Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

П. Р.: Вы о миростроительстве?

Дж. В.: Если угодно, да, о миростроительстве, но миростроительство слишком просто спутать с созиданием планет – то есть с вопросом, какой станет планета. Пригодна ли она для жизни, если её притяжение на десять процентов сильнее нашего? Как на сей мир повлияет оледенение? И так далее и так далее в том же духе. Область, конечно, весьма интересная, но в действительности совершенно другая. С этим необходимо досконально разобраться, если пишешь об иных, не наших мирах, но самое ужасное в том, что мы зачастую допускаем грубейшие ошибки, принимаясь писать о мире, в котором живём. Встречаются даже люди, не сознающие, что продолжительность светового дня – нашего, земного светового дня – равна двенадцати часам далеко не всегда. То есть, если живёшь на экваторе, всё в порядке, поскольку там световой день продолжается примерно по двенадцать часов круглый год. Однако, чем выше поднимаешься к полярным широтам, тем менее это верно: на севере Аляски солнце вообще не восходит зимой и не заходит летом.

П. Р.: Полагаю, ещё одна из основных забот – описание характеров?

Дж. В.: Характеры – один из краеугольных камней, без них никуда. Описывать их несложно, что я и объяснил в «Кратком до неприличия руководстве по сотворению запоминающихся образов от добродушного, лысеющего дядюшки Джина», однако ими зачастую пренебрегают вообще. Между тем, если работа делается легко, это ещё не значит, что она сделает себя сама. Характерами нужно заниматься особо. А не займёшься – упустишь значительную часть истории, которую собираешься рассказать. В синопсисах рассказов описания характеров принято опускать, отчего чтение синопсиса, краткого изложения, приносит куда меньше удовольствия, чем чтение собственно произведения. Характеры – значительная часть любой работы, поскольку речь тут не только о человеческих характерах, но и о характерах животных, домов, ландшафта и всего прочего.

К примеру, я могу написать рассказ, в первой части которого герои управляют одним космическим кораблем, а во второй части – другим. Оба космических корабля окажутся совершенно разными. А если представить себе матросов, вернувшихся из плавания, получивших расчёт, уволившихся с одного корабля и нанявшихся на другой, эти корабли тоже окажутся разными. Другой капитан, и корабль совсем другой. Этот корабль слушается руля хорошо, а тот – не особенно… Я из подобных вещей выколачиваю всё, что могу, всё досуха выжать стараюсь, поскольку считаю их весьма важными и ищу, ищу новые способы описать их индивидуальность. Корабль, в подлинном смысле этого слова – предмет неживой, неспособный разговаривать с персонажами, однако же наделён собственным характером. А Одиссей, переплывая с острова на остров, обнаруживает, что каждый из них изрядно отличается от прочих.

П. Р.: Да, в том и беда львиной доли научной фантастики. Стандартные миры, совершенно одинаковые, куда бы герой ни отправился.

Дж. В.: Вот именно! Чем мне всерьёз досаждает наша научная фантастика – и сам я в сём смысле, вполне вероятно, тоже не без греха, – так это мирами, где по всему свету всё одинаково. Куда в этих мирах ни пойди, куда ни взгляни, везде обнаружишь одних и тех же людей, живущих в обществах одного и того же типа, имеющих дело с одной и той же флорой и фауной, и даже с погодой, но это же так далеко от достоверности!

П. Р.: Что вы превосходно демонстрируете, например, в «Книге Нового Солнца».

Дж. В.: Хотелось бы надеяться.

П. Р.: Как вы думаете, вот эта скрупулёзная работа над характерами и над стилем вообще и есть причина тому, что вас называют «писателем для писателей»? Считаете ли вы себя таковым? Если да, до какой степени?

Дж. В.: Ну что ж, писатель для писателей – это тот, кого другие писатели читают со всем возможным вниманием, однако широкие читательские круги особым вниманием не балуют… Да, очевидно, в какой-то мере это до сих пор так.

П. Р.: Каким же писателем вы считаете себя сам? Писателем для писателей или писателем для читателей? В «Солнце “Гелиоскопа”» из «Замка Выдры» [на данный момент перепечатанного в «Замке дней»] читатели названы публикой искушённой, а писатели их рабами. Действительно ли вы так и думаете?

Дж. В.: Разумеется. Я всякий раз, всякий раз стараюсь писать для читателя и только для читателя. Кто есть писатели? Потомки Гомера, слепца, бродившего из одного богатого дома в другой и рассказывавшего истории собственного сочинения. Излагал он их античным греческим стихом, гекзаметром, поскольку так они, прежде всего, лучше запоминаются, да и слушателям это нравилось. Удастся развлечь хозяев, вечером у него будет хлеб и похлёбка. Не удастся – скорее всего, вышибут пинком за ворота. Все мы – его дети. Допустим, напишу я книгу, а «Tor» или ещё кто-нибудь её напечатает, но если книгу не станут покупать, нам конец.

По-моему, одну из величайших ошибок люди совершают, стараясь писать для кого-либо, кроме читателя: для самих себя, для редакторов (обычно с редакторами они настолько, чтобы писать для данного человека, не знакомы, но это их не останавливает), для собственных матерей и тому подобное. Такой подход в корне неверен. Писать, хочешь не хочешь, следует для читателя. Я думаю, в таком случае шансы достичь, чего хочешь достичь, гораздо выше.

Отсюда, кстати заметить, и трудности с работой над книгами для детей: лишние, совершенно не нужные преграды, не позволяющие автору обращаться непосредственно к детям. Тут автору приходится писать и для работника детской библиотеки, и для родителей – ведь книгу в итоге приобретают они, и так далее и тому подобное. Поневоле проникаешься желанием, изничтожив всех этих посредников, обращаться прямо к ребёнку, примерно как Льюис Кэрролл, писавший исключительно для Алисы Лидделл. Он начал работу над сказкой, полагая, что просто прочтёт её Алисе Лидделл, своей маленькой подруге. Так следовало бы поступать и нам, но, увы, система книгоиздания не позволяет.

П. Р.: Недавно я слышал от кого-то, что ваша книга «Дьявол в лесу» может оказывать «нежелательное воздействие» на детей. Что думаете об этом вы сами?

Дж. В.: Ну это смотря у кого какие желания… Я, разумеется, был бы рад, если бы эту книгу прочли все – и дети, и взрослые, поскольку оказывать нежелательного воздействия на детей вовсе не замышлял.

П. Р.: Хорошо, шутки в сторону. Я думаю, обозреватель имел в виду, что детям опасно читать эту книгу, поскольку отрицательный персонаж, Уот, в ряде эпизодов изображён довольно-таки симпатичным.

Дж. В.: В этом-то и вся его опасность! В этом и заключена основная опасность всех Уотов на свете. Будь иначе, будь скверна, выражаясь по старинке, неизменно чудовищна, вреда она не причинит почти никакого. Вся штука в том, что она зачастую весьма симпатична. Господи ты Боже, да взять хоть величайший тому пример, «Остров сокровищ»! Долговязый Джон Сильвер симпатичен читателю. Да, он пират, грабитель, головорез, но читателю симпатичен, и Джиму Хокинсу симпатичен тоже. Именно с этим приходится иметь дело нам всем, не исключая детей: вот, например, как знать, не выведет ли тебя новый дружок матери, на вид человек симпатичный, со всех сторон восхитительный, на дорожку, которая года через два-три приведёт тебя за решётку? Подобные вещи случаются сплошь и рядом.

П. Р.: На мой взгляд, это замечание относительно «Дьявола в лесу» порождено тем, что ваша книга отнюдь не проста, не наивна, в чём я и вижу одно из величайших её достоинств. Слишком многие современные детские книги наивны до неприличия. Разница между добром и злом в них очевидна сразу.

Дж. В.: Именно так мне постоянно велит писать мой редактор: «Вот эти типы в белых шляпах, вон те – в чёрных». Чтоб сразу было видно, что американцы с англичанами безусловно добры, а нацисты безусловно злы. Однако с такой ситуацией разобраться вовсе не сложно. Зная, что те люди, с другой стороны, запихивали детишек в газовые камеры, раздумывать особенно не о чем.

Однако проблема, с которой почти все мы сталкиваемся в жизни, вот какова: людей всецело добрых на свете нет, как и людей в полной мере злых, а некоторые из худших злодеев весьма симпатичны с виду. Приходится глядеть не только на их слова, но и на их поступки. Глядеть сквозь ширму внешности и чётко осознавать, что за ней кроется. Возможно, какая-нибудь змейка на вид и прелестна, но если взять её в руки, ужалит, после чего рука как минимум распухнет и почернеет. Пускай змея красива, словно боливийские аметрины, но вся эта красота – плод эволюции, необходимый для того, чтобы другие животные не принимали её за безобидную тварь и оставили в покое. Человеку путать её с созданиями безобидными также лучше не стоит.

П. Р.: И это заставляет вспомнить об одном из лучших советов, данных вами начинающим писателям, гласящем, что злые персонажи непременно должны считать самих себя людьми добрыми, порядочными и достойными.

Дж. В.: Разумеется, поскольку так оно и есть в действительности. Злодеи вовсе не считают самих себя злыми. У Мильтона кто-то сказал: «Отныне зло моим пусть будет благом». Живые, настоящие люди так не говорят. Настоящие люди скажут: «Он сам напросился. Мне ничего другого не оставалось».

П. Р.: И тут мы вновь возвращаемся к оправданию зла необходимостью.

Дж. В.: Ну разумеется, разумеется! Подобным в той или иной мере грешим мы все. Ангелы и демоны – случаи идеальные, а люди настоящие, живые, все до единого располагаются на том или ином отрезке кривой.

П. Р.: Именно таковы по природе, так сказать, ангелы из «Урд Нового Солнца» – то есть иерограмматы. Они ведь вовсе не просто добрые ангелы, невзирая на внешность.

Дж. В.: Да, уж конечно, не просто добрые ангелы! Если сам ты не всецело добр и не всецело чист (а кто из нас без греха?), иметь дело с ангелом крайне опасно, поскольку он-то безгрешен.

П. Р.: Не приводит ли вас в уныние многочисленность читателей, покупающих опримитивленные, скучные, не требующие умственных усилий книги?

Дж. В.: Нет, унывать я даже не думаю. Скверные книги читают многие. Хотелось бы, конечно, чтоб скверных книг стало поменьше, включая сюда и мои собственные, однако, как правило, чем больше люди читают, тем лучше становится их вкус. Правда, я, Господь свидетель, навидался и исключений из этого правила. Некоторые, начав с чтения разного хлама, искренне его любят и читают всё тот же хлам даже спустя сорок лет. По счастью, таких не много. Обычно читатели склонны стремиться к чему-то лучшему, и поэтому нам не обойтись без историй простых, историй для тех, кто действительно не в состоянии понять, что, собственно, происходит, если хорошие парни все поголовно не носят белых шляп, а все поголовно негодяи – чёрных.

Мне лично хочется написать «Трёх поросят» с точки зрения волка. Что-нибудь в этом роде. Автор изначальной сказки безоговорочно держал сторону поросят. Ну а волк, разумеется, на стороне волков и их потомства, и посему скажет: «Кто-то же съест этих поросят – так отчего бы не я?»

П. Р.: И вновь у вас «злой» персонаж, оправдывающий собственные поступки.

Дж. В.: Но он же вовсе не зол, не так ли?

П. Р.: Нет.

Дж. В.: Или всё-таки зол?

П. Р.: Н-ну…

Дж. В.: Вот-вот.

П. Р.: Хорошо, допустим, волк попросту следует повелениям инстинктов. Однако соль сказок в том, что многие из встречающихся в них зверей очеловечены и, становясь антропоморфными, начинают делиться на добрых и злых.

Дж. В.: Вот именно. Что довольно-таки нечестно в отношении тех, кого мы обычно относим к злым.

П. Р.: В «Солнце “Гелиоскопа”» вы обращаетесь к образованным, культурным читателям. Каким вы видите читателя данного типа? Сможете ли его описать?

Дж. В.: О, сложно сказать, крайне сложно. Пожалуй, тут главное – утончённость мышления. А может быть, вы таким же манером описали бы возделанный, ухоженный сад, будь этот сад в какой-то мере способен хотя бы самостоятельно избавляться от сорняков. Скорее всего, такой читатель получил неплохое образование, продолжает улучшать литературный вкус, самостоятельно, исходя из собственных литературных предпочтений, оценивает произведения, рекомендованные окружающими.

П. Р.: Для таких читателей вы и пишете?

Дж. В.: По крайней мере, стараюсь. Я вполне сознаю, что чтение – занятие не публичное. Читают меня, смею надеяться, тысячи тысяч – правду сказать, надеялся я на миллионы, только до миллионов не дотянул, однако прекрасно знаю: каждый из этих читателей будет читать меня в покойном уединении.

П. Р.: Помнится, вы говорили, что многие из читателей на вас всерьёз сердятся.

Дж. В.: О, ещё как!

П. Р.: По каким же причинам?

Дж. В.: О, по самым разным! Больше всего мне до сих пор нравится маленький мальчик, негодовавший из-за меча «Терминус Эст», сломанного в «Мече ликтора». Казалось бы, маленький мальчик не станет читать книг подобного рода, но он оказался изрядно смышлёным, развитым мальчуганом. Писал: «Такой меч замечательный, зачем вам понадобилось его ломать?»

Схожую отповедь я получил от одного химика с Филиппин, ужасно, в самом деле ужасно огорчённого смертью Шилдса в финале «Каслвью», ставшей для него сильнейшим эмоциональным ударом. Он тоже изрядно негодовал и скорбел. Словно потерял друга. Он вправду весьма, весьма сроднился с Уиллом Шилдсом, а в конце Уиллу Шилдсу пришлось биться с Доктором, в действительности оказавшимся своего рода вервольфом, и в бою Шилдс погиб. Погиб, а человек этот огорчился до глубины души. Случается и такое.

Ещё один человек, издававший весьма влиятельный фэнзин, посвящённый рецензиям и обзорам, во всех обзорах моих произведений ругал меня на все корки. Если по сути, ненавистным в моём творчестве для него оказалось отличие от других произведений, от всего, что привык читать он. Это-то обстоятельство его и возмущало, причём возмущало всерьёз. Я написал ему нечто вроде: «На свете есть тысячи книг того самого сорта, который вам требуется – простых, незамысловатых, линейных в сюжетном смысле историй из тех, которые столько раз служили вам предметом исследования. Полки каждого книжного магазина в мире стонут, ломятся под тяжестью подобных книг. Их тонны и тонны. Отчего всё вокруг непременно должно соответствовать этому шаблону?» Он, разумеется, объясниться не пожелал, но со временем мне сделалось ясно: пока на свете существует хоть одна книга, выбивающаяся из общего ряда, он чувствует в ней угрозу. Знает: не все книги привычны, знакомы и утешительны. Есть также эти странные псевдокниги – а ну как выпрыгнут из-за угла, как укусят, как принудят задуматься о вещах, даже в голову доселе не приходивших, пожалеть о возможностях, упущенных тридцать лет тому назад, или ещё о чём-нибудь этаком! Не на шутку встревоженный сим обстоятельством, он негодовал, злился на меня, осмелившегося писать подобное.

П. Р.: Странно… казалось бы, что можно иметь против романов, бросающих вызов как общепринятым нормам, так и читателю?

Дж. В.: Для меня это в то время тоже оказалось весьма неожиданным, однако я убедился: случается и такое, и объяснять людям, что так делать, так мыслить не стоит, бессмысленно. Не подействует. Ни поступки, ни мнения их не изменятся ни на йоту.

П. Р.: Помнится, в одном обзоре «Каслвью» писалось, что обозревательнице поневоле пришлось прерывать чтение, наводить справки по поводу каждой аллюзии, каждой отсылки в тексте, чтоб лучше его понимать… ну, этим, по-моему, время от времени приходится заниматься нам всем. Однако, проделав всё это и, несомненно, значительно расширив собственные познания о легендах и мифах Артурианы, она призналась, что почувствовала себя круглой дурой или обманутой, и вот этого я понять никак не могу. Книга ведь обучает или хотя бы подсказывает, что для лучшего её понимания необходимо расширять кругозор.

Дж. В.: Я не могу понять, с чего бы ей чувствовать себя обманутой. Зачастую обозреватель, столкнувшись с не понравившимся произведением, начинает барахтаться, искать опору, старается выяснить, в чём причина, что, по крайней мере, честно, или выдумывает причину для обвинений в адрес произведения сам, и это уже совершенно бесчестно. Лично я, сталкиваясь с явлениями такого рода – а происходят они довольно-таки регулярно, – возмущаюсь до глубины души.

Некоторое время тому назад в нашей стране подняли невообразимый шум вокруг тоненькой детской книжки о чёрном кролике и кролике белом – о замечательных во всех отношениях кроликах, по ходу дела ставших друзьями. Книжку заклеймили расистской, а подобные аргументы, сами понимаете, как нельзя лучше демонстрируют решимость остаться ею недовольными. А писать настолько хорошо, чтоб угодить тому, кто изначально настроен на недовольство, заранее настроен сказать: знаю, знаю, книга выйдет плохой, бесчестной, полной гадостью… настолько хорошо писать, по-моему, невозможно. Неважно, как хороша, как честна книга – подобной стены автору не прошибить ни за что.

П. Р.: Однако же некоторые из адресованных вам, так сказать, гневных писем, по-своему лестны, если читатель принимает так близко к сердцу гибель полюбившегося персонажа либо меча.

Дж. В.: Один человек то ли из Джорджии, то ли из Алабамы написал мне вот что: «Ваша “Сказка о мальчике по прозванию Лягушонок” [из “Меча ликтора”] содрана с Киплинга. Никто другой этого не заметил, но я сразу понял: с Киплинга содрано». Я отписал ему: от всего, дескать, сердца благодарю вас, рад, что вы сразу раскусили, в чём суть, а он в ответ: «Впредь так больше не делайте».

П. Р.: Синтез, лежащий в основе этой и многих других историй из «Книги Нового Солнца», переплетение различных элементов других сказок и мифов – во всём этом очень много от Борхеса. В эссе «Ранний Уэллс» Борхес предполагает, что ранние научно-фантастические романы Уэллса, подобно мифу о Тесее и легенде о Вечном Жиде, со временем, перестав отождествляться с автором, вольются в полноводную реку сказок и басен, на которые опираются, которые воссоздают вновь и вновь все вокруг. По-моему, эта идея весьма интересна и притом превосходно отражена в «Книге Нового Солнца».

Дж. В.: Кто-то когда-то сказал: величайшая честь для поэта – стать безымянным при жизни. Понимаете, если поэта постоянно цитируют, его произведения многим знакомы, все вокруг что-либо да слышали, но большинство знать не знает, кто это написал.

П. Р.: Что лично вы считаете самым важным из усвоенного о литературе на протяжении писательской карьеры?

Дж. В.: Во-первых и в главных: забудь о себе. Прежде всего – история, всё остальное пустяк. Многие, многие писатели только об одном и думают: как он, читатель, воспримет меня, писателя? Все эти мысли нужно вышвырнуть за окно. Вышвырнуть за окно все заботы о том, как воспримут произведение мужья, жёны, матери, дочери, братья, сёстры, друзья и так далее. Штука-то в чём: никому даже в голову не приходит, насколько сложно заставить их всех прочитать написанное. Так что об этом беспокоиться незачем.

Великие писатели боятся наскучить читателю. Писатели начинающие боятся читателя потрясти, и зря. Могу поручиться: Стивен Кинг или Клайв Баркер шокировать читателя не боятся ничуть. Назовите любого достойного автора, какого хотите – никто из них потрясти читателя не боится. Ещё нужно отгородиться надёжной бронёй от надменности издателей. Издатели склонны, во-первых, ставить самих себя неизмеримо выше писателей, а во-вторых, считать читателей недоумками. И то и другое неверно. Издатели – всего-навсего люди, в данный момент оказавшиеся на высоком посту. Наделённые властью, причём вовсе не в силу какого-то изначального превосходства над окружающими. Вы, как писатель, тоже наделены немалой властью, но никакого изначального превосходства нет и у вас. Не говоря уж о какой-либо гениальности. На свете немало людей образованных, умных в той же степени, что и вы, а может, и много умнее. Начинайте с позиций скромности – вот это дорого стоит. Вот только скромность не означает «в писатели я не гожусь». Скромность означает «пишу я настолько плохо, что должен работать как можно тщательнее, иначе в жизни ничего хорошего не напишу».

П. Р.: «Писатели наделены немалой властью»… в каком смысле?

Дж. В.: В смысле власти над письменным словом. Над тем, что мы читаем. Кто там сказал: великий писатель в стране – всё равно что второе правительство? Это, конечно, преувеличение. Гипербола. Однако зерно истины в этом есть, да ещё какое. Написанное писателями в некоторой степени определяет, что общество думает о жизни. В данный момент, в собственном настоящем, они бесцветны, как все вокруг, но в долгосрочной перспективе оказывают огромнейшее влияние на умы. Это меня и тревожит, недаром ведь сказано: «рука, качающая колыбель, правит миром». Конечно, писатели не в состоянии подтолкнуть правительство к объявлению кому-либо войны и так далее и тому подобное, но всё же ответственность на них лежит немалая.

П. Р.: Но ведь в некоторых издательствах наверняка работают или когда-то работали хорошие, знающие редакторы – вот, например, Дэймон Найт?

Дж. В.: Да, так и есть. Отправляя Дэймону Найту «Цок-цок», я разделил текст на две колонки, изобразив в обеих, как выглядит ситуация с точки зрения каждого из персонажей. Опубликовать рассказ в две колонки он возможности не имел и вернул мне рукопись, пометив места, где, на его взгляд, следовало, оставив отступ, дать слово землянину, а где – инопланетянину. Я убил целый вечер, перечитывая рассказ, стараясь улучшить работу Дэймона, и обнаружил, что не могу. Он всё, буквально всё сделал верно. Все отступы, все до единой смены повествователя оказались на своих местах. К концу того вечера я почувствовал, что многому научился, всего-навсего оценивая его труд и понимая, отчего каждая из правок верна, отчего отступ нужен именно здесь и отчего мои старания разбить текст иначе не дают нужного результата. Тут я и осознал, что, в определённом смысле, созрел. Что перерос период ученичества и сделался подмастерьем. Понимаете, в те времена я был не просто относительно малоизвестным писателем, а писателем, абсолютно никому не известным. Несколько позже Дэймон Найт, отвечая на моё письмо, заметил: «Вот уж не думал, что выращу вас из бобового зёрнышка», – поскольку я продолжал писать рассказы и отправлять их ему, и с течением времени они становились всё лучше.

П. Р.: Речь о рассказах для антологий «Orbit», в те времена составлявшихся Дэймоном Найтом?

Дж. В.: Да. «Orbit» – или, скорее, Дэймон Найт, принимавший все решения относительно «Orbit» – стала первым изданием, регулярно покупавшим и публиковавшим мои работы. Правда, то был не первый и даже не второй коммерческий успех. Вторым стал рассказ «Горы как мыши», купленный Фредериком Полом. Но те успехи оказались одноразовыми, а Дэймон Найт покупал около половины получаемых от меня рассказов, и в этом никакое другое издание сравниться с «Orbit», конечно же, не могло. Другие покупали что-либо от случая к случаю. Так редко, что и статистику вести невозможно: процентная доля слишком мала.

П. Р.: «Цок-цок» с самого начала показался мне произведением основополагающим. Там столько основных тем, появляющихся в более поздних произведениях, – и субъективность, и прочие особенности восприятия.

Дж. В.: Возможно. Вполне вероятно, так оно и есть. Инопланетный тролль под мостом, конечно же, не на шутку повредился умом. Он обладает удивительными способностями, он – рудимент дивной цивилизации, и при этом безумен. Последний из сородичей, он отказывается принимать мир как есть, отказывается признавать себя последним из собственной расы, а цивилизацию, построенную собственной расой, погибшей.

П. Р.: В таком случае «Цок-цок» – рассказ довольно ироничный, если вспомнить, как траки, то есть тролль, втолковывает рассказчику-человеку: ваша-де раса «лишена объективности восприятия». Однако сам траки тоже лишён объективности. Все три персонажа – и Гарт, и Карсон, и траки предлагают читателю весьма субъективные интерпретации происходящего.

Дж. В.: Да, да. Разумеется. Собственные недостатки мы всегда видим прекрасно, только не в себе, а в других. Именно это и происходит с траки.

П. Р.: Однако замечание траки, несмотря на его сумасшествие, в определённом смысле довольно-таки разумно. Он всего-навсего не замечает иронии положения.

Дж. В.: Да, да. Помните байку о человеке, которому пришлось остановить машину, чтоб заменить пробитое колесо запаской? А у обочины забор, а за забором приют для умалишённых, и один из пациентов наблюдает, как он меняет колесо. Отвернул этот человек гайки, сложил их в колпак от колеса, как это обычно делается, потянулся за чем-то, задел колпак ногой, а гайки выпали и укатились в ливневую канализацию. Стоит он в растерянности, не знает, как быть, а пациент говорит: «Да свинти ты по гайке с оставшихся трёх колес, прикрути ими запаску, и до заправки дотянешь». Водитель смотрит на него в изумлении, а пациент объясняет: «Я, может, и сумасшедший, но не дурак». И он прав, ещё как прав!

П. Р.: Есть у вас строгий распорядок дня для литературной работы?

Дж. В.: Нет, правду сказать, нет. Как правило, я начинаю писать после завтрака, а заканчиваю где-нибудь после обеда. Для меня это вполне нормально. От случая к случаю я этот порядок нарушаю, особенно по воскресеньям, поскольку мне нравится немножко поработать и в воскресенье. Сначала мы с женой идём к мессе, потом отправляемся на поздний завтрак, а после времени уже за полдень, и писать я сажусь только часа этак в три. Работаю не подолгу, но кое-что написать успеваю.

П. Р.: Считаете важным писать хоть по нескольку строк каждый день?

Дж. В.: Думаю, это как минимум не повредит. Поскольку очень помогает не терять нить истории, которую стараешься рассказать. Проектом нужно активно заниматься, чтоб он не превратился в «вещицу, над которой я одно время работал, да отложил». С работами по дому у меня такое случается постоянно. Вот вроде как меняю потолок в «восточном крыле». И даже не помню, когда в последний раз за него брался, но точно уже лет пять-шесть назад, ещё до рождения внучки, Бекки. Другая работа, другие дела появляются постоянно – отвлечёшься на них, возвращаешься к прежним… Вот, скажем, начинаю я читать книгу, читаю с удовольствием, с интересом, и вдруг чтение приходится прекратить, поскольку нужно прочесть ещё что-то – к примеру, чей-нибудь роман в рукописи или в гранках. Полагаю, такими вещами грешим мы все. Но если берёшься писать всерьёз, допускать превращения собственного рассказа или романа в «отложенный проект» нельзя ни за что. И самое верное средство для этого – работать над ним, пусть понемножку, но каждый день. Таким образом он остаётся «проектом в работе».

П. Р.: А приходилось ли вам, вдруг загоревшись новой идеей, откладывать на потом историю, над которой работали, и браться за эту новую идею? Или вы в таких случаях откладываете работу над новой идеей до завершения начатого?

Дж. В.: Обычно я откладываю новую идею до завершения истории, над которой работаю. Иногда продолжаю работать над той же историей, уделяя какое-то время и новой идее, особенно если одна из двух вещей невелика. Чтобы одновременно работать над двумя полноценными книгами – такого, признаться, я за собой не припомню, если только это не части единого цикла: цикл, прежде чем заниматься вычиткой и редактурой каждого тома, нужно завершить целиком.

П. Р.: А есть ли у вас установленный порядок работы над историей после того, как в голове созрела первоначальная идея? Есть ли определённый процесс её обработки?

Дж. В.: Обыкновенно я сцепляю её с полудюжиной других идей. Идей настолько ярких, чтоб вытянуть всю историю в одиночку, не так уж много. Имеются, конечно, однако не в изобилии. Объединение нескольких идей в одной истории, по-моему, принцип прекрасный: ни одной не придётся тащить весь груз целиком. Таким образом, мне прежде всего нужно взболтать как следует мысли в голове. Тогда и становится ясно: «Вот эта идея подходит к этому персонажу», или: «Об этом персонаже я не пишу», или: «Вот замечательный персонаж, только применения ему до сих пор не нашлось, однако персонаж всё-таки замечательный, а стало быть, извлечём-ка мы его из закромов и вставим сюда».

Ну а дальше нужно решить, с чего начинать историю, каким образом излагать, от первого ли лица или от третьего. Если пишешь давно и помногу, такие вопросы в большинстве случаев решаются едва ли не сами собой. Случается, со временем понимаешь, что начал историю не с того места, или что её нужно рассказывать от третьего лица, а не от первого, или ещё что-то вроде… но при наличии писательского опыта такое бывает редко.

П. Р.: Выходит, главное – тот самый процесс синтеза, о котором мы говорили, вспоминая «Двери найдутся»?

Дж. В.: Да, в синтезе всё и дело.

П. Р.: И перед началом работы вы уже отчётливо понимаете, чем история кончится?

Дж. В.: Да. Правда, не всегда понимаю верно, однако, начиная работу, финал представляю себе вполне ясно. А если приходит в голову лучшая концовка, использую её. Нередко в голове возникает по нескольку идей завершения, и тогда я стараюсь использовать их все. Расставив идеи в верном порядке, можно достичь куда большего, чем остановившись на любой из них. Но, чтобы начать путь как следует, без отчётливого представления, чем он закончится, не обойтись.

Вот если я сейчас выйду из дома и побреду куда-нибудь наугад, в буквальном смысле этого слова, далеко мне не уйти. Спустя месяц, скорее всего, не пройду и ста миль. Истории такое совсем ни к чему. Однако гораздо чаще возникает другая проблема: думаешь, будто идёшь туда, а под конец забредаешь сюда. Приходится возвращаться назад, править текст, поворачивать ход истории так, чтоб теперь уж она наверняка пришла куда следует.

П. Р.: То есть создание произведения для вас весьма сродни путешествию? Помогает ли подобный взгляд в построении его структуры?

Дж. В.: Ну, прежде всего эта метафора напрашивается сама собой. И, разумеется, в основе множества историй действительно лежит путешествие. К примеру, странствия Галахада в поисках Грааля или ещё кого-либо в поисках чего-либо. В некоторых случаях путешествие может оказаться мысленным или нравственным, и это ещё не всё. Но, как бы там ни было, путешествие есть путешествие. Возьмём конкретный пример: совсем недавно я написал рассказ под названием «Волчатница». Рассказ о женщине, нанятой для освобождения диких волков из национального заповедника людьми, полагающими, что дикие волки должны жить в диких лесах. Это, в каком-то смысле, тоже история о путешествии, поскольку героине приходится ехать туда, за волками, а после вывезти их на волю. Поначалу у неё складывается впечатление, будто волков нужно будет передать тем, кто займётся их окончательным освобождением, но затем выясняется, что волков следует выпустить на волю самой. Чем история кончится, я знал с самого начала. Прежде чем она началась, героиня уже заботилась о двух скотчтерьерах, принадлежавших семейной паре, отбывшей на отдых в Европу. В финале истории героине надлежало осознать, что заботилась она о псах Господа, заменяя собою Его, и на том сказка, в общем и целом, заканчивалась. Но тут я начал играть с раздумьями, что она будет делать дальше, что могут сказать о случившемся скотчтерьеры, всё ещё остающиеся на её попечении, и так далее. Из этого выросла вторая концовка, вот я обе и соединил. Там есть такой эпизод: встаёт она на колени, в снег, и говорит: «Господи, доверив мне своих собак, пусть всего лишь на день, ты доставил мне великую радость, оказал великую честь, и я буду счастлива позаботиться о них снова, когда только пожелаешь». И тут она понимает, что Господу нужно не только это. Что ей нужно сделать нечто большее. И тогда новое появление псов служит подтверждением, оценкой её чувств, свидетельствует: ещё одно дело сделано, на очереди следующее.