Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 230 (всего у книги 369 страниц)

– Ему я, как ты говорить, рассказать, мессир. Он нам помочь… может быть.

– А как насчёт человека, надзирающего за Джали, моей дочерью?

– Вейзер сейчас в море быть. Эта Сейфер – его жена есть, – ответил Беруп, указав вниз. – Но деньги она не дать, если Вейзер не велеть.

– Не знаешь ли ты, когда он собирается вернуться в Дорп?

Супруг Анваген отрицательно покачал головой, и тут с лестницы донёсся крик его жены:

– Беруп! Тут гус! Гус прямо у наша дверь!

Беруп выразительно закатил глаза под лоб.

– Тень напугаться она есть, мессир. В этом ты быть уверен.

Дверь в комнату распахнулась, и перед нами предстала Анваген в компании женщины чуть помоложе, чуть постройней, с точно такими же голубыми глазами, светлыми волосами и ярким румянцем щёк.

– Гус прямо у наша дверь есть! Сейфер к наша дверь не подпускать!

Супруг Анваген помолчал, а заговорив, вложил в ответ целую бездну скепсиса:

– Гус? Так есть?

– Да! – воскликнула Сейфер, обозначив широким жестом зверюгу, не уступающую в величине ломовой лошади.

Я, подойдя к двери, кликнул Вадсиг и вновь повернулся к Анваген с мужем.

– Лестницы у вас изрядно круты. Надеюсь, вы не будете против, если я попрошу о помощи вашу служанку, дабы не утруждать вас самих?

– Ты мой гость есть, мессир, – отвечал Беруп.

– Что ты желать, мессир? – донёсся снизу голос Вадсиг.

– Будь добра, отвори парадную дверь и оставь открытой. Хозяин позволил дать тебе поручение. Не мешкай: дело довольно важное.

Продолжительную паузу нарушил частый стук каблучков Вадсиг, поспешившей к парадной двери.

– Скажи, Беруп, если в Дорп забредёт гус – дикий гус, – его кто-либо пристрелит или я ошибаюсь?

Беруп отрицательно покачал головой, а обе женщины, в ужасе вытаращив глаза, протестующе замахали руками.

– Как, нет?

– Это к несчастье есть! – хором отозвались женщины.

– Суеверие это есть, – пояснил муж Анваген с видом человека, готового проявить снисхождение к невеждам, верящим во всякую иррациональную чушь. – Зверь приходить в поселение – беду с собой приносить есть. Назад в лес прогнать его мы должны есть. Если убить, беда в поселении остаться быть.

Прислушавшись, не цокают ли по половицам внизу когти Малыша, я не услышал ни звука.

– Вадсиг, отворила ли ты парадную дверь, как я просил?

Вадсиг что-то ответила, однако ответа я разобрать не сумел.

– Ты велеть ей подняться сюда, – посоветовал супруг Анваген.

– Поднимись к нам, Вадсиг! – крикнул я во весь голос и неудержимо закашлялся.

– Чай с бренди быть помогать, мессир, – заметила Анваген. – Надо согреть. Я приглядеть быть.

– Без них говорить надо, – негромко пробормотал её муж. – Так оно лучше быть. Этот гус ты желать в мой дом, так?

– Да, именно, – кивнув, подтвердил я.

– Не дикий гус это есть. И не тень это есть. Ручной гус? Твой, мессир?

Я вновь кивнул.

– Как твоя птица, так есть.

– Птичка… Хор-роший! – согласно закивав, объявил Орев.

– По крайней мере, наподобие. Конечно, говорить мой гус – зовут его Малышом – не умеет, однако зверь он воспитанный, чистоплотный. Нам пришлось разлучиться, и, видимо, он отправился обратно, к женщине, подарившей его мне. Не так давно она разузнала, где я, и пообещала вернуть его.

Тут в комнату ворвалась запыхавшаяся Вадсиг.

– Да, мессир Бивень?

– Мне просто хотелось узнать, отворила ли ты парадную дверь, как я просил.

– О да, мессир!

– Большой зверь ты видеть есть? – вставила Анваген.

– Да, хозяйка.

– Какого зверя, Вадсиг?

– Мулы, мессир. Повозки тянуть они.

– А гус?! Гус ты видеть?! – в нетерпении выпалила Сейфер.

– Гус… о нет, мерфро Сейфер, не видеть.

– Скажи, Вадсиг, оставила ли ты дверь открытой, поднимаясь наверх?

– Нет, мессир. На улица холод, так есть.

– А долго ли ты держала её отворённой?

– Пока ты, мессир, не велеть прийти.

Спорхнувший ко мне на плечо Орев смерил меня вопросительным взглядом, выражая готовность отправиться наружу и отыскать гуса, если попросят. В ответ я (надеюсь, незаметно) покачал головой.

– Значит, гус ты, Вадсиг, видеть нет? – уточнил муж Анваген.

– Нет, хозяин.

Беруп перевёл взгляд на Сейфер.

– Гус у мой дверь ты видеть быть?

– Да, Беруп, да! В жизни такой громадный гус я не видеть! Клыки длинны, как моя ладонь, быть!

– Это твой Малыш есть? – спросил Беруп у меня.

– Да. Уверен, это он.

– Твой Малыш на Вадсиг напасть быть?

– Вот уж не думаю.

– Вадсиг, ты снова к дверь идти, – махнув рукой, распорядился Беруп. – Если гус видеть, дверь оставить открыта и нам сказать. Если гус видеть нет, дверь запереть и заняться свои дела.

Вадсиг присела, склонила голову, наскоро обозначив реверанс, и поспешила вниз.

Стоило ей удалиться, Сейфер протянула Берупу письмо, написанное мною всего несколько часов спустя. Рука её тряслась так, что листок затрепетал, застрекотал на весу не хуже погремушки.

– Беруп, это я в комната девочки спящей найти есть. Прочесть ты? И Анваген тоже?

Оба склонили головы над листком.

– Твоя дочь она быть, мессир?

В голосе Сейфер тоже слышалась дрожь.

Я кивнул.

– Спать целый день она есть. Целая ночь спать она нет. Ходить есть, говорить есть. Мои картины со стены ломать! – всё с той же дрожью в голосе воскликнула она, повернувшись к Анваген.

Внизу что-то с грохотом рухнуло на пол. Грохоту вторил истошный визг Вадсиг.

VI. Пустые тёмные комнаты

Протянутая из темноты, для Свина никогда не завершавшейся ростенью, рука Свина сомкнулась на его плече, болезненно в кожу впившись остроконечными ногтями.

– Что-то там есть, браток… дом вроде бы.

– Думаешь, нас пустят заночевать? Света нигде не видно.

– Так и у Выжлеца, ты сам говорил, ни огонька не видать было.

– Масло для ламп нынче дорого очень, – откликнулся Выжлец чуть впереди, – а свечей попросту не сыскать ни за какие деньги. Правду сказать, – немного поразмыслив, добавил он, – далеко ли ещё до города, я не знаю, но путь мы проделали – о-го-го какой. Я лично готов отдохнуть. А ты, Бивень, что скажешь?

Свин отпустил его плечо и, судя по перестуку ножен, двинулся куда-то вправо.

– Свин шёл пешком, – заметил он, – а я ничего не делал, только сидел на спине твоего изумительно долготерпеливого ослика. Уверен, и Свин, и мой ослик устали куда сильнее, чем я.

– Стенка, – не отойдя и на десяток шагов, сообщил Свин. – Стенка, а ни окошек те, ни дверей… так-так… о, ворота. Настежь распахнуты.

– Вор-рота – нет! – подсказал ему Орев.

– Ясно. Там, за воротами, пустующий особняк, – подытожил Выжлец. – Я сколько раз мимо ездил. Если все согласны, можно заночевать внутри. От дождя укроет: после такой жары наверняка дождь пойдёт. Как ты считаешь, Бивень? Привал устроить согласен?

– Согласен, – ответил он, вынимая из кармана огненный поршень, подаренный Пижмой. – Если этот особняк принадлежал человеку по имени Кровь, с удовольствием поглядел бы. Ты, случайно, не знаешь, кто был его хозяином?

– Хозяином? Понятия не имею. Одно могу сказать: с тех самых пор, как я начал ездить этой дорогой, здесь не живёт никто. Места довольно глухие, а пустых домов всюду полным-полно, причём многие в куда лучшей сохранности.

– Тогда мне хотелось бы остановиться здесь, если вы со Свином согласны.

Огненный поршень ярко вспыхнул во мраке.

– Я бы на твоём месте без особой надобности свечку не жёг. Поберёг бы.

– Давай сюда, браток, – донёсся издали голос Свина. – Идёшь, нет?

– Иду, иду, – спешиваясь, откликнулся он.

Стена оказалась изрядно разрушенной; искорёженные прутья железной решётки, некогда преграждавшие майтере Мрамор путь за ограду, исчезли, как не бывало.

– Взгляни, Орев. Когда-то мне довелось биться здесь, – шепнул он птице, устроившейся на плече.

– Др-раться – нет!

– Порой приходится. Приходится даже тебе.

Орев заёрзал, нахохлился, в унынии щёлкнул клювом.

– Др-рянь место. Сквер-рное.

– О, несомненно. Здесь держали в плену Шёлка, и Синель, и патеру Наковальню, и мастера Меченоса. Знаешь, не так давно мне почудилось, будто Меченос идёт со мной, рядом… ах, вот бы вновь повидать его!

Увлекая осла за собой сквозь ворота, он поднял фонарь в надежде разглядеть виллу, когда-то принадлежавшую Крови, но слабенький огонёк свечи едва-едва выхватил из темноты бледневшую в отдалении громаду фонтана, украшенного изваянием Сциллы.

– А ещё лучше – Шёлка, – добавил он себе под нос.

– Др-рянь место!

Сзади донёсся негромкий смешок Выжлеца.

– Ясное дело: здесь же полным-полно призраков. Говорят, им как раз в старых домах обитать и положено.

– Да уж, действительно.

Тот, к кому обращался Выжлец, взмахнул перед собой посохом, хотя никаких препятствий в луче его фонаря не обнаружилось.

– Где-то здесь должен лежать талос. Мёртвый. Интересно, что сталось с ним после…

– Ну а мне интересно, что стряслось с твоим другом, со Свином. Впереди его не видать.

– Верно. Орев, будь добр, поищи его. Если он в беде, возвращайся и немедля сообщи нам.

– Какая полезная птица, – заметил нагнавший его Выжлец. – Значит, ты здесь уже бывал?

– Двадцать лет тому назад. Только не с посохом, а с пулевым ружьём, и не с двумя товарищами, а с тысячей. Несомненно, тут следовало бы сказать, что сейчас дела куда лучше, поскольку никто не старается покончить со мною, но, если честно, я себя лучше вовсе не чувствую.

Вздохнув, он указал посохом за спину, в сторону ворот.

– Пневмоглиссеры городской стражи снесли решётку и ворвались внутрь, вовсю паля из скорострелок, и в то же время через стену хлынули волной мы – добровольцы вроде меня, и стражники, и даже тривигантские птероштурмовики. Взятые нами и пневмоглиссерами в клещи, державшие оборону талосы полегли вмиг. Уверен, другие совершили гораздо большее, однако я выстрелил раз-другой, а после…

На его плечо опустился вернувшийся Орев.

– Свин – идти.

– Значит, с ним всё в порядке?

В ответ Орев гортанно, невнятно каркнул.

– А вот на этот раз я его понять не сумел, – заметил Выжлец.

– А он ничего и не сказал, просто подал голос. То есть не знает, что отвечать, либо не может выразить нужную мысль. Другими словами, со Свином что-то случилось, но Орев затрудняется объяснить что или подобрать подходящее слово. Скажи, Орев, он ранен?

– Р-ранен – нет.

– Уже хорошо. Надеюсь, он не упал, не провалился куда-нибудь?

– Нет… нет.

Чашу давным-давно пересохшего фонтана доверху наполняли полусгнившие палые листья, некогда белый камень сделался грязно-серым, изваяние Сциллы лишилось одной из рук.

– Скажи, Выжлец, люди ей до сих пор поклоняются?

Выжлец задумался.

– Кто как. Сам-то я не из набожных, а потому и внимания особого на это не обращаю, но, сдаётся мне, сейчас уже не как в прежние времена. Матушка Пижмы как-то раз говорила, что в жертву ей теперь приносят в основном уток.

– Ну а теофании?

– Боюсь, я не знаю такого слова.

– Девочка – пр-рийти, – объяснил Орев.

– Ну, Сцилла вам в Священных Окнах является?

– А, это… – Подстегнув осла, Выжлец потянул за собой и второго, шедшего в поводу. – Наверное, не как раньше. Авгуры говорят, будто является… к окну Великого Мантейона по два-три раза в год.

– Правду сказать, раньше дела обстояли совсем не так. За всё время, пока я рос, нам не являлся вообще ни один из богов. Только перед самым отлётом на Синий и удостоились.

– Надо же… не знал, – протянул Выжлец.

– Так вот, что я хотел…

– Человек… идти, – перебил его Орев. – Человек Свин.

– Прекрасно, – обрадовался он и поднял повыше фонарь. – Свин? С тобой всё в порядке?

– Хо! Точно так.

– А то мы уже заволновались…

С этим он поспешил вперёд. Вскоре неяркий, дрожащий луч фонаря выхватил из мрака великана в испачканных чёрных брюках и не менее грязной серой рубашке. Огромный меч его обстукивал, ощупывал широкий дверной проём парадного входа в особняк Крови: очевидно, Свин готовился выйти наружу.

– Мы собираемся остановиться здесь. Уверен, внутри есть очаги: раньше уж точно имелись.

– Так точно, браток.

Он оглянулся на Выжлеца.

– Тебе наша помощь с ослами потребуется?

– Нет, – откликнулся Выжлец, – лучше огонь разожгите!

– Хорошо! Там… Свин, фонарь я сейчас погашу. Выжлец советует не жечь понапрасну свечку и, разумеется, прав. Тем более что ни дров, ни хвороста я здесь не вижу, а всю мебель, надо полагать, давным-давно растащили либо сожгли.

– Так точно.

– Бедняжка, – пробормотал Орев.

– А посему не проводишь ли ты меня на задний двор, не поможешь ли в поисках хвороста? Насколько я помню, там над стеной нависали деревья, и сухие упавшие ветки найдутся наверняка.

Громадная ладонь Свина отыскала его плечо, и он, хотя Свин не ответил ни слова, покорно последовал за товарищем.

– Здесь у них были сараи для пневмоглиссеров Крови, а ещё загон, где держали рогатых кошек. Приглядывал за ними талос – тот самый, убитый Шёлком в подземельях… другие, которых, штурмуя виллу, прикончили мы, по-моему, принадлежали Аюнтамьенто. И ещё на задах имелись садки для кроликов, хотя я не помню, видел ли их сам…

– «Видел»? – Пальцы Свина стиснули плечо крепче. – Ты сказал «видел», браток?

Орев, наполовину развернув крылья, беспокойно заёрзал на хозяйском плече.

– Остер-регись!

– Да, Свин, так я и сказал.

– Мы ж с тобой в дружбе, а?

– Разумеется, Свин, я тебе друг. Надеюсь, и ты мне тоже.

– Тогда расскажи, браток, кой о чём. Расскажи, что видишь.

– Сию минуту? Вовсе ничего. Вокруг темнота беспросветная.

– Ты сказал: фонарь-де погашу, и погасил. Свин слышал. Слышал: открыл ты его, дунул и снова закрыл.

– Совершенно верно. Хочешь, могу снова зажечь, чтоб оглядеться и поискать хвороста.

– А солнца, браток? Солнца-то не видать?

– Нет, не видать. Ни проблеска.

Рука, стискивавшая плечо, сжалась сильнее прежнего.

– А с твердью небесной там что? Там света тож не видать?

– Нет… хотя постой-ка…

Подняв голову, он оглядел небосвод.

– В одном месте крохотная красная точка. Наверное, город горит, хотя нам пожар кажется всего-навсего искоркой. Слышал я от кого-то, будто города там горят, что ни день.

– А как насчёт дома, браток? Ты туда, внутрь, ходил?

– Нет, ещё не ходил. Хотя, конечно же, собирался.

– Стал-быть, и не знаешь, есть ли там свет… а?

Голос Свина заметно дрогнул.

– Я… пожалуй, я склонен в сём усомниться. Парадный вход тёмен, и в окнах мы… и в окнах я света не видел. Выжлеца не спрашивал, однако твёрдо уверен: заметив огонёк, Выжлец непременно упомянул бы о нём.

– А ты, Горев, что скажешь? Ты ж внутри со мной был.

– Птичка – идти, – сдержанно подтвердил Орев.

– Ну, а твои-то гляделки и в темноте видят, а? Лучше любых человеческих, вот слово-лилия, Горев! Погляди-ка опять вокруг, ладно? По дружбе ещё разок погляди?

– Птичка – смотр-реть.

– Да не боись, чего бояться-то? Что видишь?

– Свин. Шёлк.

– Ага, ага. А рядом с нами что?

– Стена. Большая. Дом. Большой.

– А как насчёт женщин, Горев? Бабёнки какой-нибудь, подглядывающей да подслушивающей, поблизости не видать?

– Девочка – нет.

– Ну мало ли… из окна, мож-быть, смотрит?

– Нет… нет. Видеть – нет.

Донёсшееся из темноты кряхтение завершилось глухим ударом: колено Свина опустилось в жёсткую сухую траву.

– Поможешь, браток? Ты ж моим другом назвался… поможешь мне, а?

– Конечно, Свин. Конечно же помогу.

Судя по изменившемуся наклону руки, Свин опустился перед ним на колени. Протянув вперёд руку, он нащупал другую его ладонь, густо поросшую волосом, величиной с добрый окорок, сжимавшую рукоять огромного меча.

– Помогу всем, чем сумею. И думаю, ты ни минуты в этом не сомневался.

– Помнишь, браток, как ты мою личность ощупывал?

– Разумеется.

– Хотел доказать те, что у Свина гляделок нет. Тряпкой повяжешь – кое-кто, случается, думает, будто Свин притворяется. Хотел, чтоб ты сам убедился…

– Понимаю.

– Тогда-то у тя фонаря не было, зато теперь есть. Зажжёшь, браток, а? Зажжёшь на секундочку?

– Конечно. Правду сказать, темнота мне самому уже – как кость в горле. Сейчас, подожди только.

Открыв фонарь, он вновь извлёк из кармана огненный поршень. Вспыхнувший трут брызнул изжелта-белыми искрами ярче факелов уличного жонглера, и свеча занялась масляно-жёлтым пламенем.

Исчезнувшая с квадратного, обрамлённого бородой лица Свина тряпка обнажила пару тёмных, далеко отстоявших одна от другой дыр, взиравших в никуда, точно пустые глазницы черепа.

– Ну что, браток, видишь их? Видишь гляделки мои… где они были?

– Да, Свин, – с изрядным трудом отвечал он. – Да, вижу.

– Нету больше, а? Вырезаны?

Он, опустив фонарь, отвёл взгляд.

– Да, так и есть. Вырезаны.

– Грязь в них со временем копится… тряпку на палец наматываю, чищу…

– Человек – плакать, – сообщил Орев, и он вновь повернулся к Свину.

Действительно, по щекам Свина, вдоль широкого носа, струилась влага.

– Давай я почищу, если ты об этом. Чистой тряпицей, и промою чистой водой.

– Пошёл внутрь, – едва слышно забормотал Свин. – В дом пошёл, поглядеть, что там найти можно… и вижу… вижу: она.

На этом Свин умолк, а он, вновь отворив небольшой чёрный фонарь, задул свечку, хотя сам не сумел бы объяснить отчего.

– Опять темно тут, браток?

Жуткое веселье в голосе Свина казалось мучительнее любых слёз.

– Да, Свин, – подтвердил он, – опять темно.

– А ты, браток, про неё спрашивать не желаешь…

– Говор-рить – нет, – посоветовал Орев.

Предостережению Орева он не внял.

– По-моему, не время сейчас для назойливого любопытства.

– То есть плевать тебе, браток?

– Вовсе нет, Свин. Наоборот. Однако не время сейчас, понимаешь? Выжлец разгружает ослов и рассчитывает, что мы найдём дров или хвороста для костра. Идём, поищем хвороста. Обещали же.

Позднее, стоило всем троим расположиться у скромного костерка, разведённого в огромном камине, украшавшем собою селларию Крови, Выжлец вдруг спохватился:

– Пойду-ка взгляну, как там ослы: не отвязались ли? Ни единого ещё в тёмный день не терял, и впредь потерять не желаю, – пояснил он, поднимаясь на ноги. – Принести вам чего-нибудь?

– По-моему, у нас всего вдоволь.

Едва Выжлец удалился, Свин зашептал:

– Ну чо, браток? Сейчас о ней хошь послушать?

Он отрицательно покачал головой.

– Подожди, пусть Выжлец вернётся.

– Хошь, чтоб и он послушал? Свин-то думал, нет.

– Хочу, разумеется. Выжлец прекрасно знает и эти края, и людей, здесь живущих. Вот тебе, Свин, доводилось здесь раньше бывать?

– Свину-то? Не-е, Свину – нет!

– Ну а мне доводилось, только давно, многие годы назад. И я наверняка многое позабыл, хотя пока так не думаю. Многое позабыл, а ещё большее со временем исказилось в памяти, и даже то, что я помню точно, успело изрядно устареть. Мне хотелось, поговорив с тобою наедине, выяснить, что не даёт тебе покоя. Теперь я это знаю и крайне обеспокоен тем же сам… и очень хочу послушать, что обо всём этом скажет Выжлец.

Свин не ответил ни слова.

– Конечно, – не дождавшись ответа, добавил он, – я вовсе не ожидаю от Выжлеца объяснений, каким образом человек без глаз обретает способность видеть, однако он может рассказать нечто стоящее о том, что видел сам.

– Человек… идти, – известил их Орев. – Идти… обр-ратно.

– Насколько я понимаю, твои ослы, Выжлец, не разбрелись кто куда? В противном случае ты не вернулся бы так скоро.

Выжлец, улыбнувшись, уселся на прежнее место.

– Нет, с ослами всё замечательно. Боюсь, я чересчур беспокоюсь о них, и наверняка ещё не раз навещу их за ночь. Вам это всё, наверное, покажется глупостью…

– Забота о собственном скоте? Разумеется, нет: что ж в этом глупого? Однако, Выжлец, Свин поведал мне нечто экстраординарное, и я хотел бы, чтоб ты тоже послушал его рассказ.

– Так рассказывайте, а я, если что, помогу, чем сумею.

– В чём я ни секунды не сомневался. Как только мы прибыли сюда, Свин вошёл в этот дом один. Пускаться в долгие рассуждения о том, сколь тут было темно, либо вспоминать, что ни фонаря, ни факела у Свина не имелось, надобности, думаю, нет.

Выжлец сдержанно кивнул в знак согласия.

– Вдобавок Свин, как ни прискорбно напоминать о сём, слеп. Слеп, и хотя я ни минуты не сомневался в его слепоте, настоял, чтобы я в ней удостоверился. Если у тебя есть сомнения, не сомневаюсь, Свин позволит убедиться во всём и тебе.

– Не надо, я тебе на слово верю, – объявил Выжлец, – вот только никак не пойму, к чему ты клонишь.

– Человек – видеть, – коротко объяснил Орев.

– Именно! Войдя в дом, он увидел здесь женщину, верно, Свин?

– Точно так.

– Теперь тебе, Выжлец, известно всё, что знаю я сам. С этого и начнём. Итак, Свин, вошёл ты в дом. Вокруг темнота. Не просто темнота обычной ночи, нередко позволяющая разглядеть нечто крупное, включая сюда и людей, но непроглядная мгла. В комнатах, в недрах полуразрушенной виллы – ни огонька. Каким же образом ты сумел разглядеть её?

Свин покачал головой.

– Откуда ж мне знать-то?

– Не держала ли она в руках лампы или, к примеру, свечи?

– Кабы и держала, Свин ничего бы такого не разглядел, понимаешь? – неторопливо, рассудительно заговорил Свин и вытянул вперёд руки. – Вот он, огонь, так? Старик Свин его чувствует. Чувствует, как от него жаром пышет. А видеть его Свин может? Не может Свин, нет.

– Хорошо. Ну а не видел ли ты чего-нибудь ещё, кроме той женщины? К примеру, пола, на котором она стояла, или стены за её спиной?

– Нет, браток, ничо такого не помню.

– А может, это из знакомых кто-то была? – спросил Выжлец. – Например, Пижма или одна из женщин, с которыми ты встречался в пути?

Повернув к нему голову, Свин ошибся по меньшей мере градусов на десять.

– А Свин узнал бы их, кабы увидел?

– Наверное, нет, не узнал бы, – согласился Выжлец, задумчиво ущипнув собственный подбородок.

– Человек – говор-рить! – поторопил его Орев.

– Ладно, будь по-твоему. Помните, я предупреждал, что тут призраки водятся? То есть Свин к тому времени, кажется, вперёд ушёл, а вот тебя, Бивень, я предупреждал точно.

– Имея в виду призрак женщины?

– Ну да! Хочешь, всю эту историю расскажу? Только имей в виду: история из тех, какими детишки постарше пугают маленьких.

– Лично я послушаю с удовольствием. А ты, Свин, что скажешь?

– Хо! Точно так!

– Ладно, слушайте. Много лет тому назад жил здесь богач, богатей из богатеев, и была у того богатея дочь, безобразная с виду – просто на диво. До такой степени, что в жены её брать никто не хотел. Задавал богатей балы, закатывал званые ужины, созывая к себе всех неженатых юношей города, однако мужа для дочери среди них не находилось никак. И вот однажды явилась к нему на порог ведунья с ног до головы в чёрном. Богатей накормил её, дал ей целую карточку и попросил совета: как же быть, что же делать с безобразием дочери? А ведьма и говорит ему: держи дочь взаперти, и чтоб никто, кроме тебя самого, её не видел… Что с тобой, Бивень?

– Ничего страшного… просто мне только что – в тысячный раз! – сделалось очевидно, какой же я идиот. Будь добр, рассказывай дальше. Чем же всё это кончилось?

– Как пожелаешь.

Подняв бутылку, из которой отхлёбывал, Выжлец обнаружил, что вина в ней до сих пор куда больше половины, и вновь припал губами к горлышку.

– Словом, присоветовала ему ведунья держать дочь взаперти и никому не показывать, пока все не забудут, как она безобразна. Так богатей и сделал. Запер дочь в тёмной, совершенно пустой комнате с голыми стенами, ставни ни днём ни ночью не открывал и даже еду ей носил сам, чтобы никто её не увидел, и вскоре о ней вправду все позабыли. Все, кроме авгура, когда-то совершившего над нею обряд имянаречения. Как её звали, не знаю, хотя тот авгур, не сомневаюсь, знал…

– Звали её Мукор.

Выжлец в изумлении поднял брови.

– Прошу прощения, я вовсе не собирался перебивать тебя. Продолжай, мне хотелось бы дослушать рассказ до конца.

– Так вот, тот авгур порой приходил в дом богатея и спрашивал о ней. А богатей всякий раз изобретал какую-нибудь отговорку: дескать, дочери нездоровится или, скажем, её сейчас дома нет. В скором времени авгур заподозрил неладное. Был у него топорик такой, небольшой, и вот как-то ночью явился он с этим топориком сюда, к богатею, взломал ставень и начал время от времени выпускать безобразную дочь богатея на волю. Выпустит, а она ходит из дома в дом, просит хозяев приютить её, однако никто её, такую безобразную, к себе не пускал, и тогда принялась дочь богатея чинить над людьми всякое озорство: кому тарелку с ужином в лицо швырнёт, кого заставит себя самого кулаком по носу стукнуть и так далее.

Сделав паузу, Выжлец глотнул вина.

– Но вот кто-то из богов велел авгуру уходить, и он ушёл, а с отцом-богатеем покончила генералиссима Мята. Некому стало выпускать безобразную дочь на волю и носить ей еду, и спустя недолгое время умерла она с голоду у себя в комнате, под замком. Однако её призрак до сих пор обитает здесь, в доме, то по стене, то по крыше разгуливает, а случается, останавливает прохожих и проезжих. Если выйдет тебе навстречу, а ты обойдёшься с нею учтиво, предскажет будущее и удачу в делах наворожит, но если хоть намекнёшь на её безобразие, проклянёт тебя так, что умрёшь не далее чем через год.

Орев зааплодировал, шумно захлопав крыльями.

– Р-рассказ… Хор-рошо!

– Вот и всё, – улыбнувшись, подытожил Выжлец. – Всё, что я знаю… да, и ещё: у нас, в Тупике, есть семейство, утверждающее, будто у них хранится топорик, вроде как оставленный в доме богатея тем авгуром. Топорик этот я видел сам. По-моему, ничего особенного – просто старый топорик безо всякой волшебной силы… а ты, Бивень, похоже, о чём-то крепко задумался?

– Так и есть, – кивнув, подтвердил он, – поскольку рассказ твой подразумевает, что Шёлк покинул Вирон… и сейчас то ли на Синем, то ли на Зелёном, если до сих пор не погиб. Патера Шёлк и был тем авгуром, что отворил топориком ставни на окне Мукор, а стало быть, вне всяких сомнений, и авгуром из твоей сказки. Мудрая ведьма в чёрных одеждах, по-моему, навеяна чьими-то смутными, путаными воспоминаниями о майтере Розе, но авгур – не кто иной, как патера Шёлк. Вне, повторюсь, каких-либо сомнений.

Ненадолго умолкнув, он повернулся к Свину.

– Понимаешь, никто – никто, включая меня самого – не задавался вопросом, что сталось с другими, жившими здесь, а зря. Зря. С Кровью покончил Шёлк, Мускуса лишила жизни Эхидна, Гиацинт стала женой Шёлка, а Шёлк заботился о Мукор, пока Мукор с бабушкой не улетели на Синий. Доктор Журавль – едва не забыл о нём, а напрасно – погиб, по ошибке застреленный стражниками. Многие другие, особенно из охраны Крови, не сомневаюсь, пали в сражении за свободу Шёлка и других пленников, удерживаемых в этом доме Аюнтамьенто… но какова же дальнейшая судьба ещё двух, а может, даже трёх дюжин человек – поваров, горничных, лакеев, продажных девиц?

– Они бы что, браток, объяснили нам, как слепошарому удалось разглядеть какую-то бабу? – проворчал Свин, не отвернув безглазого лица от огня.

– Нет, Свин. Конечно же нет. Однако они могли бы поведать мне кое о чём столь же важном, но едва мною не позабытом – о том, что подлинная история, подлинные события в действительности не имеют конца. Садясь писать несколько страничек о том же Крови, мы с Крапивой решили, что история Крови и этой громадной виллы на сём завершилась окончательно и бесповоротно. Кровь убит, вилла разграблена – осталось всего-то-навсего изложить на бумаге услышанное от Шёлка с Гиацинт и старого мастера-змеедела, сотворившего тот громадный воздушный змей… Кстати, он, мастер, улетел с нами на Синий и не позволил назвать его в книге по имени, хотя многое, очень многое рассказал о Мускусе и его птицах. Нам с Крапивой и в голову не приходило, что Кровь, и его дочь, и эта вилла продолжат жизнь в преданиях, но, очевидно, так и произошло!

– То есть ты, браток, целую книгу написал самолично?

– Да, только писали её мы с женой, вместе. Позволь, Выжлец, и мне вина глотнуть?

– Ясное дело. Держи. Только ты ж говорил, что не будешь.

– Говорил…

Вздохнув, он протёр горлышко бутылки и поднёс его к губам.

– Из-за меня, браток, да?

– Да. Ты ведь не пьёшь с тех пор, как потерял зрение… по крайней мере, именно так сообщил мне.

– В точности так. Пьющему без зрения никуда, не то как выпьешь – живо носом в канаву свалишься.

– Понимаю. Мы, Свин, с тобой гораздо ближе один к другому, чем любой из нас к Выжлецу, хотя они с Пижмой так замечательно приняли нас. Нельзя вино пить тебе, не стану и я… однако сейчас нам нужно на время расстаться, и, сказать правду, по-моему, пара глотков доброго вина, прихваченного в дорогу Выжлецем, может потребоваться, чтоб отгонять призраков. Держи, Выжлец. Благодарю тебя.

– Ты о призраке безобразной дочери? – принимая обратно бутылку, уточнил Выжлец.

– А как по мне, вовсе она и не безобразная, – нарочито, излишне громко возразил Свин.

– Шёлк – говор-рить!

– Нет, я пойду поискать саму Мукор – дочь богатея из твоего рассказа.

Опершись о посох, он поднялся с пола.

– Фонарь, пожалуй, оставлю вам, здесь. Свечи, как ты сказал, нынче дороги, и то их ещё поди поищи, а чтоб разглядеть её, фонарь мне, полагаю, нужен не более, чем Свину – глаза. Подумать только… мне ведь и в голову не приходило задаться вопросом, каким образом Шёлк видел Мукор, являвшуюся к нему не в вещном, осязаемом образе…

Свин тоже поднялся на ноги.

– С тобой пойду, браток.

– Я… нет, извини, но этим я предпочёл бы заняться в одиночку.

– Вслепую ж пойдёшь, браток. Вслепую, как Свин. Горев – он те, конечно, кой-что подскажет, но лучше б с тобой шёл человек привычный. И, слышь, браток…

– Что, Свин?

– Милая она девчонка, браток. Милая – просто страсть. Мне, старику Свину, прям-таки красавицей показалась. Ты, браток, мужик умный…

Он отрицательно покачал головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит.

– Зря ты так думаешь, Свин. Зря.

– Не-е, точно те говорю. Росточком, понимаешь, по пояс мне, костлява на удивление, но для меня – милей нету… смекаешь, браток, почему?

– Да. Думаю, да. Потому что тебе удалось увидеть её: ведь ты вот уже сколько лет не видел ничего… никого.

– В яблочко, браток, в яблочко. А ты с ней, стал-быть, знаком?

– Так и есть, Свин. Я… да, понимаю, хотя для тебя это мало что значит, но я помогал кормить её и приглядывать за ней, когда оба мы жили в Вироне, во Дворце Кальда.

С этим он повернулся к Выжлецу.

– Тебя не удивляет, что мне довелось провести пару дней во Дворце Кальда?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Там-то мы, я и Крапива, и познакомились с Мукор – с женщиной, которую ты называл безобразной дочерью богатея. Много позже она подарила мне ручного гуса. Сейчас мне хотелось бы показать ей, что я стараюсь отплатить ей добром за добро, разыскивая новые глаза для её бабушки, а после спросить, где найти Шёлка.

– То есть её призраку вы оба, и тот и другой, доверяете, – пробормотал Выжлец.

– Вполне. Вот только призраки тут ни при чём: сколь мне известно, она жива и уж точно не умирала от голода здесь, в этом доме.

– Ладно, браток, не хошь, чтобы Свин с тобой…

– Да… пожалуй, да. Останься здесь.