Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Сняв туфли с чулками, она словно бы очутилась в чертогах Майнфрейма, хотя для этого пришлось усесться на пол, из чего следовало, что чистых чулок здесь, скорее всего, не найдется. Простирнув снятые, майтера Мята, как сумела, отжала их и повесила на распахнутую дверцу платяного шкафа.

Поначалу почти холодная, в скором времени струя воды, исторгнутая краном слева от нее, сделалась приятно теплой. Очевидно, где-то во Дворце имелся котел для нагрева воды: про подобные приспособления майтера Мята слышала от майтеры Чубушник, дочери богатых родителей, но о том, чтоб такую роскошь предоставили в распоряжение обычной сибиллы, не дерзала даже мечтать.

Мыть руки (душистым мылом!) пришлось три раза: лишь после третьего мыльная пена сделалась светлой, не черной от грязи. К сожалению, избавиться от темных серпиков под ногтями это не помогло, но с ними справилась иголка, извлеченная из иглострела.

Не менее, если не более перепачканным казалось изнуренное крохотное лицо в зеркале. Осторожно касаясь ожогов и кровоподтеков, майтера Мята отмывала его вновь и вновь, промыла короткие темно-русые волосы, а затем, не обращая внимания на лужи, растекшиеся по красной керамической плитке пола, прошлась мочалкой по всему телу.

Тут из-за массивной дощатой двери донесся брюзгливый голос Реморы:

– Э-э… сержант Песок… Сержант Песок желает…

Невзирая на все старания, сдержать лукавой улыбки майтере Мяте не удалось.

– А я, Твое Высокопреосвященство, желаю сандвичей. Так ему и передай. И заодно спроси, что ему известно о военно-полевых судах.

– Ты… э-э… шутишь?

– Ничуть. Передай все как сказано.

Собственное отражение в зеркале привело ее в ужас. Если б Бизон хоть раз увидел ее такой!..

Нет, вероятнее всего, ни Бизону, ни любому другому мужчине увидеть ее такой не судьба, однако мужчинам не по сердцу ни тощие ноги, ни узкие бедра, ни крохотные груди – словом, все то, чем в высшей, в ужасающей степени наделена она… однако лет двадцать тому назад многие (причем в большинстве – мужчины) считали ее довольно-таки симпатичной.

Довольно-таки симпатичной девушкой с длинными, почти каштановыми кудрями… Возможно – нет, даже наверняка – некоторые из тех мужчин врали, но не могли же они врать все поголовно!

Второй платяной шкаф оказался разделен изнутри на множество ячеек, в основном пустых, но в одной нашлась пара чистых камиз и две пары чистых исподников – несколькими размерами больше, чем требовалось, однако затянуть потуже шнурок, и сойдут. Строфион, подобно чулкам, можно выстирать…

Охваченная внезапным приступом возмущения, майтера Мята швырнула строфион в бельевую корзину. Что под ним прятать-то? Что им подвязывать? До сих пор она носила строфионы лишь по настоянию матери, а после – майтеры Розы, однако сейчас, в слегка пожелтевшей камизе с чужого плеча, выглядела точно так же, как и в одной из собственных, оставшихся в киновии.

Сорвав со стекла облачение, она хлопнула в ладоши.

– Смотритель? Смотритель?

Пользоваться стеклами ей в последние дни доводилось не раз, однако полностью освоиться с ними она еще не успела.

– Да, сударыня?

Парящий посреди стекла серый лик казался бесстрастным, но в то же время исполненным почтения.

– Взгляни на меня. Мне недостает существенной части дамского костюма. Какой?

– Нескольких, сударыня. Платья, сударыня. Чулков. Туфель.

– А кроме этого? – Повернувшись к стеклу боком, майтера Мята приподнялась на носки. – Какой?

– Я в затруднении, сударыня. Могу лишь строить догадки.

– Не утруждайся.

С этим майтера Мята извлекла из платяного шкафа самое маленькое облачение.

– Знаешь ли ты, кто я?

На миг ее окутала тьма, а после голова проскользнула в ворот.

«Опять без куколя. Опять без куколя», – подумалось ей.

– Теперь узнаю, сударыня. Ты – генералиссима Мята. Прежде я пребывал о сем в неведении. Возможно, ты предпочтешь обращение «генералиссима»?

– Обращайся как хочешь. Пытался ли кто-нибудь связаться со мной?

Примерно на секунду лицо монитора скрылось за рябью из непоседливых, дрожащих черточек.

– Несколько человек, сударыня. В данный момент – капитан Сервал. Не угодно ли тебе поговорить с ним?

Казалось, это имя должно быть ей знакомо, однако узнать его майтере Мяте не удалось. Поразмыслив, она согласно кивнула. К чему гадать? Куда проще выяснить, кто он и что ему угодно, и делу конец.

Лицо смотрителя преобразилось, обрело цвет, обзавелось округлым подбородком и изящными усиками.

– Генералиссима!

Щелчок каблуками, салют… и майтера Мята едва ли не автоматически отсалютовала в ответ.

– Генералиссимо Оозик приказал доложить тебе о сложившемся здесь положении.

Майтера Мята кивнула. Интересно, что значит это «здесь»?

– В чем же дело?

– В «Спутницах», генералиссима. «Спутницы» разместили у нас караулы, в данный момент стоящие на часах совместно с моими. Я попросил их офицера объясниться с генералиссимо Оозиком, но она отказалась.

Майтера Мята, глубоко вздохнув, от всего сердца пожалела, что в комнате не на что сесть.

– Понятно. Но для начала я, капитан, хотела бы сказать, что искренне рада видеть тебя.

– Польщен, генералиссима. Для меня это высокая честь.

– Благодарю, капитан. И, кстати, весьма сожалею, что ты все еще лишь капитан. Непременно поговорю об этом с генералиссимо. Стало быть, «Спутницы»… верно? Это – название подразделения?

– Так точно, генералиссима.

Из глубин памяти вновь всплыл наверх кипящий чайник в руке советника Потто.

– Прошу извинить меня, капитан: я… несколько отстала от жизни. – (Казалось, отставание затянулось не на одну неделю.) – Мне сообщали, что к городу движется орда из Тривиганта. Если не ошибаюсь, «Спутницы» – это некая ее часть?

– Так точно, генералиссима. Отборный гвардейский полк.

О гвардейских полках майтера Мята прежде не слышала, но отвлекаться для уточнений не стала.

– Что именно ты просил их офицера объяснить генералиссимо Оозику?

– Я требовал объяснений, отчего она со своими штурмовиками берет под охрану наш Хузгадо, охраняемый мною и моими людьми. – (Ах, вот что, выходит, значило его «здесь»!) – Требовал объяснить, кем и с какой целью отдан такой приказ.

– И ответа, насколько я понимаю, не получил.

– Так точно, генералиссима, не получил. Она сообщила лишь, что ей даны указания охранять наш Хузгадо, пока ее не сменят. Не более.

– И генералиссимо Оозик попросил тебя сообщить о сложившемся положении мне. Где он сейчас?

– Во Дворце Кальда, генералиссима. Ужинает с кальдом. Также он сообщил мне, что кальд видел тебя, генералиссима, в стекле, и приказал отвести тебе место за столом. Еще мне приказано, сумев связаться с тобой, передать тебе приглашение присоединиться к ним, если это удобно.

– Мне бы сначала выспаться, – само собой сорвалось с языка.

– Ты совершенно себя не щадишь, генералиссима. Я замечал это и прежде.

– Вполне вероятно. А можешь ли ты сказать, какие приказы получил от генералиссимо Оозика относительно этих тривиганток?

– По его мнению, им известно о какой-то опасности для Хузгадо, генералиссима. Мне приказано не препятствовать. Не допускать трений между своими бойцами и их, либо… – Сделанная капитаном пауза казалась весьма, весьма многозначительной. – Либо свести оные к минимуму. А между делом оценивать ситуацию и, обнаружив что-либо существенное, немедленно докладывать по команде.

– И сообщить обо всем мне.

– Так точно, генералиссима. Что я и делаю.

– А также, надеюсь, полковнику Бизону. Если генералиссимо Оозик не упомянул о полковнике Бизоне, приказываю держать в курсе дел и его. Генералиссимо Оозику передай, что я считаю его позицию благоразумной.

Кто-то настойчиво постучал в дверь.

– Полковник Бизон также ужинает у кальда, генералиссима. Генералиссимо Оозик изъявил готовность информировать его обо всем лично.

– Прекрасно. В таком случае, капитан, у меня все. Благодарю за донесение, – подытожила майтера Мята, отсалютовав в ответ на его салют. – Смотритель, есть ли среди пытавшихся связаться со мною полковник Бизон?

Лицо капитана вмиг посерело, сделалось резче.

– Да, сударыня.

– Мне нужно немедля поговорить с ним. Он во дворце Кальда.

Смутно вспомнив, как видела Дворец год назад, по пути на жертвоприношение в Великом Мантейоне, майтера Мята невольно вздрогнула: уж очень ставни множества окон, рядами тянувшихся вдоль огромного фасада, напоминали вереницы узких, высоких гробов.

– Минутку, Твое Высокопреосвященство, минутку терпения! – крикнула она, оглянувшись на дверь.

– О сем я осведомлен, сударыня, – ответил смотритель. – Сейчас попрошу кого-либо пригласить его к ближайшему стеклу.

Еще немного, и она увидит его… а он – ее. Усталый взгляд и бескровные губы, отражавшиеся в зеркале, и мокрые волосы, прилипшие к голове, и иссиня-черное от кровоподтеков лицо, и, в довершение всего, струп посреди лба…

– Смотритель?

– Да, сударыня?

– Позволь мне поговорить с любым, кто подойдет к стеклу. В личной беседе с полковником нужды нет.

Поступка труднее ей совершать еще не доводилось: зажмуриться посреди теофании Киприды – и то оказалось легче.

– Слушаюсь, сударыня.

Прошла минута, другая. Наконец серый лик дрогнул, расплылся, преобразившись в лицо человека с тяжелыми, вислыми веками.

– Слушаю тебя, генералиссима Мята, – заговорил он. – Я – Улит, личный пилот кальда. Чем могу служить?

– Она идет с ним сюда, Шелк, – заговорила генерал Саба, если и сохранившая прежнее сходство со свиньей, то скорее с дохлой, чем с разъяренной. – Сюда, на этот самый холм, где мы с тобой ужинаем.

– Колдовство! – объявила Сийюф. – Колдовство это все!

Шелк поднялся на ноги так стремительно, что Орев захлопал крыльями, дабы не потерять равновесия.

– Не согласен, однако сейчас у меня нет времени сие обсуждать. Понимаю, оставлять вас сейчас – верх дурного тона, и все вы имеете полное право прийти в ярость, но все равно ухожу. Ухожу, а своей представительницей назначаю майтеру Мрамор. Искренне, от всего сердца молю о прощении, однако я должен идти.

Последние слова Шелк произнес уже от середины стола. Стоило ему миновать кресло Меченоса, тот упруго вскочил на ноги.

– Один, – специально для него добавил Шелк.

Ничуть не смутившийся, Меченос поспешил за ним следом и с грохотом захлопнул за обоими дверь.

Саба, внезапно вскинувшись, сконфуженно огляделась вокруг.

– Об этом мы еще обязательно поговорим, – прошипела Сийюф, – и ты все мне опишешь подробно. Но не сейчас.

Майор Хадале осушила бокал до дна.

– Этого ужина я не забуду до конца дней. Ну и прием!

– Мне тоже нужно идти, – шепнула майтера Мрамор Синели. – Он ранен, и…

– Генерал Саба, – мягко перебила ее Сийюф, – сообщила мне, что недавно он сломал лодыжку, майтера… Майтера? Так ведь к тебе надлежит обращаться?

– Да, так и есть, – кивнула майтера Мрамор. – Так и есть. С неделю назад. Кажется, в прошлую фэалицу. Упал. Но… но…

– Он хром. Уж это-то я заметила. Он очень спешил, шагал широко, но правой ногой – не так широко, как левой. А старая мечница… мечник… тот тоже хромал, однако на левую ногу.

– В кальда стреляли, – пояснила майтера Мрамор, коснувшись уцелевшей рукой собственной груди, – и это гораздо серьезнее.

– Не из ружья: пулевое ранение в грудь оказалось бы смертельным. Стало быть, иглострел?..

Сийюф обвела собравшихся вопросительным взглядом.

Оозик смущенно развел руками.

– Да, генералиссима. Иглострел… причем иглострел одного из моих офицеров. Подобные трагические недоразумения мы всеми силами стараемся предотвратить, но, несмотря на все наши старания, совсем без них, сама понимаешь, не обходится.

– Поразительный юноша. По-моему, у нас в Тривиганте таких не растят. Знаком ли ты с… как это? Запамятовала… С идеями! Да, с идеями полковника Абанчи?

– Нет, – признался Оозик, кивнув штабному офицеру Сийюф, – но с радостью ознакомлюсь, особенно если они касаются нашего кальда. В чем же они состоят, полковник?

– Я, генералиссимо, в некотором роде историк-любитель. Военный историк-любитель, если угодно.

– Как и надлежит каждому хорошему офицеру.

– Благодарю. Меня обвиняли в том, что моя теория создана, дабы польстить генералиссиме Сийюф, но это неправда. Предмет моего исследования – успех. Не просто победы, поскольку победа может оказаться случайной, а зачастую зависит только от численности и матобеспечения. Я искала примеры побед малых сил над крупными – такими, которым надлежало бы расправиться с победителем в считаные дни, а то и часы.

– Как хочешь, – заговорила наконец-то опомнившаяся Саба, – а я все же считаю, что главное дело – талант. Стратегический гений.

Майтера Мрамор без стеснения хмыкнула.

– А вот полковник Абанча считает иначе, – сказала Сийюф. – Талант полководца хорош лишь при условии в той же мере талантливого исполнения его замыслов. Насчет гениальности спорить не стану, так как не знаю о ней ничего. Кроме того, что встречается она слишком редко, чтоб на нее полагаться.

– Кстати, у меня своя теория есть, – вмешался Бизон. – Глядя на генералиссиму Мяту придумана. Интересно, как она будет выглядеть рядом с твоей, полковник.

– Об Абанче я вспомнила, – продолжала Сийюф, – так как считаю кальда Шелка прекрасным примером ее правоты. Абанча полагает, что дело не в гениальности и не в каких-либо свойствах человеческого разума вообще. Что главное есть энергия, направляемая выдающейся ясностью мышления. Излагай, Абанча.

– Успешными, – начала полковник Абанча, – следует полагать командиров, сохранивших способность к действиям, причем разумным действиям, к четвертому дню от начала. Самых выносливых. У нас есть игра, род конного состязания. По-моему, здесь она неизвестна, однако я за последний год выиграла немалые деньги, делая ставки на исход партий.

Кончики усов Оозика дрогнули, приподнялись кверху.

– Тогда тем более, полковник, тем более расскажи нам обо всем!

– Игра эта, как и большинство игр, есть имитация боевых действий. В данном случае – кавалерийской сшибки. После каждого набранного очка всадницы вправе менять лошадей, но сами замене не подлежат, пусть даже кто-то из них серьезно пострадал.

Оозик с сыном дружно кивнули.

– Однако им полагается двадцатиминутный отдых, перерыв, разделяющий состязание на две части – на первую и вторую, как у нас говорится, половину игры. Так вот, я обнаружила, что исход определяется не превосходством в очках, набранных во время первой половины, поскольку к этому времени разница обычно невелика. В итоге победа достается команде, играющей лучше, агрессивнее всего во второй половине. Замечая такое за командой, которую поддержала, я по возможности удваиваю ставку.

Сийюф кивнула. Голова ее склонилась книзу всего лишь на толщину пальца, однако кивок, вне всяких сомнений, означал, что время дискуссий прошло.

– Теперь вернемся с полей для «килли» в сей город, в Вирон, где развернулось столь показательное противостояние. Кто победитель? Нет, говорить об этом вовсе не рано. Одна сторона прячется по норам. Наверху с ревом рыщет виронское воинство при поддержке орды, вверенной мне рани. Еще раз спрошу вас, все слышавших… – Театральная пауза. – Еще раз: кто же тут победитель?

Никто из собравшихся не проронил ни слова.

– Мужчина? Вот этот мужчина, кальд Шелк? Неужели? Отметьте: сломанная нога, рана в грудь, о которой сообщила майтера, принимающая нас в гостях… однако ж он ведет колдовскую охоту за требующейся ему женщиной, а отыскав ее колдовством, бросает друзей и застолье и отправляется за ней! Редкая женщина отважится на такое!

– Вот только помощи одного старика ему маловато, – пробормотала Синель. – Жаль, не додумалась с ним навязаться…

– Двух стариков, – поправил ее Маттак поверх брошенной Меченосом тарелки. – Его Высокомудрие ушел тоже.

Сийюф в изумлении уставилась на опустевшее кресло рядом с собственным.

– Чему я лично очень рад, – негромко добавил Мат-так.

– Не пришел, – объявил всем сержант Песок.

Преклонивший колени над обезглавленной, лишенной лап тушкой второй из тварей Сохатого, Ремора поднял взгляд.

– Однако продолжить… э-э… не помешает. Сам… мм… дезориентирован. Энтузиазм… заразителен, а? Но все же я… мм… коадъютор, не так ли, э? Узревший божество. Может статься, жертва, прольет свет на… э-э…

– Ясное дело, читай, – поддержал его Паук, едва священный нож рассек тушку зверя от грудины до таза. – Какой от этого вред?

«С последним несчастный зверь, пожалуй, не согласился бы, – подумала майтера Мята, – однако, по крайней мере, смерть его оказалась быстрой, практически безболезненной».

Песок вскинул к плечу пулевое ружье. Обернувшись, майтера Мята увидела Зубра, успевшего одолеть железную винтовую лестницу в задней части мантейона до половины и, перемахивая разом по три ступеньки, мчащегося наверх.

– Не стрелять! – крикнула она.

Песок опустил оружие. Спустя еще пару секунд наверху, где заканчивалась лестница, громко хлопнула дверь.

– Он думал, мы собираемся принести в жертву его, – объяснила майтера Мята Сохатому. – Надеюсь, ты о себе так не думаешь? Не бойся. Я этого не допущу.

Ремора, по-прежнему стоявший на коленях возле второй жертвы, поднялся на ноги и двинулся к амбиону.

– Экстраординарно, а? Экстраординарно… э-э… сыновья мои. И дочь. Изначально… э-э… ничего, а тут!..

Песок, склонив голову, уселся на место.

– Да… э-э… предисловие. Полагаю, необходимое. Некогда в жертву богам могло быть принесено и… э-э… человеческое, так сказать, существо. О чем многие из вас… э-э… осведомлены. Несомненно. И только нынешний… э-э… носитель посоха… мм… запретил сие личным эдиктом.

«О боги, – подумалось майтере Мяте, – сейчас он объявит, что внутренности велят нам принести в жертву Сохатого. Что же делать? Что делать?»

– Даром богам, как правило… э-э… почти всегда становились дети. Ибо какой смысл в посланце, неспособном узреть… э-э… адресата, а? Но человеческие жертвы в виде… мм… невинных детей отнюдь не являли собою… э-э… нечто обыденное даже прежде, э? Лишь в крайней нужде. в острейшей нужде…

Грифель исподволь сдвинулся в сторону, заняв позицию за спиною Сохатого.

– До авгурства… до принятия мною сана, а? Я… э-э… заявил бы…

Сделав паузу, Ремора замер, вцепился костлявыми пальцами в края амбиона, устремил взгляд на обезглавленную тушку зверя.

– Ни за что, э? Не смог бы. Ни ребенка, ни даже… мм… Зубра. Ну а теперь… э-э… о двух сторонах внутренностей. Надеюсь, вы не утратили… э-э… нить? Одна для прихожан и города… мм… в целом. Другая – для дарителя и авгура. Священный Наш Град ожидает… э-э… война, гибель, разрушения. Новые бедствия! Скверно… скверно. Ну, а мне… мм… велено… да. Принести в жертву э-э… человеческое существо. Мужчину. Так велит нам… мне… Пас.

– Сохатый, способен ли ты видеть богов? – во весь голос осведомилась майтера Мята.

Во взгляде Сохатого мелькнуло легкое удивление.

– Не знаю, генералиссима. В жизни ни одного не видал.

Увы, для деликатности времени не оставалось.

– Женщины у тебя были? Не сомневаюсь, да!

– Ясное дело. Уйма… пока я в яму не угодил.

Майтера Мята повернулась к Реморе.

– Он не годится, Твое Высокопреосвященство. Даже я это вижу, а уж тебе…

Песок поднялся со скамьи.

– Я подойду, – объявил он, с лязгом наподобие лязга увесистой цепи ткнув себя в грудь стальным пальцем.

– Э-э… ты серьезно?

– Так точно, твое превосходительство, – подтвердил Песок и плавно, без единого лишнего движения двинулся к ступеням святилища. – Он ведь явился. Владыка Пас явился в Великий Мантейон.

Майтера Мята неохотно кивнула.

– Обратился к Пролокутору, велел ему все объяснить нам. Мне. Послать нас сюда, тебе на выручку, так как это тоже часть Замысла, а Замысел, твое превосходительство, превыше всего.

– Разумеется.

Грозная, точно талос, металлическая громадина в пять центалов весом придвинулась к ней вплотную.

– Только тебя учили этому в одной из палестр, а я это чую триплексом. Нам велено выручить тебя, принести ему жертву, и тогда он придет опять, скажет, что делать дальше. Таков приказ самого Паса.

Майтера Мята, не прекословя, кивнула вновь.

– Поэтому мы изловили тех био, а затем я подумал: может, этого мало, и заставил их изловить двух богов.

– Булек, сержант.

– Пусть так, твое превосходительство. Только бульки не подошли, а теперь вы с ним говорите, что эти био тоже не подойдут.

Развернувшись лицом к Реморе, Песок сунул ему в руки ружье.

– Я все понял, патера. Понял еще до того, как ты взрезал жертве брюхо. Тебе самому хотелось когда-нибудь умереть?

– Мне? Э-э… нет.

«Врет, – подумала майтера Мята. – Нам ведь обоим известно, что это значит».

– А вот мне – да. И им, – добавил Песок, ткнув пальцем в сторону Шихты, Сланца и Грифеля, – тоже. Может, они в этом и не признаются, но хочется, точно могу сказать, а уж отдать жизнь за Паса я готов всегда.

С этим он, преклонив колени, опустил взгляд долу. Ремора беспомощно уставился на пулевое ружье.

– Если Твое Высокопреосвященство предпочтет воздержаться, нам, полагаю, вполне позволительно возложить сию обязанность на того, кто лучше знаком с подобным оружием, – пробормотала майтера Мята.

– Так ты… э-э… согласна, генералиссима?

Майтера Мята тяжко вздохнула.

– Очевидно, сержанты порой нужны и затем, чтоб напоминать генералам об их генеральском долге. Выучили ли меня этому в палестре, или нет, сержант Песок прав. Замысел Паса важнее всего в круговороте, а жертва не ропщет.

– Спасибо, твое превосходительство, – пробормотал Песок, не поднимаясь с колен.

Майтера Мята преклонила колени с ним рядом.

– Я слышала, хемы тоже способны к… к размножению. У тебя нет детей?

– Ни у кого из нас нет, генералиссима, – заверил ее Грифель, – да и хему в подруги уже, считай, не сыскать.

– Никак нет. Ни единого, – ответил Песок.

Майтера Мята, взглянув на Ремору, протянула руки к пулевому ружью.

– Я из таких тоже никогда не стреляла, Твое Высокопреосвященство, но знаю, как с ними управляться, да и со стороны – с тех пор, как все это началось – стрелявших видела тысячи тысяч раз.

– Нет, майт… нет, генералиссима. Нет.

– Прошу, Твое Высокопреосвященство. Ради тебя же самого.

Однако Ремора, подняв ружье и неловко направив ствол на Песка, заставил ее умолкнуть.

– Вот именно. Точнее… мм… некуда, генералиссима. Ради меня самого. Уж если исполнять… мм… долг, то… э-э… свято. Самоотверженно. Всю ответственность – на себя. Понимаешь? Как уголовную, э? Так и духовную. Вплоть до… э-э… извержения из действующего клира.

Казалось, его хриплое дыхание слышно в каждом уголке мантейона.

– Но для него… э-э… для высочайшего божества. Для Паса!

С этим он дернул спуск.

– Не так, Твое Высокопреосвященство. Во-первых, оно на предохранителе, а во‐вторых, если держать его как ты, тебя искалечит отдачей… по крайней мере, я в этом не сомневаюсь, – заговорила майтера Мята, поправляя ружье в его руках. – Держи как следует, а приклад покрепче прижми к плечу. Тогда тебя просто-напросто толкнет назад. Если держать нетвердо, да еще на вытянутых руках, ружье ударит тебя, будто дубина.

– Цель в лоб, патера, – добавил Песок. – Так лучше всего.

– Авгур здесь я, – огрызнулся Ремора и нажал на спуск.

В стенах мантейона грохот выстрела показался оглушительно громким. Куда угодила пуля, майтере Мяте удалось разглядеть не сразу. Поднявшись с колен, Песок развернулся к Священному Окну, воздел руки кверху, издал странный, жутковатый звук – возможно, вскрикнул от боли, а может, и резко, отрывисто захохотал. Черная жидкость, струей хлынувшая из его горла, обрызгала чистое, только что надетое черное облачение майтеры Мяты, и…

Окно озарилось Священной Радугой еще до того, как тело Песка рухнуло на пол.

Майтера Мята зажмурилась, широко раскрыла глаза, зажмурилась вновь. Вместо одного лика в рамке Окна теснились разом два: один – задыхающийся, с широко разинутым ртом, другой же – лучащийся мощью, величием, беспристрастием и даже более чем беспристрастием: в каждой его черте чувствовалась беспощадная жестокость, но в то же время отеческая забота.

– Примите благословение своего бога, правоверные, – напевно провозгласил Двоеглавый Пас.

– Я его вижу! Вижу!

Судя по голосу, выкрикнул это Паук, однако тут майтера Мята вполне могла и ошибиться: ведь голос Паса не уступал мощью ни грому, ни всесокрушающим ветрам:

– Отнесите сего благороднейшего из моих солдат в Великий Мантейон. Там я явлюсь вам вновь…

Внезапно оба его лика померкли. Окно в Майнфрейм заполнилось охряной желтизной пополам с переливчато-черным, от края к краю его, извиваясь, поползли змеи, облепленные кишащими поверх спин скорпионами, а позади всего этого Паук с майтерой Мятой, и Сохатый с Реморой, и Грифель со Сланцем и Шихтой увидели искаженное мукой лицо Эхидны.

Еще миг – и Эхидна исчезла, как не бывало, а в Окне вновь возник Пас.

– Там Чистик, пророк наш, восстановит, вернет его нам.