, – да и поесть, и напиться воды не мешало бы тоже.

Понимая, что все это ей вправду необходимо, Время согласно кивнул.

– Невдалеке есть ручей, – отвечал он. – Правда, течет он к востоку от нас, но тут уж ничего не поделаешь.

Повел он девочку к ручью, и вскоре его борода, белая, словно снег зимой, засеребрилась изморозью, а после сделалась серой, как сталь.

Что же до девочки, шагавшая о бок со Временем, она становилась младше и младше, и до ручья дошла примерно в том же возрасте, в каком Время застал ее за мирной игрою с горошинами на обочине пыльной дороги. Но, несмотря на нежданную перемену, она дочиста вымыла лицо и руки, а после принялась пить, горсть за горстью черпая из ручейка холодную, свежую воду, пока Время собирал для них обоих дикие ягоды.

– Батюшка Время, отчего вода так холодна? – спросила девочка. – Она тоже спала всю ночь, только ее укрыть было некому?

Припомнив людские обычаи и даже кое-какие обыкновения маленьких девочек, Время усмехнулся в усы.

– Нет, – отвечал он. – Поверь моему слову, малышка: вода, которую ты пьешь, всю ночь усердно трудилась, не зная покоя, текла по камням да корням. Течет она со склонов высоких гор, куда даже Крокус еще не забредал.

– Оттуда, где люди бьются друг с другом?

– Да, – кивнув, подтвердил Время. – Вот уже тысячу лет вы, Люд Восточный, воюете с Людом Западным, превратив высокогорные луга в поля сражений. И в той воде, которую пьешь ты, несомненно, имеется кровь, хотя так мало, что для глаза она незаметна. Ну как? Тебе все еще хочется пить?

Девочка слегка оробела, но, наконец, зачерпнула из ручья еще пригоршню.

– Да, – сказала она, – ведь больше-то напиться нечем.

Время снова кивнул.

– Сам я, по большей части, пью чистый дождь, смешанный с каплей-другой росы, а ни в дожде, ни в росе крови нет. Однако для тебя это не годится: до нового дождя ты можешь погибнуть от жажды. Пей уж, как привыкла.

Рука об руку двинулись они на запад, лакомясь лесной малиной из шляпы старого Времени, и девочка едва доставала ему головой до бедра. Но вскоре ее макушка достигла пояса Времени, а когда малина из шляпы была съедена без остатка, девочка почти сравнялась с ним ростом, однако путники, по-прежнему держась за руки, шли, шли по бескрайней равнине.

Так подошли они к зеленому Веру, великому городу, Гордости Востока, и всякий видевший их вдвоем полагал, будто это дед с внучкой, и улыбался, слыша, как Время спрашивает, не утомилась ли она, не слишком ли труден был путь, так как девочка выросла стройной, гибкой, длинноногой; щеки румянее яблок, губы – что две малиновых ягоды, глаза темнее полночного неба…

И так уж случилось, что, входя в город, попались они на глаза Патизифу, принцу Востока, владыке всех земель, лежащих за Лагосом, маркграфу Махвитскому и вильдграфу Великих Лесов, младшему из сыновей императора, однако ж наследнику Нефритового Трона (ибо посчастливилось ему пережить и оплакать пятерых братьев). Патизиф инспектировал Стражу Городской Стены, караульных из мальчишек да стариков, и сими хлопотами был весьма раздражен, так как всей душой рвался на войну, уверенный, что уж он-то добьется победы, которой закаленные во множестве битв воины его сурового отца не сумели одержать за тысячу лет, самое большее, через неделю. Но вот, стоило принцу отвлечься от пуговиц и сапог, от сверкающих полировкой палашей в руках мальчишек и вороненых баклеров в руках стариков, взгляд его упал на девочку (выросшую в юную женщину), пришедшую в город со Временем.

Немедля распустив жидкий строй, он сдернул с пальцев три драгоценных перстня, упрятал их в карман, залихватски сдвинул набекрень шляпу и стрелой бросился вниз, дабы встретить путников у ворот, где их придирчиво допрашивали часовые.

– Старик, – сказал начальник караула, – ты должен ответить, кто вы такие и по какой надобности идете в столицу.

– Как видишь, сын мой, я всего-навсего бедный анахорет, – объяснил ему Время. – Для себя мне в вашей величавой столице ничего не нужно, и в итоге я ровным счетом ничего от нее не получу – ну, разве что пару треснувших кирпичей да красивых осколков малахита. Однако вот это дитя хочет узнать побольше о мире и о войне, оставившей ее без отца, и мне пришлось пойти с нею, так как без меня она не добралась бы сюда.

Именно в этот миг к ним и подошел принц Патизиф.

– Друг мой, – заговорил он, улыбнувшись начальнику караула (до глубины души пораженному этаким обращением со стороны горделивого юного паладина), – по-моему, даже тебе должно быть очевидно: эти путники не замышляют ничего дурного. Старик слишком немощен, чтоб хоть кого-нибудь одолеть, а эти глаза, конечно, способны в один миг сразить целую армию, но подобные завоевания миру отнюдь не в ущерб!

Начальник караула вытянулся в струнку и отсалютовал.

– Долг службы велит мне, господин, допросить всякого, желающего войти во вверенные мне ворота.

– И это ты уже исполнил, – заметил принц Патизиф. – Я просто напоминаю, что долг службы также велит тебе, убедившись в доброте намерений путника, более ему не препятствовать. Я этих путников знаю и ручаюсь за них. Ты удовлетворен?

Начальник караула отсалютовал вновь.

– Так точно, господин! Вполне, господин!

– Тогда идемте, друзья мои, – с улыбкой сказал принц Патизиф, указывая в сторону небольшого парка с игривым душистым фонтанчиком посередине. – Этот тихий уголок существует единственно ради того, чтобы приветить вас. Не хотите ли омыть ноги в прохладной воде фонтана? Присаживайтесь на край чаши, а я пока принесу немного еды и бутылку вина вон из той харчевни.

Время с наслаждением растянулся во весь свой немалый рост на мягкой зеленой траве, а очарованная гостеприимством девочка позволила принцу Патизифу поддержать ее под руку, переступила через край чаши и села, окунув в певучие воды фонтана натруженные за день ноги.

– Как же в столице узнали о нашем приходе, чтобы парк вовремя приготовить? – спросила она.

Принц Патизиф поджал губы, притворяясь глубоко задумавшимся.

– Мы были уверены, что кто-нибудь, достойный этого парка, к нам когда-нибудь да придет, – ласково прошептал он, – и теперь видим, что не ошиблись. Что скажешь насчет утятины? Наш город славится чирками не меньше, чем гостеприимством.

Девочка согласно кивнула, улыбнулась, а когда Патизиф ушел, шагнула под серебристые струи, вмиг смывшие с лица и волос пыль долгих дорог… и насквозь промочившие тоненькую сорочку, теперь едва прикрывавшую бедра.

– Славный он, правда? – спросила она у Времени.

– Нет, – отвечал Время, приподняв голову и сев. – Нет, дитя мое, ни в коей мере, хотя, возможно, в итоге мне и удастся пробудить в нем толику доброты. Он храбр, так как ни разу в жизни не получал ран; он щедр, так как никогда не добывал пропитания тяжким трудом… Поверь моему слову, малышка: этого мало, прискорбно мало.

– Но ведь я вон как ему приглянулась… а девочка я уже большая.

– Тогда спроси себя: а приглянулась бы ты ему настолько же еще маленькой? – возразил Время. – Это ведь главное испытание и есть.

– Внутри я и правда по-прежнему маленькая, Батюшка Время, – призналась девочка. – Только снаружи изменилась, пока шла с тобою сюда.

– А он внутри по-прежнему маленький мальчик, – объяснил Время, – и изменился точно так же, как ты, не иначе. Мало этого: видишь ту женщину с корзиной лимонов на плече? Детей она родила множество, однако ребенок, живущий в ней, нисколько не старше, не больше тебя.

– Выходит, ребенок есть в каждом? – догадалась девочка.

– Да, – подтвердил Время. – Только в некоторых он мертв, и такие куда хуже, страшнее этого юноши.

Тут в парк вернулся принц Патизиф. Гордый принц торжественно нес на вытянутых руках почерневшее от патины бронзовое блюдо. Конечно, подобной лакейской службы он отроду не исполнял, однако всю свою жизнь видел, как лакеи либо рабы в отцовском дворце подают на стол кастрюли с угощением, и столь же церемонно, изящно снял с блюда крышку.

– Жареный чирок! – с улыбкой объявил он. – Щедро, как меня уверяли, нашпигованный устрицами и каштанами.

Очарованная пуще прежнего, девочка преподнесла ему в ответ улыбку, пронзившую сердце бедняги насквозь.

– И вино!

Пряча смущение, принц извлек из кармана облепленную паутиной бутылку лучшего в Вере вина, выдернул зубами пробку, а из другого кармана достал два высоких бокала.

– Угощайся, Батюшка… э-э?

– Время, – представился Время.

– Батюшка Время. И прекрасной даме тоже вина. Кто она тебе, господин? Быть может, племянница?

– Названая дочь, сын мой.

Приняв бокал, Время осушил его одним глотком.

– А ты разве с нами не выпьешь? – спросила девочка, пригубив вино.

Гордый принц уныло поник головой.

– Увы, крыс в этой дрянной харчевне водится множество, а вот бокалов нашлось только два. Но если ты позволишь глотнуть из твоего…

Стыдливо потупившись, девочка подала ему бокал, и принц откровенно приник к его кромке губами там, где стекла миг тому назад касались ее рубиново-алые губы.

Время звучно откашлялся.

– В ваш город мы шли, чтоб девочка своими глазами увидела, на какой закваске замешано тесто войны. Сдается мне, ты здесь особа важная. По силам ли тебе устроить ей беседу с одним из ваших генералов? Если да, я был бы тебе благодарен, и она, не сомневаюсь, тоже.

Лукавый принц выудил из утиной тушки аппетитную пряную устрицу.

– Пожалуй, я мог бы устроить для вас обоих беседу с императорским сыном, – неторопливо ответил он. – Возможно, добиться этого будет непросто, однако я постараюсь.

– А может, с самим императором? – оживилась девочка. – Я попросила бы его помириться с Западным Людом.

– С этими желтобрюхими? – презрительно сплюнув, процедил принц. – Навряд ли мой… наш всенародно любимый правитель вправду велит тебя примерно наказать, но, говоря откровенно, милая девушка, по-моему, из этого не выйдет ни малейшего толку.

Время склонил горлышко облепленной паутиной бутылки над своим бокалом.

– Вот и я полагаю, не выйдет, – печально добавил он. – Разве что для нее самой…

– Ну, если ей это пойдет на пользу, я все устрою, – посулил Патизиф. – Но прежде ее нужно приодеть подобающим образом. Являться ко двору в ветхой сорочке – нет, так не годится, хотя ты, святой пилигрим из дальних краев, можешь одеться, как пожелаешь.

Время задумчиво пригубил чудесное вино.

– Да, пожалуй, ты прав, сын мой. Новый наряд девочке не помешает.

– Эти заботы тоже можете предоставить мне, – заверил его принц. – Знаком я с одной мастерицей, портнихой, обшивающей придворных законодательниц мод. Вот только работа может занять около месяца… однако до тех пор вы можете остановиться у меня. Время у вас имеется?

– В избытке, сын мой, – отвечал Время и принялся за чирка, от которого красавица девочка отломила для себя лишь ножку, а принц Патизиф остолбенел, в изумлении глядя, как он без труда, точно нежное мясо, перемалывает зубами кости.

– Значит, договорились, – удовлетворенно подытожил принц, и как только путники покончили с угощением, повел обоих к портнихе.

Увидев на пороге мастерской царственного заказчика, портниха склонилась в реверансе на зависть любой графине.

– Госпожа Гобар…

Патизиф кивком указал на девочку.

– Какая чудесная фигурка! – ахнула портниха, нежно приподняв подбородок девочки. – С такой-то осиной талией, да с таким личиком я тебе, милочка, можно сказать, ни к чему! Любая швея обернет тебя шелком, наляпает там да сям жемчугов, и дело готово: при дворе будешь выглядеть не хуже принцессы!

– К несчастью, принцессой ей все-таки не бывать, – заметил принц. – А потому умоляю: обойдемся без изысков наподобие жемчугов.

– Разумеется, царственнородный, ты совершенно прав, – подхватила портниха. – Элегантность и простота! И шелк цвета весенней травы. Сию минуту.

– Отчего она назвала тебя «царственнородным», добрый господин? – шепнула девочка принцу, стоило портнихе скрыться в кладовой.

– Обычная учтивость, не более, – не моргнув глазом успокоил ее принц Патизиф. – Безобидная лесть. Столичные торговцы с ремесленниками щедро одаряют ею всякого, чье положение в обществе хоть немного выше их собственного.

– Понятно, – вздохнул Время.

Выйдя из кладовой с отрезом яркого шелка, портниха развернула ткань на столе и отгородила угол мастерской расписной ширмой.

– Будь добра, дорогая, пройди сюда, – прощебетала она, – сбрось эту… эту вещицу, что на тебе, и я сниму с тебя мерку.

Красавица девочка, не прекословя, кивнула, скользнула за ширму, а вскоре за нею последовала и портниха.

Принц помрачнел.

– Боюсь, это затянется на добрых полдня. Жаль, мы вино сберечь не додумались.

– Вино я сберег, – успокоил его Время, вынимая бутылку из-под вылинявшего старого плаща. – А вот бокалов, боюсь, не прихватил. Вечно мне не везет с ними – так легко бьются…

Приняв от него черную бутылку, принц Патизиф с удивлением обнаружил, что превосходное вино скисло.

– Вот и все! – выступив из-за ширмы, объявила портниха. – Платье будет готово…

Время взглянул ей в глаза. Под его холодным взглядом портниха слегка запнулась.

– … завтра же. Завтра. К началу нон, полагаю, управлюсь.

– Прекрасно, – откликнулся Время.

– А до тех пор одолжу ей поносить свое платье, из старых, – едва дыша, пролепетала портниха. – Возвращать его ни к чему, не трудитесь…

– Благодарим тебя, – пришел ей на помощь Время.

В этот миг девочка тоже безмолвно выступила из-за расписной ширмы, прекрасная, словно летний рассвет.

Принц так и ахнул.

Время поджал губы, сдерживая невольную улыбку.

– Аудиенция, которую ты обещал нам устроить… как полагаешь, сможешь ли договориться на завтра, после обеда?

Девочка тоже заулыбалась.

– Да, это было бы просто чудесно. Сможешь?

– Думаю, да, – робко кивнул принц Патизиф. – Как бы там ни было, постараюсь. Я… мой дом – там, за городскими стенами. Всего-навсего в лиге от Вера. Моя карета ждет у ворот. Если угодно, я пригоню ее сюда.

– Пожалуй, так будет лучше всего, – решил Время. – Сегодня и я, и эта несчастная девочка уже проделали немалый путь.

– Разумеется, разумеется!

Принц Патизиф стремглав выбежал за порог, а девочка устало опустилась в кресло.

– И все же он славный, что б ты о нем ни думал, – сказала она Времени.

– Славный? Быть может, он тебе даже милее, чем мир? – без тени улыбки спросил ее Время.

– Не просто славный – царственнородный. Что в мире может быть милей? – с жеманной улыбкой вставила портниха.

– Возможно.

Отвернувшись от нее, Время шагнул к окну, но не успел он выглянуть наружу, как за окном раздался щелчок кнута. Грохоча колесами по камням мостовой, экипаж принца подкатил к порогу, и четверо лакеев, спрыгнувших с запяток, распахнув дверцы, расстелили меж каретой и дверью пушистый темно-зеленый ковер.

– Туфельки!

Прищелкнув пальцами, портниха ринулась на поиски туфель, но опоздала. С изяществом, достойным придворной дамы, девочка помахала ей на прощание, улыбнулась и, опершись на руку принца, взошла на подножку кареты. Время, нахмурив брови, двинулся следом и выбрал себе место лицом к ней.

Принц Патизиф, обежав высокие задние колеса кареты кругом, нырнул в другую дверцу и сел с нею рядом.

– Туфель у нас полно, – заверил он девочку. – Гости, понимаешь ли, вечно их забывают. Выберешь себе, какие понравятся.

Девочка взглядом поблагодарила его.

– А зеленые, в цвет нового платья, среди них есть?

Кучер причмокнул, щелкнул черным кнутом, белоснежные кони, запряженные в экипаж, сорвались с места, словно ищейки, учуявшие зайчонка, и карета принца помчалась вперед, виляя, подпрыгивая на булыжнике мостовой.

– Что ты! – рассмеялся Патизиф. – Готов поклясться: никаких, кроме зеленых, ты среди них не найдешь! Из-за войны ни одна дама в Вере не посмеет явиться ко двору одетой в другие цвета!

Караульные у задних ворот, вытянувшись в струнку, отсалютовали призрачной упряжке, галопом пронесшейся мимо. Говоря, что его охотничий домик (ибо именно в охотничий домик посреди императорских лесных угодий карета их и привезла) находится всего в лиге от города, Патизиф солгал: к концу утомительной, затянувшейся не на одну стражу скачки кони в упряжке едва переводили дух, а бока их покрылись пеной белее их собственных шкур.

Однако выглядел домик на славу. При виде высоких печных труб среди густых зеленых деревьев императорского леса девочка пришла в восторг.

– Ты вправду здесь и живешь? – не сводя с домика завороженного взгляда, прошептала она.

– Это – так, загородная хижина, – отвечал принц. – У меня и в городе небольшой домик есть, но здесь вам будет удобнее: каждому найдется отдельная комната.

Вечером на вершине высокой вишни закричал козодой, невдалеке, славя подлунный мир, завел нежную песнь соловей, и принц Патизиф повел преобразившуюся девочку гулять, любуясь ликом Луны, поднятым в небо неторопливым вращением Урд, по дорожкам небольшого причудливого садика (а садик тот собственноручно разбил и вырастил несчастный дед принца, оплакивая ушедшую из дому и сгинувшую в странствиях жену). Какие бы ароматы ни источали в тот вечер шпалеры с алыми розами и вянущие незабудки, терпкий мускусный запах распущенных волос девочки казался принцу куда приятнее. Какие бы сладкие песни ни пели птицы, незатейливые посулы принца казались девочке куда слаще.

Оба думали, будто остались наедине. Однако весь этот вечер кое-кто не сводил с них недреманного любящего взгляда. Пока девочка с принцем шагали по усыпанным мелкой галькой дорожкам среди безмолвных островерхих оградок цветочных клумб, мудрый Время вслушивался в каждый их тихий вздох, приникнув глазом к щелке меж цветком и листком. Когда же они – бок о бок, ладонь в ладонь – уселись на замшелую каменную скамью под ветвистой глицинией, Время, не мигая, взирал на них с полночного лика безгласных солнечных часов.

Ну, а когда оба они лениво нежились на мягкой траве, обмениваясь нежными клятвами в любви и страсти и, расставаясь, шептались о том, что долгая жизнь может промелькнуть, словно ночь, что Новое Солнце иссушит даже столетия, однако они-то не расстанутся никогда, Время крался за ними и плакал, считая секунды, убегавшие прочь со струйкой песчинок из склянки песочных часов, а ноздри его щекотал нежный бриз, овевавший разгоряченные щеки девочки пряной, печальной прохладой.

С третьими петухами Время нетерпеливо постучал в дверь еще накануне пустовавшей привратницкой, однако влюбленные проснулись отнюдь не с рассветом, а экипаж, привезший сюда принца Патизифа и опечаленную девочку, прибыл за ними лишь перед самыми нонами. Втроем помчались они ухабистой дорогой, тянувшейся к зеленым вратам Вера, однако в пути перебросились разве что парой слов, и, хотя Время стражу за стражей с тоской, с болью в сердце вглядывался в их лица, обманутая девочка ни разу не взглянула ему в глаза. Помрачневшая, не глядела она и на принца, устроившегося рядом на мягкой скамье, однако рука ее то и дело искала его ладонь… но порою не находила.