Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Усеянная россыпями цветов, трава под ногами оказалась ароматнее, нежнее любой другой из известных мне трав; пелена облаков, затянувших лазурное небо над головой, затмевала солнце, окрашивая верхние слои воздуха синью индиго пополам с позолотой. Откуда-то издали, едва уловимый, доносился рев бури над горой Тифона. Раз я заметил вспышку (вернее, тень вспышки, если подобное можно себе представить) – наверное, в скалу ударила молния, или один из преторианцев выстрелил мне вслед.

Однако стоило мне сделать еще пару шагов, и все это исчезло… точнее, не столько исчезло само по себе, сколько я будто бы утратил способность (а может, всего лишь желание) воспринимать оставшееся позади – таким же образом мы, повзрослев, перестаем замечать вещи, коими живо интересовались в детстве. Ну, а окрестности… Разумеется, «Коридорами Времени», как выразился зеленый человек, эти места оказаться не могли: вокруг никаких коридоров – только холмы, колышущиеся травы да ласковый ветер.

Чем дальше я шел, тем явственнее становилось впечатление, будто все вокруг мне знакомо, будто иду я по местам, где уже побывал, хотя никак не могу вспомнить, когда, зачем и что все это такое. Нет, не родной некрополь с мавзолеями среди кипарисов. И не поля без оград, где мы с Доркас некогда набрели на сцену доктора Талоса: те поля примыкали к Стене Несса, а тут никаких стен не видно. И не сады Обители Абсолюта с множеством рододендронов, фонтанов и гротов. Пожалуй, больше всего эти края походили на пампу весной, вот только цвет неба не тот.

Спереди донеслась песнь бегущей воды, а вскоре среди травы блеснул серебром ручей. Я побежал к нему, а на бегу вспомнил, как когда-то был хром и как пил из одного ручья в Орифии, а после увидел на берегу отпечатки лап смилодона, и, глотнув из горсти, улыбнулся: теперь-то смилодоны меня бы не напугали!

Впрочем, подняв голову, я увидел перед собою вовсе не смилодона, а крохотную женщину с яркими разноцветными крылышками, бредущую через ручей по каменистому дну чуть выше по течению, словно затем, чтоб остудить ноги.

– Цадкиэль! – вскричал я, но тут же, наконец-то вспомнив эти места, смутился так, что утратил дар речи.

В ответ Цадкиэль помахала рукой, улыбнулась и, что самое поразительное, выпрыгнула из воды, взвилась в воздух, полетела ко мне, трепеща пестрыми крылышками, будто лоскутами цветастого фая.

Я преклонил колени.

По-прежнему улыбаясь, она опустилась на берег рядом со мной.

– По-моему, летящей ты меня раньше не видел.

– Было одно видение… Ты парила на исполинских крыльях в пустоте среди звезд.

– Да, в пустоте, где нет притяжения, я могу летать, как пожелаю. Здесь для этого приходится становиться совсем маленькой. Знаешь ли ты, что такое гравитационное поле?

Взмахом руки не больше моей ладони она указала на луг у ручья.

– Поле я здесь вижу только вот это, о всесильный иерограммат, – ответил я.

Цадкиэль рассмеялась, и смех ее показался мне музыкой наподобие перезвона крохотных колокольчиков.

– Похоже, мы с тобой встречаемся не впервые?

– О всемогущий иерограммат, я – лишь нижайший из твоих рабов.

– Должно быть, стоять на коленях тебе неудобно, а встречался ты с другой «мной» уже после того, как я с ней рассталась. Сядь, расскажи о вашем знакомстве.

Так я и сделал. Сколь же приятно было, сидя на берегу ручья, порой освежая натруженное горло холодной, чистой водой, рассказывать Цадкиэль, как я впервые увидел ее меж страницами книги Отца Инире, как после помог изловить ее в грузовом трюме ее собственного корабля, и как она, обернувшись мужчиной по имени Зак, ухаживала за мной, раненым… Однако ты, мой читатель (если действительно существуешь на свете), уже обо всем этом знаешь, поскольку те приключения я описал выше, не упустив ничего – или, по крайней мере, немногое.

Беседуя с Цадкиэль у ручья, я старался изъясняться как можно короче, однако она решительно этому противилась, заставляя меня сворачивать то в тот закоулок, то в этот, пока я не рассказал и о встрече маленького ангела с Гавриилом, о которой читал в коричневой книге, и о собственном детстве – в Цитадели, на отцовской вилле, в деревне под названием Фамулорум неподалеку от Обители Абсолюта…

Наконец, когда я (возможно, в тысячу первый раз) умолк, переводя дух, Цадкиэль сказала:

– Неудивительно, что ты пришелся мне по душе: среди всех этих слов нет ни единого слова лжи.

– Однако ж я лгал, когда полагал это необходимым, а то и вовсе без всякой надобности.

Цадкиэль улыбнулась и ничего не ответила.

– Я и сейчас солгал бы тебе, о всемогущий иерограммат, если бы счел, что моя ложь спасет Урд.

– Но ты уже спас ее, начав на борту моего корабля и завершив дело в нашей сфире, на поверхности и в глубине мира, который вы тоже зовете Йесодом. Должно быть, и Агил, и Тифон, и многие другие твои противники чувствовали неравенство сил. Будь они мудрее – сразу поняли бы, что бой ваш где-то, когда-то уже завершен… хотя, будучи вправду мудрыми, узнали бы в тебе нашего слугу и просто не стали бы биться с тобой.

– То есть я обречен на победу?

– Нет, ты просто победил. Ты мог бы потерпеть поражение и на борту корабля, и после, однако не мог погибнуть до испытания и до сих пор не можешь, пока не достигнешь конечной цели. Иначе ты не пережил бы ни избиения, ни выстрела с башни, ни многого другого. Однако твоя задача вскоре будет исполнена. Силу ты, о чем и сам знаешь, черпаешь из своей звезды. Когда она, войдя в ваше старое солнце, породит новое…

– Я слишком часто хвалился тем, что не боюсь гибели, чтоб трепетать перед близостью смерти сейчас, – сказал я.

– Вот и хорошо, – с одобрением кивнула она. – Брия – дом недолговечный.

– Но ведь это место – тоже Брия либо его часть. Это же коридор твоего корабля, и ты сама вела им меня в новые апартаменты.

– Если так, и ты, и я, и корабль в то время находились где-то невдалеке от Йесода. Перед тобою Ручей Мадрегот, текущий из Йесода в Брия.

– Из мироздания в мироздание? – удивился я. – Как же это возможно?

– А как может быть иначе? Энергия всегда, неизменно ищет путь вниз… или, говоря проще, Предвечный пересыпает все мироздания, сколько их есть, из горсти в горсть.

– Но это же ручей, – возразил я. – Точно такой же, как ручьи Урд.

Цадкиэль кивнула.

– Ваши ручьи – тоже энергия, ищущая путь сверху вниз, а восприятие зависит от органа чувств… от средства восприятия. Имея другие глаза или другой разум, ты и видел бы все иначе.

– А какой я тогда видел бы тебя, Цадкиэль? – поразмыслив, спросил я.

Сидевшая у ручья со мной рядом, она улеглась на живот, подперла подбородок ладонями, а яркие крылья подняла кверху, словно пару вееров с узорами из множества нарисованных глаз.

– Полями гравитационные поля названы неспроста. Это, помимо всего прочего, и есть поля. Знаком ли ты, Севериан, с полями Урд?

– За плугом я никогда не ходил, но – да, с полями знаком не хуже любого из горожан.

– Этого хватит. Что находится на границах ваших полей?

– Ограды из досок, жердей или сплошных кустов, чтоб скотина не забредала. В горах – стенки, сложенные из плоских камней, чтоб олени не потравили посевы.

– И это все?

– Мне ничего больше на ум не приходит, – признался я. – Возможно, я смотрел на наши поля неподходящими… «средствами восприятия».

– Средства восприятия, имеющиеся у тебя от природы, подходят тебе лучше всяких других – ведь именно ими ты, можно сказать, сотворен таким, каков есть. Это еще один непреложный закон. Так, значит, кроме оград, ничего?

Мне вспомнились живые изгороди… и воробьиное гнездо в одной из них.

– Еще сорные травы и всякая мелкая живность.

– Вот и здесь тоже. Я, Севериан, и есть своего рода «мелкая живность». Возможно, ты полагаешь, будто я отряжена сюда тебе в помощь. Хотелось бы мне, чтоб так и было… и потому я помогу тебе, если сумею, однако я – всего лишь часть себя самой, отлученная от собственного существа давным-давно, задолго до нашей с тобой первой встречи. Возможно, когда-нибудь великанша, которую ты зовешь Цадкиэль – хотя это и мое имя, – пожелает вновь призвать меня к себе, но до тех пор мне суждено оставаться здесь, меж притяжений Брия и Йесода. Ну, а что до твоего вопроса: обладая какими-нибудь другими средствами восприятия, ты, может статься, сумел бы увидеть меня так же, как видит она, и объяснить, чем я заслужила изгнание. Но пока тебе это недоступно, и я знаю не больше, чем ты. А теперь ты, наверное, желаешь вернуться в родной мир, на Урд?

– И еще как, – подтвердил я, – только не в то же самое время. Как ты уже знаешь, вернувшись на Урд, я решил, что до явления Нового Солнца она покроется льдами – ведь сколь бы быстро ни тянул я к себе мою звезду из дальней дали, до нас она добралась бы лишь не одну эпоху спустя. Затем я понял, что вернулся не в ту эпоху, которую знал, и приготовился к долгому скучному ожиданию, но теперь вижу…

– Ты весь сияешь, говоря об этом, – перебила меня крохотная Цадкиэль. – Теперь понятно, отчего все видели в тебе чудо. Ты приведешь к Урд Новое Солнце еще до того, как уснешь.

– Да, если сумею.

– И тебе нужна моя помощь…

Сделав паузу, она подняла взгляд. Такой серьезной я ее прежде не видел ни разу.

– Меня много раз называли обманщицей, Севериан, но я непременно помогла бы тебе, будь это в моих силах.

– Выходит, помочь ты не можешь?

– Я могу сказать вот что: Мадрегот течет из цветущего Йесода, – с этим она указала вверх по течению, после чего устремила взгляд в противоположную сторону, – туда, в гибнущий Брия. – Ступай вслед за водой и придешь в нужное время, ближе к явлению своей звезды.

– Но если меня там не будет, кто укажет ей путь? Хотя я же сам и есть эта звезда… вернее, был ею прежде, а сейчас… Странное чувство: звездная часть моего существа словно бы онемела – не слушается, не откликается.

– Не забывай, ты ведь сейчас не в Брия. Вот вернешься туда – и снова почувствуешь ваше Новое Солнце, если оно сохранится до того времени.

– Должно! – воскликнул я. – И ему… мне… понадоблюсь я – мои глаза, уши, иначе кто же расскажет ему, что происходит на Урд?

– Тогда, – заметила крохотная Цадкиэль, – слишком далеко вниз по ручью не ходи. Пожалуй, двух-трех шагов хватит.

– Очутившись здесь, я его не видел. И, может статься, шел к нему не по прямой.

Крохотные плечи Цадкиэль приподнялись, опустились, а столь же крохотные безупречные груди качнулись им в такт.

– То есть наверняка уже не угадать? Что ж, тогда это место ничем не хуже любого другого.

Поднявшись на ноги, я припомнил ручей, каким увидел его впервые, издалека.

– Он тек в точности поперек моего пути, – сказал я. – Пожалуй, мне все же лучше пройти пару шагов вслед за водой, как ты советовала.

Цадкиэль, тоже поднявшись с травы, взмыла в воздух.

– Как далеко заведет очередной шаг, не дано знать никому.

– Однажды слышал я притчу о петухе, – ответил я. – Тот, кто ее рассказал, говорил, будто это лишь глупая детская сказка, но, по-моему, некая мудрость в ней все-таки есть. Там говорилось, что семь – число счастливое, а вот восьмой шаг – то есть крик – завел сказочного петушка слишком далеко.

Рассудив так, я прошел вдоль ручья ровно семь шагов и остановился.

– Что видишь? – спросила крохотная Цадкиэль.

– Только тебя, ручей да траву.

– Тогда от ручья отойди. Однако не прыгай через него, иначе окажешься в другом месте. Шагай не спеша.

Я, повернувшись к ручью спиной, отошел от него на шаг и снова остановился.

– Что теперь видишь? Гляди вниз, вдоль стеблей травы, от верхушек к корням.

– Ничего. Темноту.

– Тогда сделай еще шаг.

– Огонь… Целая туча искр.

– Еще! – велела Цадкиэль, паря со мной рядом, словно ярко раскрашенный воздушный змей.

– Теперь только трава, с виду – будто обычная.

– Прекрасно! Еще полшага.

Я не без опаски шагнул вперед. Пока мы разговаривали на цветущем лугу, нас неизменно укрывала тень, но теперь лик солнца словно бы заслонила туча куда чернее прежних, и передо мною поднялась кверху полоса тьмы не шире раскинутых в стороны рук, однако изрядно глубокая.

– Что теперь?

– Впереди сумрак, – ответил я, и тут же, скорее почувствовав сие, чем увидев, добавил: – И дверь. Дверь в темноту. Войти?

– Это уж решай сам.

Стоило склониться к двери, мне показалось, будто луг как-то странно накренился (точно так же он выглядел из укрытия на вершине скалы), а напев Мадрегота, хоть ручей и остался всего в трех шагах позади, сделался еле слышен.

Перед глазами замерцали, паря в темноте, неясные, расплывчатые письмена, и я не сразу сумел понять, что они перевернуты, точно в зеркале, а самые крупные буквы слагаются в мое имя.

Едва я шагнул во мрак, луг исчез без следа. Со всех сторон окруженный непроглядной тьмой, я ощупью отыскал впереди камень, нажал на него, и камень подался – сперва неохотно, со скрипом, затем пошел как по маслу, противясь нажиму лишь оттого, что был изрядно тяжел.

Казалось, хрустальный, переливчатый смех крохотной Цадкиэль звенит возле самого уха.

Откуда-то из темноты донесся крик петуха. Отодвинув тяжелый камень, я увидел прямо перед собой, в звездном небе, себя самого – одинокую звездочку. Набравшая скорость, моя звезда превратилась из белой в ярко-голубую, но я, узнав ее с первого взгляда, вновь обрел прежнюю цельность, воссоединился с недостающей частью собственного существа. Как же она была близка! Даже диск красавицы Скульд сиял куда менее ярко и заметно уступал ей в величине.

Долгое (по крайней мере, на мой взгляд) время изучал я собственное воплощение там, далеко за орбитой Диса. Раз или два где-то неподалеку слышались негромкие голоса, но посмотреть, кому они принадлежат, я вовремя не удосужился, а наконец оглядевшись, не обнаружил поблизости никого.

Вернее, почти никого. Справа, с гребня невысокого холмика за мной наблюдал олень. Голову его украшали роскошные ветвистые рога, глаза неярко мерцали во мраке, а туловище терялось в тени венчавших холмик деревьев. Слева таращила в мою сторону пустые, незрячие глаза какая-то статуя. Где-то рядом тянула песню припозднившаяся цикада, хотя трава уже сверкала самоцветами изморози.

Места эти, как и луг возле Мадрегота, казались знакомыми, но я их не узнавал. Под ногами чувствовался твердый камень, из камня же была вытесана и отворенная мною дверь. Три узких ступени вели к аккуратно подстриженной лужайке. Стоило мне сойти на траву, дверь за спиной беззвучно встала на место, а в движении словно бы изменила собственную природу так, что, затворившись, сделалась совершенно неразличимой для глаз.

Передо мной простиралась узкая, около тысячи шагов от края до края, лощина, окаймленная пологими холмами. В склонах холмов виднелись двери – одни не больше дверей ресторанного кабинета, другие гораздо шире каменной двери в обелиске за моею спиной. Эти-то двери, а также мощенные камнем тропки, ведущие к ним, и подсказали мне, что я в садах Обители Абсолюта. Длинная тень обелиска, порожденная отнюдь не полной луной, а краешком солнца, едва показавшегося на востоке, указывала на меня, будто стрела. Сам я находился на западе – еще стража, а то и меньше, и край горизонта, поднявшись, закроет меня.

Охваченному любопытством, мне захотелось прочесть надпись на каменной двери, и я на миг пожалел об отданном хилиарху Когте, но тут же вспомнил, как осматривал Деклана в темной хижине. Подойдя ближе, я устремил взгляд на надпись и без труда прочел:

В память о

СЕВЕРИАНЕ ВЕЛИКОМ,

Автархе Содружества Нашего,

Первом По Праву Человеке Всей Урд

MEMORABILVS

Пораженный до глубины души, я замер, не сводя глаз с высоченного шпиля из темно-синего халцедона. Выходит, меня сочли умершим, а в этой уютной лощине устроили мне символическое надгробие? Сам я, пожалуй, предпочел бы некрополь близ Цитадели, где мне и впрямь надлежало бы в свое время (пускай хоть символически) обрести последний покой, либо каменное городище – по крайней мере, для настоящей могилы более подходящего места не сыскать на всем свете…

Опомнившись, я невольно задумался, кому пришло в голову воздвигнуть сей монумент – Отцу Инире или кому-то другому, а еще задался вопросом, в какой уголок садов меня занесло. Закрыв глаза, я дал волю памяти. К немалому моему изумлению, из недр ее всплыли скромные подмостки, на скорую руку сколоченные Бальдандерсом, Доркас и мной для представления пьесы доктора Талоса. Стояли они именно здесь, на этом самом месте: нелепый обелиск в мою честь высился как раз там, где я – в ином времени – делал вид, будто принимаю великана Нода за статую. Вспомнив тот эпизод и бросив взгляд на статую, которую заметил, едва вернувшись в Брия, я обнаружил, что это (как я и подозревал) одно из тех самых безобидных, якобы живых изваяний. Неторопливо шагая ко мне, статуя улыбалась на старомодный манер.

На протяжении вдоха я любовался игрой собственного сияния на ее бледных стопах, однако с рассвета над склонами горы Тифона словно бы минуло всего две-три стражи, и прилив сил совершенно не располагал к созерцанию статуй либо поиску места для отдыха в одной из укромных беседок, разбросанных по всем садам. Вспомнив о потайной арке, ведущей в Тайную Обитель, невдалеке от места, откуда глядел на меня олень, я подбежал к ней, прошептал управляющее дверьми слово власти и вошел внутрь.

Как странно, но и как же приятно было снова пройтись по этим узеньким коридорам! Их теснота, спертый воздух и мягкие ступени лестниц наподобие трапов пробудили к жизни тысячи воспоминаний о всевозможных проказах и тайных рандеву, о травле белых волков, о бичевании пленников аванзалы, о новой встрече с Орингой…

Если б об этих замысловатых коридорах и тесных комнатках, согласно первоначальному замыслу Отца Инире, знал только он сам да правящий Автарх, они так и остались бы скучными, безликими, безотрадными в той же мере, что и любые прочие подземелья. Однако автархи один за другим раскрывали их секреты своим пассиям, а пассии – собственным ухажерам, и недолгое время спустя стены Тайной Обители каждый погожий весенний вечер начали превращаться в место, самое меньшее, дюжины (а порой, может статься, и сотни) тайных свиданий. Провинциальные чиновники, приезжавшие в Обитель Абсолюта с известного свойства грезами о приключениях либо романтике, чаще всего даже не подозревали, что по ночам их мечтания крадутся по коридорам в мягких домашних туфлях в каком-то эле от их изголовий!

Развлекаясь подобными мыслями, а время от времени останавливаясь, чтоб заглянуть то в общедоступный зал, то в чьи-либо личные апартаменты сквозь очередной потайной глазок-уайету (благо таковых в сих стенах имелось достаточно), я прошел около полулиги и едва не споткнулся о труп наемного убийцы.

Лежал он – причем пролежал здесь явно не менее года – навзничь; иссохшая плоть и кожа лица отслоилась от черепа, и мертвец скалил зубы, словно смерть оказалась в итоге крайне забавной шуткой. Пальцы откинутой в сторону руки разжались, а поперек ладони мирно покоилась рукоять отравленного батардо. Гадая, не ухитрился ли он невзначай уколоться, ибо странности в Тайной Обители случались и не такие, я склонился над ним, но, осмотрев тело, решил, что убийца, куда вероятнее, пал жертвой предусмотрительности того, по чью душу был послан – к примеру, был выдан и угодил в засаду, либо умер от раны, не успев унести ноги. На миг меня охватил соблазн забрать его батардо взамен ножа, утраченного многие хилиады тому назад, однако отвращение к отравленному оружию оказалось сильнее.

Над головой зажужжала муха.

Я отогнал ее взмахом руки, но тут же в изумлении замер, глядя, как муха – а следом за ней целый мушиный рой – задом наперед зарывается в иссохшее тело.

Прежде чем я успел, подавшись назад, отвести взгляд, передо мною во всей свой жути промелькнули одна за другой все стадии разложения – но в обратном порядке (таким же манером компания сорванцов из дома призрения выталкивает вперед самого младшего): сморщенная плоть вспухла, налилась гноем, кишащим личинками мух, слегка опала, покрылась синюшными трупными пятнами и, наконец, разгладилась, порозовела, словно живая, а безвольно обмякшие пальцы клещами сомкнулись на проржавевшей стальной рукояти батардо.

Вспомнив Заму, я приготовился бежать, едва мертвец сядет, либо вырвать из его рук оружие и покончить с ним. Вероятно, сии противоречивые побуждения, столкнувшись, сошли на нет: в итоге я не предпринял ни того ни другого, а попросту замер на месте как вкопанный, не сводя глаз с мертвеца.

Мертвец, медленно встав с пола, устремил невидящий взгляд на меня.

– Оружие лучше спрячь, пока не ранил кого-нибудь, – посоветовал я.

Обычно подобные клинки носят в кармашке на ножнах меча или шпаги, однако у пояса мертвеца обнаружились специальные ножны для батардо, и он послушно вложил оружие в них.

– Сейчас ты изрядно обескуражен, – объяснил я. – Побудь-ка здесь, пока не придешь в себя. За мной не ходи.

Мертвец не ответил – да я, впрочем, ответа и не ожидал. Проскользнув мимо, я как можно быстрее двинулся дальше. Спустя этак полсотни маховых шагов сзади послышалась его неверная поступь, и тогда я пустился бежать, стараясь ступать потише и сворачивая то вправо, то влево.

Долго ли я бежал, сказать не могу. Звезда моя еще поднималась к зениту, а я словно бы, ничуть не устав, обежал вокруг всей Урд. По пути мне попалось множество незнакомых дверей, но я промчался мимо, не отворив ни одной: все они, так или иначе, вели из Тайной Обители в покои Обители Абсолюта. Наконец впереди показался открытый проем – дверь, так сказать, без двери. Из проема изрядно дуло, и сквозняк нес в коридор женский плач.

Остановившись, я шагнул за порог и оказался на крытом балконе, с трех сторон огороженном арками. Плач женщины доносился откуда-то слева. Подойдя к боковой арке, я взглянул вниз. Открывавший вид на широкую, извилистую галерею, нареченную нами Воздушной Дорогой, балкон являл собой одну из тех самых конструкций, что с виду кажутся лишь украшениями, однако на деле исправно служат надобностям Тайной Обители.

Судя по теням на мраморном полу далеко-далеко внизу, женщину окружали кольцом полдюжины едва различимых глазом преторианцев, а один из них придерживал ее за локоть. Глаз плачущей, склонившей голову так, что пряди волос – густых, черных как вороново крыло – совершенно закрыли лицо, я разглядеть не сумел.

И вдруг (уж не знаю, волей какого случая) плачущая подняла голову и повернулась ко мне. Миловидное лицо ее оказалось того самого цвета, что называют оливковым, правильностью овальной формы также не уступало плоду оливы, а при виде его выражения у меня защемило сердце и, хотя оно было мне незнакомо, мною вновь овладело то же самое чувство – ощущение возврата к былому. Казалось, в некоей утраченной, позабытой жизни я уже стоял здесь, на этом самом балконе, и видел ее внизу.

Вскоре и плачущая женщина, и призрачные преторианцы почти скрылись из виду. Я перешел к другой арке, глядя им вслед, а она все не сводила с меня глаз, и, в конце концов, повернула голову назад так, что в последний раз я увидел ее лицо над плечом, укрытым светлым шелком платья.

В этот последний миг она осталась столь же прекрасной, но и столь же незнакомой мне, как и в первый. Ее красота вполне объясняла, отчего всякий (вовсе не только я) мог бы не отрываясь глазеть на нее, но что могло привлечь ее во мне? Если я вообще хоть что-нибудь понял в выражении ее лица, взгляд ее был полон надежды пополам с испугом, и, может статься, ею тоже овладело ощущение, будто перед ней вновь, по второму кругу разыгрывается некая драма.

Раз этак сто перебрал я в памяти все свои (и одной Теклы, и Теклы вдвоем с Северианом, и прежнего Автарха) прогулки по Тайной Обители, однако этого момента так и не нашел… и все же он существовал – где-то, когда-то да существовал, и я, двинувшись дальше, принялся искать его во всех загадочных жизнях, что скрывались за этой, последней, обшаривать воспоминания, о коих почти не упоминал в сем повествовании, тускнеющие, меркнущие, уходя все глубже и глубже в прошлое – быть может, во времена Имара и даже далее, в Эпоху Мифов.

Однако все эти расплывчатые, туманные жизни затмевал неизмеримо более красочный, яркий, словно гора, различимая вплоть до выражения на лице, в то время как лес у ее подножия тонет в зеленоватой дымке, полет белой звезды – иными словами, мой собственный. Пребывая и здесь и там, я видел перед собою все еще казавшееся очень далеким (хотя в действительности до него оставалось вовсе не так далеко) кроваво-алое солнце, коему спустя столько столетий предстояло и погубить меня, и в то же время стать апофеозом всего моего существования. Отважная Скульд и насупившаяся Верданди по бокам от него казались пустячными лунами, черное, будто ночь, пятнышко Урд ползло через его лик, теряясь из виду среди бурых старческих пятен, а я на исходе гибнущей ночи блуждал под землей в растерянности и недоумении.