Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Иеракс предостерегает, что по пути, коим пошла Дриадель, предстоит отправиться многим другим, – возвестил Шелк, с трудом сдерживая рвущиеся наружу чувства. – Нас ждет моровое поветрие, а может, война, а может, голод. Не будем же сетовать на то, что бессмертные боги позволили любой из сих напастей поразить нас внезапно.

Прихожане зашевелились, беспокойно заерзали.

– Напротив, – возвысив голос, продолжал Шелк, – давайте сугубо, вдвойне поблагодарим богов, великодушно поделившихся с нами трапезой! Орхидея, сей дар поднесен тобой, и посему ты вправе первой претендовать на священную пищу, коей он сделался ныне. Желаешь ли ты взять его или хоть его долю себе?

Орхидея отрицательно покачала головой.

– В таком случае священная пища будет разделена между нами. Пусть каждый, кто пожелает, выйдет вперед и возьмет себе долю. Многие ли ждут снаружи? Сколько их? – возвысив голос, спросил Шелк у мирян, карауливших вход с Солнечной, хотя прекрасно видел, что постов они не оставили, а значит, ответ знал заранее.

– Сотни, патера! – откликнулся один из добровольных блюстителей порядка.

– Тогда я вынужден попросить всех получивших долю священной пищи немедля покинуть мантейон. Впускайте ожидающих по одному, вместо каждого из уходящих.

Во время прежних свершенных Шелком жертвоприношений тем, кто подходил к алтарю, доставалось не более тоненького ломтика на брата. Ныне Шелку представилась возможность дать волю собственной щедрости, и он воспользовался ею, да еще как: целая нога одному, половина филея другому, грудина целиком третьему, шея – одной из женщин, готовивших для палестры, бок – вдовой старухе, хозяйке дома в полусотне шагов от обители… Лодыжка побаливала, однако слова благодарности и улыбки на губах одаряемых окупали сие неудобство с лихвой.

– А этого черного агнца приношу в дар Сумрачному Тартару во исполнение обета я сам.

Расправившись с агнцем, Шелк вновь обратился к Священному Окну:

– Прими же, о Сумрачный Тартар, в жертву сего агнца! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…

Выдержав паузу, Шелк опустил руки.

– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.

Внутренности черного агнца являли собою картину несколько более благоприятную.

– Тартар, Владыка Тьмы, предупреждает, что многим из нас вскоре придется отправиться в подвластное ему царство, однако после мы вновь выйдем на свет. Каждого, кто пожелает, приглашаю выйти вперед и взять себе долю священной пищи.

Черный петух в руках майтеры Мрамор забился, захлопал высвобожденными крыльями… дурное знамение! Петуха Шелк принес в жертву целиком, наполнив мантейон зловонием горящих перьев.

– А этого барана серой масти приносит в дар богам Чистик. Не черный и не белый, баран сей не может стать даром кому-либо из великих богов или Девятерым совокупно, однако его позволительно предложить всем сущим богам либо определенному меньшему богу. Кому же мы пожертвуем его, Чистик? Боюсь, тебе придется ответить как можно громче.

Чистик поднялся на ноги.

– Тому самому, о котором ты постоянно рассказываешь, патера.

– То есть Иносущему. Пусть же он скажет свое слово посредством ауспиции!

Захлестнутый внезапной, не поддающейся объяснениям радостью, Шелк подал знак майтере Розе с майтерой Мятой, и те принялись заваливать алтарь благоуханным кедром, пока языки пламени, достигнув божьих врат, не заплясали над крышей.

– Прими же, о Таинственный Иносущий, в жертву сего барана! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…

Шелк вновь картинно уронил книзу воздетые руки.

– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.

Едва голова барана вспыхнула жарким пламенем, Шелк припал на колени, дабы осмотреть его внутренности.

– Сей бог на слова не скупится! – объявил он после необычайно затяжного изучения бараньей утробы. – По-моему, столь много начертанного в чреве одной жертвы я не видел еще никогда. Во-первых, здесь есть известие для тебя лично, Чистик, – сия часть отмечена знаком дарителя. Могу ли я огласить его сразу или же изложить тебе все наедине? На мой взгляд, известие доброе.

– Смотри сам, патера, как, по-твоему, лучше, – пророкотал Чистик со скамьи в первом ряду.

– Что ж, ладно. Тебе Иносущий говорит вот что: ранее ты действовал в одиночку, но времена те подходят к концу. Вскоре тебе предстоит встать во главе воинства храбрецов, и вместе вы восторжествуете.

Чистик сложил губы трубочкой, словно беззвучно присвистнув.

– Есть здесь известие и для меня. Поскольку Чистик подал пример откровенности, мой долг – поддержать его. Мне надлежит исполнить волю говорящего с нами бога и вместе с тем – волю Паса. Разумеется, к тому и другому я приложу все усилия, тем более что, судя по манере, в коей сие начертано, им обоим угодно одно и то же.

Охваченный сомнениями, Шелк прикусил губу. Радость, переполнявшая его всего минуту назад, таяла, точно лед вокруг тела Дриадели.

– Еще тут сказано об оружии… оружии, нацеленном в мое сердце. Что ж, постараюсь приготовиться.

Испуганный, но устыдившийся собственных страхов, он ненадолго умолк, перевел дух.

– И, наконец, здесь есть известие для всех нас. Когда угрожает опасность, нам надлежит искать спасения в тесных стенах. Кто-нибудь понимает, что это может значить?

Превозмогая слабость в коленях, Шелк поднялся и обвел пристальным взглядом лица собравшихся.

– Вот ты, сидящий близ образа Тартара. У тебя есть какие-либо соображения на сей счет, сын мой?

Сидевший близ образа Тартара заговорил, однако слов его Шелк не расслышал.

– Будь так добр, встань. Уверен, тебя хотят слышать все.

– Под городом куча древних туннелей, патера. Местами обвалившихся, местами затопленных. На прошлой неделе моя артель, копая яму под новый фиск, наткнулась на один такой. Только нам велели его засыпать, чтоб никто не упал и не расшибся. Вот там вправду тесно… а стены сплошь крылокаменные.

Шелк согласно кивнул:

– Действительно, я тоже об этом слышал. Полагаю, укрытием послужить они могут, а значит, возможно, речь идет именно о них.

– Да это ж про наши дома! – подала голос какая-то женщина. – Просторных, больших домов ни у кого из нас нет!

Орхидея, обернувшись назад, смерила ее испепеляющим взглядом.

– Или про лодки, – предположил сидевший через проход от нее.

– Да, и это тоже возможно. Запомним же предостережение Иносущего хорошенько. Уверен, смысл его станет нам ясен, когда придет время.

Майтера Мрамор уже ждала своего часа в задних рядах с парой голубей.

– Чистик, сей дар поднесен тобой, и посему ты вправе первым претендовать на священную пищу, коей он сделался ныне. Желаешь ли ты взять его или хоть его долю себе, сын мой?

Чистик отрицательно мотнул головой, и Шелк, проворно разделав тушу барана, роздал мясо желающим, а сердце, легкие и кишки отправил в алтарный огонь.

Оставив в руках майтеры Мрамор одного из голубей, Шелк поднял второго к Священному Окну.

– Прими же, о Пригожая Киприда, в жертву сих превосходных белых голубей! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…

Выжидающе помолчав, он в который уж раз уронил книзу руки.

– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.

Ловким одним движением отделив от тела голову первого из голубей, Шелк предал ее огню, а бьющееся белое с алым тельце поднял над алтарем, кропя кровью жарко полыхающий кедр. Поначалу вытаращенные глаза и отвисшие челюсти скорбящих, не говоря уж о толпе прочих, явившихся помолиться либо в надежде разжиться толикой мяса поминальных жертв, показались ему всего лишь реакцией на нечто, случившееся у алтаря. Что там? Перчатки горят? Ризы затлели? А может, старая майтера Роза рухнула с ног?

Вначале майтера Мрамор увидела буйство красок в Священном Окне. В следующий миг из Окна донеслась глухая, невнятная речь. Кто-то из богов заговорил… заговорил, совсем как Пас при патере Щуке!

Пав на колени, майтера Мрамор невольно выпустила жертвенного голубя, которого удерживала в руках. Почуявшая волю птица вмиг взмыла к самому потолку, а затем, словно увлекаемая языками священного пламени, устремилась наружу сквозь божьи врата и исчезла из виду. Давненько не брившийся человек во втором ряду, увидев ее коленопреклоненной, тоже опустился на колени. Еще мгновение, и его примеру, подталкивая друг дружку локтями, дергая за юбки товарок, в растерянности замерших на скамьях, последовали девицы в роскошных, сверкающих блестками нарядах, пришедшие на похороны с Орхидеей. Когда же майтера Мрамор наконец подняла голову, дабы узреть последнее – вне всяких сомнений, последнее в ее жизни – коловращение цветных пятен, возвещающее о явлении божества, взору ее предстал патера Шелк, стоявший рядом, молитвенно воздев к Окну руки.

– Вернись! – умолял Шелк хоровод пляшущих под раскаты нежного грома красок. – Вернись, вернись к нам!

А вот майтера Мята разглядела лик богини и расслышала ее голос как нельзя лучше, причем даже ей, даже майтере Мяте, столь мало знавшей о мирской жизни, но сожалевшей, что знает о ней чересчур многое, сделалось ясно: то и другое далеко превосходит красотой и лицо, и голос любой смертной женщины. Вдобавок лицо и голос богини очень походили на ее собственные, причем сходство усиливалось, усиливалось на глазах, пока майтера Мята, уступив благочестию и избыточной скромности, не смежила веки. Поступок сей оказался величайшей жертвой за всю ее жизнь, хотя жертвоприношений ей довелось свершить тысячи, и самое меньшее пять из них по праву могли считаться весьма незаурядными. Последней из сибилл преклонила колени майтера Роза – нет, не от нехватки благоговения, но потому, что в преклонении колен играли немаловажную роль определенные части тела, данные ей от рождения, а ныне, по существу, отмершие, пусть даже продолжавшие действовать и обещавшие исправно служить еще годы и годы. Некогда Эхидна – и совершенно справедливо – покарала ее слепотой особого рода, лишив дара видеть богов, и посему она не увидела, не расслышала ничего, хотя в Священном Окне плясали, кружились, метались из стороны в сторону все краски Священной Радуги… лишь иногда отмечала, что басовитые, низкие ноты божественного гласа, невольно наводящие на мысли о виолончели, слагаются во что-то, отдаленно похожее на слово или фразу. Тем временем юный патера Шелк (беспечный во всем, а особенно когда дело касалось материй величайшей важности) обронил жертвенный нож, обагренный голубиной кровью, – тот самый нож, который майтера Роза чистила, смазывала, острила почти целый век. Вытянув руку, майтера Роза подобрала нож и внимательно осмотрела. По счастью, костяная рукоять не треснула, а клинок ничуть не испачкался от непродолжительного соприкосновения с полом, однако майтера Роза на всякий случай вытерла его рукавом. Машинально пробуя острие кончиком пальца, она продолжала напрягать слух и порой ее уши улавливали (или почти улавливали) краткие созвучия, аккорды, исполняемые оркестром, чрезмерно дивным для сего злосчастного круговорота – круговорота, который, подобно самой майтере Розе, износился, отжил свое, с лихвой исчерпал отпущенный срок, одряхлел от старости и, хоть уступает годами даже майтере Мрамор, куда ближе нее подошел к грани смерти. Виолончели из драгоценного древа Майнфрейма, алмазные флейты… Сама майтера, старая майтера Роза, уставшая настолько, что уже не знает, не чувствует устали, тоже когда-то играла на флейте, а о другой флейте, пережив кровавый позор, даже не помышляла. «Боль изъела ее, – подумалось майтере Розе, – истерзала до немоты, хотя в прошлом она так нежно, о, так нежно звучала по вечерам!»

Чутье старой майтеры Розы подсказывало: богиня сия – не Эхидна, нет, не Эхидна. Скорее уж Фельксиопа, а может, даже Сцилла-Испепелительница. В конце концов, Сцилла – еще одна из особо почитаемых ею богинь, и к тому же сегодня как раз сциллица…

Но вот голос утих, утих, а краски, замедлив пляс, постепенно поблекли подобно чудесной, замысловатой мозаике омытых рекою камней, исчезающей без следа, как только камни подсохнут под жарким солнцем. Тогда Шелк, не поднимаясь с колен, склонился вперед, коснулся лбом пола святилища. Скорбящие с прочими прихожанами зароптали, и вскоре их ропот, набрав силу, загремел под сводами мантейона, словно буря. Шелк оглянулся назад. Один из грубоватых с виду молодых людей, сидевший обок от Орхидеи, что-то выкрикивал, потрясал поднятым над головой кулаком, не сводя глаз со Священного Окна; глаза его страшно выпучились, лицо побагровело от неких чувств, о характере каковых Шелк мог лишь догадываться. Прекрасная девушка с кудрями чернее бус Орхидеи танцевала в центральном проходе под музыку, игравшую только для нее одной…

Поднявшись, Шелк медленно прохромал к амбиону.

– Все вы вправе услышать…

Казалось, его голоса попросту не существует в природе. Язык и губы исправно двигались, и воздух из легких стремился наружу обычным порядком, однако царившего в мантейоне гама, пожалуй, не перекричал бы даже самый горластый глашатай.

Тогда Шелк, воздев кверху руки, вновь повернулся к Священному Окну. Пустое, словно никакой богини там вовсе не появлялось, Окно мерцало привычной серой рябью. Вчера, в желтом доме на Ламповой улице, богиня сказала, что вскоре –  вскоре! – поговорит с ним снова…

«И слово сдержала», – подумал Шелк.

Тут ему как-то само собой пришло в голову, что отныне регистры позади Священного Окна не пусты, какими он привык видеть их с первого дня служения. Теперь один из них должен показывать цифру один, а другой – продолжительность сегодняшней теофании, измеренную в единицах, непонятных никому из живущих. Взглянуть бы на них сию же минуту, убедиться б в реальности всего, что он видел и слышал…

– Все вы вправе услышать…

Собственный голос прозвучал тоненько, жидковато, но на сей раз Шелк хотя бы расслышал его.

«Все вы вправе услышать собственные слова, когда совершенно себя не слышите, – подумал он. – Все вы вправе знать, что чувствовали, что сказали бы либо хотели бы сказать богине, но, увы, большинству из нас сие не дано».

Тем временем крики и шум шли на убыль, опадали, словно волна в озере.

«Мощнее, – велел себе Шелк, – от диафрагмы! Вспомни, за что тебя в схоле хвалили!»

– Все вы вправе узнать, что сказала и каким именем назвалась богиня. Имя ее – Киприда – как вам известно, не принадлежит к Девяти Именам. Еще, – не успев вовремя прикусить язык, добавил он, – вы вправе узнать, что недавно Киприда явила мне личное откровение.

Явила, однако велела никому о том не рассказывать, а он рассказал… Теперь она наверняка никогда не простит его, да и сам он уж точно никогда не простит себе этакой невоздержанности!

– Киприда упомянута в Писании семь раз. Там сказано, что она неизменно питает интерес к… к юным женщинам. К женщинам брачного возраста, особенно молодым. И, несомненно, заинтересовалась Дриаделью. Заинтересовалась, я уверен.

В мантейоне сделалось тихо, многие внимательно слушали, однако в голове Шелка, обремененной чудом богоявления, не осталось ни одной связной мысли.

– Итак, Пригожая Киприда, удостоившая нас немыслимой благосклонности, упоминается в Хресмологическом Писании семь раз… впрочем, об этом я, кажется, уже говорил, хотя некоторые из вас меня, вполне возможно, не слышали. В дар ей надлежит приносить белых голубей и белых же кроликов, отсюда и голуби… да. Голуби – дар Киприде от ее матери… то есть от матери Дриадели. От Орхидеи.

К счастью, тут ему, словно по подсказке богов, вспомнилось еще кое-что.

– В Писании Киприда почитается любимой спутницей Паса среди всех меньших богов.

Сделав паузу, Шелк сглотнул:

– Да, я сказал, что все вы вправе услышать все изреченное ею. Так велит мне канон. К несчастью, соблюсти каноны я сейчас не смогу, как бы мне того ни хотелось. Часть ее слов предназначена единственно для главной из скорбящих. Сию часть мне надлежит передать ей наедине, и я постараюсь устроить это немедленно, как только покончу с прочим.

Множество лиц всколыхнулось, заволновалось, словно море; туженицы – и те слушали Шелка с вытаращенными глазами, в изумлении поразевав рты.

– Она… то есть Пригожая Киприда… сообщила о трех вещах. Одна из них – та самая весть, которую я должен передать приватно. Еще она удостоила нас пророчества, дабы все вы уверовали, и… По-моему, сомневающихся здесь, среди нас, нет ни единого, но, может статься, кто-то из вас усомнится в сегодняшней теофании позже. Возможно также, что она имела в виду весь наш город, всех жителей Вирона. Пророчество ее таково: здесь, в Вироне, будет совершено величайшее преступление, причем успешное. Киприда накроет… э-э… преступников собственной мантией, и посему они преуспеют в задуманном.

Потрясенный до глубины души, Шелк замолчал, лихорадочно собираясь с мыслями, но тут на выручку ему пришел незнакомец, сидевший невдалеке от Чистика.

– Когда?! – во весь голос заорал он. – Когда его ждать?

– Сегодня ночью, – откашлявшись, ответил Шелк. – Киприда сказала: сегодня ночью.

Вопрошавший, захлопнув разинутый рот, оглядел сидевших рядом.

– И, наконец, третье: вскоре она снова явится к сему Священному Окну. Об этом я и просил ее – должно быть, некоторые из вас слышали как. Молил ее вернуться, и она ответила, что вернется к нам в самом скором будущем. Вот и все… все, что я могу сказать ныне.

Увидев склоненную голову майтеры Мрамор, Шелк почувствовал, что она молится за него, молится об укреплении его сил и самообладания, которых ему явно недоставало, и сам факт сей чудесным образом придал ему сил.

– Теперь я должен просить главную из скорбящих подняться сюда. Орхидея, дочь моя, будь добра подойти ко мне. Нам следует удалиться в… в уединенное место, где я смогу передать тебе весть от богини.

С этой целью Шелк решил вывести Орхидею боковой дверью в сад, но мысли о саде заставили его вспомнить про нетель и прочие жертвы.

– Вы же все будьте добры остаться на местах, либо, если угодно, расходитесь, позвольте другим приобщиться к священной трапезе. Сие будет благим деянием. Прощание с Дриаделью продолжится, как только я передам весть богини по назначению.

Прихватив с собой оставленную позади Священного Окна трость Крови с головой львицы на набалдашнике, он повел Орхидею вниз, к боковой двери.

– Снаружи, в беседке, есть скамьи. С твоего позволения, мне нужно снять с ноги вот эту повязку и ударить ею обо что-нибудь твердое. Надеюсь, ты не возражаешь?

Орхидея оставила вопрос без ответа.

До выхода в сад Шелк даже не понимал, какая жара царит в мантейоне, возле алтарного огня. Казалось, сад раскален докрасна: кролики, лежа на боку, жадно хватали ртом воздух, травы майтеры Мрамор увядали едва ли не на глазах, но ему сухой, знойный ветер показался прохладным, а пылающий брус полуденного солнца, в другое время ударивший бы в лицо, точно молот, совершенно утратил силу.

– Ох… горло промочить надо бы, – выдохнул он. – То есть воды напиться. Кроме воды, у нас ничего нет. Не сомневаюсь, тебе тоже хочется пить.

– Уж это точно, – подтвердила Орхидея.

Проводив ее в беседку, Шелк дохромал до кухни обители, покачал ручку помпы, пока из носика не хлынула вода, и с наслаждением подставил под струю голову.

Вновь выйдя в сад, он подал Орхидее кружку с водой, а вторую, для себя, наполнил из прихваченного с кухни карафа.

– По крайней мере, холодная. Сожалею, что не могу предложить тебе вина. Через день-другой благодаря тебе запасусь, но сегодня с утра просто времени не хватило.

– Вода – как раз то, что мне нужно. Голова разболелась, – призналась Орхидея. – Красива она была, верно?

– Богиня? О да! Она… она просто прекрасна. Ни один из художников…

– Я о Дриадели.

Осушив кружку, Орхидея протянула ее Шелку, и Шелк, кивнув, наклонил над ее кружкой караф.

– Как считаешь, патера, эта богиня вправду могла явиться к нам из-за нее… пусть даже не только? Хотелось бы думать… почему нет?

– Лучше я сразу изложу весть от богини, – заметил Шелк. – И так уже затянул с этим непозволительно долго. Киприда велела передать тебе следующее: та, кто любит хоть кого-то, хоть что-то помимо себя самой, не может быть особой вовсе уж, непоправимо скверной. Тебя на время спасла Дриадель, но теперь ты, спасения ради, должна подыскать нечто новое. Полюбить кого-то, что-то еще.

Долгое время (так показалось Шелку) Орхидея хранила молчание. Белая нетель, лежавшая под чахнущей смоковницей, заворочалась, укладываясь поудобнее, зачавкала жвачкой. Люди, ждавшие на Солнечной, по ту сторону садовой ограды, возбужденно роптали, тараторили меж собой. О чем они говорят, Шелк разобрать не мог, но догадывался.

– Неужели любовь вправду значит больше, чем жизнь, патера? – пробормотала Орхидея, наконец-то нарушив молчание. – Неужели она важней?

– Не знаю. Может, и да.

– Вообще-то я много чего любила, – с горькой, невеселой улыбкой заметила Орхидея. – Прежде всего те же деньги… однако на все это сотню карточек выложила, так? Может, на самом деле я люблю их не так уж сильно?

Шелк призадумался, собираясь с мыслями.

– Видишь ли, богам приходится говорить с нами на нашем языке, на языке, постоянно искажаемом, уродуемом нами самими, поскольку другого мы не поймем. Возможно, у них имеется тысяча разных слов для тысячи разных видов любви, а может, и десять тысяч слов для десяти тысяч оных, но, изъявляя нам свою волю, они вынуждены на наш манер заменять их все одним словом: «любовь». Должно быть, это порой затуманивает смысл их речений.

– Непростую ты мне, патера, задал задачку…

Шелк покачал головой:

– Я ни минуты не думал, что она окажется простой, и, полагаю, Киприда так не думала тоже. Будь это пустяком, уверен, богиня не стала бы предостерегать тебя ни о чем.

Орхидея принялась перебирать гагатовые бусины.

– А я-то гадала, отчего кто-нибудь – та же Киприда, или Пас, или другой кто – не уберег ее… но теперь до меня, кажется, дошло. Теперь-то понятно.

– Так объясни и мне, – попросил Шелк. – Я вот не понимаю этого, но очень, очень хотел бы понять.

– Все просто: чтоб от другой беды уберечь. Смешно, да? По-моему, Дриадель не любила никого, кроме меня, и если б я померла прежде… – Орхидея пожала плечами. – Вот боги и рассудили: пускай уйдет первой. Красива она была. Куда красивей, чем я, даже в лучшие мои годы. Всем хороша, только воли ей не хватало… по-моему. А ты сам, патера, что в жизни любишь?

– Не знаю, – признался Шелк. – В прошлой беседе ответил бы: наш мантейон, но с тех пор многое изменилось. По крайней мере, на мой взгляд. Пытаюсь любить Иносущего, постоянно говорю о нем, это Чистик заметил верно, однако порой готов его возненавидеть: конечно, он оказал мне великую честь, но и ответственность на меня взвалил неимоверную.

– Ты удостоился просветления. Так мне сказал кто-то по дороге сюда. Говорят, ты собираешься вернуть нам Хартию, а сам станешь кальдом.

Шелк, покачав головой, поднялся со скамьи.

– Пойдем-ка внутрь. Там нас, в такой-то жаре, дожидаются пятьсот человек.

На прощание Орхидея, к немалому его удивлению, потрепала его по плечу.

Завершив последнее из жертвоприношений и разделив меж желающими последнюю порцию священной пищи, Шелк велел собравшимся освободить мантейон.

– Сейчас мы уложим Дриадель в гроб, – объяснил он, – а гроб закроем. Желающие попрощаться с нею вольны сделать это по пути к выходу, однако теперь всем надлежит уйти. Тех, кто собирается провожать гроб до кладбища, прошу подождать снаружи, у входа.

Майтера Роза уже ушла отмывать его перчатки и жертвенный нож.

– Я бы предпочла не смотреть, патера, – шепнула Шелку майтера Мята. – Нельзя ли мне?..

В ответ Шелк кивнул, и майтера Мята поспешила в киновию. Скорбящие вереницей, один за другим подходя к гробу, устремились наружу, а Орхидея осталась на месте, чтоб оказаться последней в очереди.

– Вот эти люди понесут гроб, патера, – сообщила майтера Мрамор. – Затем они и пришли. Вчера мне подумалось, что нам не помешает помощь, а на чеке значился адрес, и я послала Орхидее записку с одним из мальчишек.

– Благодарю, майтера. Просто не знаю, что б я без тебя делал… о чем уже тысячу раз говорил. Будь добра, попроси их подождать у входа.

Мантейон пустел на глазах, однако Синель даже не думала подниматься с места.

– Тебе тоже следует выйти, – сказал ей Шелк, однако Синель его словно бы не услышала.

По возвращении майтеры Мрамор они подняли тело Дриадели с ледяного ложа и уложили в загодя приготовленный гроб.

– С крышкой я тебе помогу тоже, патера.

Шелк покачал головой:

– Кажется, Синель хочет поговорить со мной, но не станет заводить разговор при тебе. Ступай к дверям, майтера. Если говорить негромко, оттуда ты нас не услышишь. Синель, я собираюсь закрепить крышку. Хочешь что-то сказать – говори, пока я вкручиваю винты.

На сей раз Синель бросила взгляд в его сторону, но вновь не сказала ни слова.

– Видишь ли, вовсе уйти майтере нельзя. Нам надлежит быть здесь вдвоем, дабы каждый мог засвидетельствовать, что другой не обокрал усопшую и не надругался над телом.

Закряхтев от натуги, Шелк водрузил на место тяжелую крышку.

– Если ты задержалась, чтобы спросить, не передал ли я кому-нибудь чего-либо из рассказанного тобой на исповеди, отвечу: нет. Возможно, ты в это не поверишь, но я, говоря откровенно, почти все уже и позабыл. Мы, понимаешь ли, специально сему обучены. Получила прощение – стало быть, прощена, с той частью твоей жизни покончено, а значит, хранить ее в памяти нам ни к чему.

Однако Синель по-прежнему молчала, глядя прямо перед собой. Широкий, округлый лоб ее поблескивал от испарины. Одна из капелек пота на глазах Шелка скатилась к уголку левого глаза, а из глаза, словно переродившись в слезу, потекла к скуле.

Гробовщик присовокупил к гробу шесть длинных бронзовых винтов, по одному на каждый угол. Винты эти вместе с отверткой из чулана палестры дожидались своего часа под черными драпировками погребальных дрог, а в крышке имелись просверленные для них отверстия. Доставая винты, Шелк услышал негромкие шаги со стороны прохода и поднял взгляд. Приближавшаяся Синель взирала в его сторону, но двигалась механически, неуклюже.

– Хочешь попрощаться с Дриаделью? Крышку можно поднять, – предложил Шелк. – Как видишь, до винтов дело еще не дошло.

Синель, невнятно замычав, мотнула головой.

– Ладно, как пожелаешь, – вздохнул Шелк, не без труда опустив взгляд к гробу.

Прежде – даже говоря с нею в ее комнате у Орхидеи – он и не сознавал, что Синель так красива собой. Еще недавно, в саду, он хотел сказать, что ни одному художнику не удастся изобразить лик хоть вполовину столь же прекрасный, как лик Киприды. Теперь ему думалось, что то же самое, пусть с небольшой натяжкой, можно сказать о Синели. Будь он скульптором или живописцем – усадил бы ее возле ручья, с лицом, обращенным кверху, словно любующуюся полетом жаворонка…

Близость ее Шелк почувствовал, не успев затянуть первый винт. Щеку Синели (в этом он нисколько не сомневался) отделяло от его уха не более пяди. Аромат духов, защекотавший ноздри, пьянил, кружил голову, хотя ничем не отличался от аромата духов любой другой женщины и казался сильнее, крепче, чем следовало, да вдобавок смешивался с запахом пота, с благоуханием скверной пудры для лица и тела и даже с миазмами шерстяного платья, большую часть затяжного лета пролежавшего в одном из старых, обшарпанных сундуков, расставленных вдоль стены ее комнаты.

Стоило Шелку взяться за третий винт, руку накрыла ее ладонь.

– Пожалуй, тебе лучше сесть, – сказал он. – Тебе ведь по большому счету вообще не положено здесь находиться.

Синель негромко рассмеялась.

Шелк, выпрямившись, повернулся к ней.

– На нас майтера смотрит, помнишь? Будь добра, вернись на место и сядь. Пускать в ход власть мне не хочется, но если понадобится, я ею воспользуюсь, не сомневайся.

– Да ведь эта женщина… шпионка! – воскликнула Синель.

Казалось, собственные слова изрядно удивили ее и в то же время весьма позабавили.