Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Тогда она поднималась уровнем выше и начинала сверлить гнезда.

Новый кивок последовал не сразу, однако ж последовал.

– В скором, очень скором времени Бланко предстоит воевать. Так полагает твой отец, а человек он весьма здравомыслящий и в местных делах разбирается превосходно. Не стану утверждать, будто тебя, как тебе хочется, все полюбят, поступи ты как Склеродерма или хоть как Крапива. Возможно, и нет… но я, говоря откровенно, уверен, что тебя непременно полюбят и без подобных поступков. Однако, поступив как Склеродерма, ты заслужишь любовь, а это – дело совсем иное. Получить все радости, даруемые жизнью, гораздо проще, чем заслужить их, но незаслуженное радует нас разве что изредка.

– Не знаю даже, смогу ли я, – пробормотала Мора, – однако попробую. Постараюсь.

– Учти, в таком случае тебе предстоит рисковать жизнью… хотя это ты, думаю, понимаешь и без меня. Куда хуже другое: твою жизнь ставлю под угрозу я, всего-навсего затеяв этот разговор. Ты можешь погибнуть, Мора, но…

– Что?

– Погибнуть ты можешь в любом случае, как ни поступи. Не все, кто рискует, обязательно гибнут, а многие, всеми силами старающиеся избежать риска, гибнут все равно. Ты – дочь одного из первых лиц в Бланко…

– Считай, самого дюко. Папку, конечно, так не называют, но все равно.

– Тем более. Если Бланко останется в проигрыше, тебе придется весьма нелегко. Ну а теперь ступай в палестру. Уверен, ты уже здорово опоздала. Ступай с моими благословениями, чего бы они ни стоили.

– Ступай! Пр-рощай, девочка! – поддержал меня Орев.

– А насчет Фавы… ей вправду, вправду надо уходить?

– Да, – кивнул я, – ради твоей бабушки, ради нее самой и, конечно же, ради тебя.

Мора нехотя поднялась на ноги.

– У меня же, кроме нее, и подруг больше нет…

– Знаю, знаю. И не появится, пока она с тобой рядом. Наверное, ты не думала об этом в подобном ключе, но Фава, будь уверена, учла все. Еще одна подруга вполне может, как и ты, докопаться до истины, а посему Фава наверняка никого более не подпустит к вам близко. Разве сейчас она не заботится, чтоб вы так и оставались вдвоем? Не знать этого ты просто не можешь: история, рассказанная тобой вчера вечером, подтверждает мою правоту.

Глядя вслед уходящей Море, я вдруг понял, что вижу перед собою женщину, еще не знающую о собственной женственности либо не успевшую с нею свыкнуться, ибо срок ее женственности исчисляется отнюдь не годами – самое большее, месяцами, а то и неделями, а то и вовсе считаными днями.

* * *

Во время нашего пребывания на Зеленом, отыскивая у реки подаренный мне меч с огоньком, я блуждал взад-вперед вдоль берегов едва ли не целый день. Нашел и увидел множество самых разных вещей, но ни одна из них не произвела на меня особого впечатления. Я искал огонек, искал меч, а так как все эти прочие вещи не являлись ни тем ни другим, просто не уделял им внимания. И вот сегодня они мне отомстили, заставив проснуться в холодном поту. Утершись приготовленным для меня матерью Инклито полотенцем, я запалил свечу и распахнул дверь. Не помешало бы сейчас чье-нибудь общество… однако Орев где-то летает, осматривает окрестности, а все остальные, кажется, спят, но если кто-то из них вдруг на ногах, авось заглянет поговорить. Таких, с кем я не побеседовал бы охотно, в доме попросту нет. Даже со стряпухой – и с той бы поговорил, хотя, пожалуй, предпочел бы всем прочим ту мрачноватую горничную. Зовут ее Тордой, но… наверное, на появление Торды рассчитывать все же не стоит.

Ну а пока что я напишу о том, что видел и что мне пригрезилось… хотя сия фраза, похоже, свелась к повторению одного и того же дважды. Суть в следующем: описывая все это, я постараюсь призвать увиденное к порядку, подчинить трезвому разуму. Надеюсь, получится.

Начну с самого очевидного – с трупов. Пока я искал потерянное, тела умерших несло мимо неторопливым течением постоянно, в основном по одному, но порой и по два, и по три. О первом, обнаруженном в воде с самого начала, когда Сосед еще шел рядом, я уже писал. Описывать все то же самое в отношении прочих бессмысленно. Затор я расчистил настолько, что вода в реке заметно поднялась, а вода из клоаки, продолжая размывать проделанное мною отверстие, понесла наружу умерших (мужчин, женщин, детей), словно песчинки, подхваченные любым, самым слабым течением. Некоторые плыли, перевернувшись навзничь и слепо таращась в небо, но другие, к немалой моей радости, покачивались на воде лицами книзу.

Нет, ничего особенного не случилось, просто я надолго задумался, пытаясь припомнить кое-что, услышанное от патеры Щуки, читавшего вслух Хресмологическое Писание многие-многие годы тому назад. В том смысле, что люди, помещенные Пасом в наш круговорот, Круговорот Длинного Солнца, множились, пока не сравнялись числом с песчинками. Знаю, экземпляр Писания имеется у патеры Реморы. Патера Ремора, вероятнее всего, помнит эту цитату наизусть – пожалуй, его даже просить отыскать ее не пришлось бы… но как же горько, наверное, стараться прожить по книге, написанной для других времен и другого круговорота! Боги, которым он молится и приносит дары, так далеки…

И все же он – один из лучших, из немногих добрых людей во всем Новом Вироне. Хотя тут куда уместнее будет сказать «один из немногих оставшихся добрых людей». В самом деле, кто из нас со временем сделался хуже – мы, утратившие веру в его книгу, или он, сохраняющий твердость веры, не дожидаясь ни похвалы, ни наград? Мы. Вне всяких сомнений, мы. Быть добрым, порядочным безо всякой причины куда лучше, чем злым в силу сотни самых веских причин.

Вправду ли Всевеликий Пас мог предвидеть, что все это произойдет, вдохновляя одного из хресмодов начертать те несколько слов насчет песчинок? Вправду ли мог предречь загодя и затор в клоаке на Зеленом, и тела мертвых, вынесенные на волю едва не погубившим меня потоком? Во сне, привидевшемся мне нынче ночью, плавучие трупы махали мне руками, манили к себе, говорили все то же самое, что говорили при жизни, призывали меня купить мерку гвоздей, пару сапог, либо дешевое платье, либо пирог с мясом, благословляли во имя всевозможных богов, желали доброго утра, доброго дня… Вскоре мне сделалось ясно: умершие неспособны понять, что умерли, ведь осознать факт смерти под силу только живым, посему все эти мертвые и ведут себя в посмертии как в жизни. Еще я проникся уверенностью, что сам тоже мертв, только не осознаю этого, и именно потому – только потому – могу слышать умерших, могу видеть, как они движутся и говорят…

Однако позволь мне отвлечься от сновидений на пару-другую строк. Я много, много гадал насчет действий Соседа, освободившего меня, одарившего мечом (и, несомненно, чудесным огоньком) и давшего мне поручение. Зачем ему требовалось отворить сточную клоаку под Градом Ингуми? Что побудило поручить сие дело именно мне, а не кому-то другому? Отчего он не сделал этого сам?

И самое главное, отчего не позволил мне взять с собой Жилу?

Уверен, этот последний вопрос проще всех остальных. К определенному выводу я пришел еще до наступления ночи и с тех пор мнения не изменил. Ему хотелось, чтоб я, вернувшись в Град Ингуми, освободил всех, угодивших в неволю вместе со мной. Отпусти он со мною и Жилу, вдвоем мы с куда меньшей вероятностью решили бы вернуться за оставшимися, и более того, вернувшись, разделили бы их признательность поровну, а освободив пленников в одиночку, я становился единоличным их вожаком.

Возглавлять освобожденных мне не хотелось совсем, а во второй раз рисковать жизнью, возвращаясь в Град Ингуми, не хотелось еще сильнее. Посему я твердо и, как полагал, бесповоротно решил не возвращаться туда, не поддаваться на этакие подначки. Не переносит меня Жила уж сколько лет – вот и ладно, вот и прекрасно, и пусть освобождается сам, а не сумеет, так сдохнет. Что же до остальных, прилетевших с нами сюда на шлюпке Он-Держать-Огонь, меня их судьбы (за исключением Крайта, а Крайту ничто не грозило) не волновали ничуточки. Поразмыслив, я счел самым разумным бросить поиски с наступлением ночи и идти вниз по реке, пока усталость не свалит с ног, лишь бы уйти от Града Ингуми как можно дальше.

Между тем небо, на Зеленом почти всегда темное, потемнело сильнее прежнего, и сонное, ленивое безмолвие реки в окружении джунглей все чаще и чаще тревожил всевозможный шум. Отовсюду вокруг доносился плеск, фырканье зверей, пробудившихся от дневного сна и выходящих к берегу на водопой, а из-за реки (отнюдь не широкой) слышался хруст костей: очевидно, какой-то твари посчастливилось наткнуться на прибитый течением к берегу труп. Перед моим мысленным взором тут же возник слепец, сидящий на корточках у воды с человечьей рукой в зубах.

Содрогнувшись, я, как и решил, двинулся вниз по реке.

Однако в моем сегодняшнем сновидении этот момент так и не наступил. В промоине возле крутой излучины мне подвернулась под руку целая россыпь драгоценных камней, или, по крайней мере, гладких камешков, очень похожих на драгоценные, и я, надеявшийся отыскать там огонек, сунул в карман пару-другую, не удостоив остальные даже взгляда. Во сне эти камешки оказались настоящими самоцветами – крупными, не меньше куриного яйца каждый, сверкающими сотнями граней. Мало этого, напротив, там, где усиливавшееся течение размывало берег, я углядел в земле, среди корней, угловатые отесанные камни и осколки глиняных горшков, а сновидение превратило все это в странные механизмы и сверкающее оружие, в загадочные предметы немыслимой мощи.

– Всего дольку, сударь? Всего-то дольку? – дразнили, упрашивали меня мертвые малыши, подзуживаемые Сциллой…

По крайней мере, сейчас, по прошествии времени, я полагаю, что те странные машины с оружием существовали лишь в моем нынешнем сне, столь же мнимые, как и Сцилла, и говорящие мертвецы. Но, может статься, я видел их на самом деле, только обделил вниманием, не пожелав принять такими как есть, однако память заботливо сохранила увиденное и теперь подсовывает, казнит меня за небрежение… Интересно, какие клады, какие сокровища мы можем найти, раскапывая землю возле зданий наподобие хаотически обросшего пристройками особняка Инклито?

Нынче вечером, пока мы за ужином развлекали друг друга историями да сказками, я, к изрядному собственному удивлению и ужасу Фавы, открыл в себе способность погрузиться в ее рассказ, увидеть все ею описанное и даже более и вдобавок менять ход действия. (Кстати, не забыть бы описать все это здесь.) Ну а если в историях кроется куда большее, чем я полагал до сих пор, вполне возможно, то же самое справедливо и для сновидений. Не стану утверждать, будто в развалинах непременно найдутся сокровища, поскольку я видел сие во сне. Подобные утверждения неизменно зиждутся на безумии. Но ведь сокровища вполне могут там оказаться, как тот же меч, обнаружившийся в тайнике за бронзовой скрижалью (или, еще того лучше, как серебряный кубок, по-видимому, спрятанный где-то в разрушенном доме Соседей невдалеке от Гаона), а если так, выходит, я вполне могу отыскать что-либо ценное благодаря сну, верно?

Что ж, желанный гость ко мне пусть ненадолго, но заглянул. Вернее, не гость, а гостья – кухонная прислуга, полностью одетая, однако взлохмаченная, с неописуемо довольным выражением лица, присущим женщинам, всласть натешившимся любовными играми, остановившаяся на пороге и спросившая, не угодно ли мне чем-либо перекусить. Оставив вопрос без ответа, я поинтересовался, отчего она в столь поздний час на ногах.

Прислуга объяснила, что вынуждена вставать ни свет ни заря и помогать стряпухе с замешиванием квашни, иначе не видать нам за завтраком свежего хлеба, а мать хозяина, когда в доме гости, велит, чтоб был.

Я, заметив, что в таком случае со временем на сон у нее небогато, спросил, где же она спала. Вопрос угодил точно в яблочко. На это она, изрядно покраснев (щеки ее, куда круглее щек Моры, налились румянцем, прекрасно заметным даже в неярком свете свечи), ответила, что спала в кухне.

– И сейчас туда иду.

От вопроса «откуда?» я воздержался.

– Так что, если тебе, сударь… мастер Инканто, чего-нибудь хочется, вмиг принесу.

Я ответил, что ничего не желаю, и она убежала к себе. Вторая служанка, кстати, стройна и гораздо, гораздо привлекательнее на вид.

* * *

Пробовал снова уснуть, но… все тщетно. Кошмарная река в недрах памяти ждет, готовится броситься на меня, как только я сомкну веки, и ее мертвецы снова загомонят, осыпая меня мертвыми приветствиями, а ее мертвые детишки примутся наперебой молить меня о помощи… Нет, я вовсе не говорю, что мне снова привиделся этот сон. Привидеться он мне не мог, поскольку я не уснул, но вспомнился с весьма, весьма неприятной отчетливостью.

Стоило оторвать голову от подушки, каких-то полминуты спустя в комнату вошла кухонная прислуга вот с этим подносом. На сей раз мне удалось побеседовать с нею несколько дольше, хотя напугана она была как никогда. Зовут ее Онорификой, в семье она – четвертый ребенок из семерых, а отец ее, владелец небольшой, куда более бедной фермы неподалеку, купил у Инклито трех (по словам Онорифики, очень хороших) нетелей и расплатился за них, отдав дочь в работницы сроком на три года.

– Нет, сударь, тут вовсе не так скверно, как тебе кажется. Кормят вдоволь, и одевают, а порой, глядишь, и в подарок что-нибудь перепадет.

С этим она продемонстрировала мне серебряный перстенек и браслет, который считает золотым. На самом деле он, если я хоть что-то во всем этом понимаю, из бронзы, а изготовлен, вероятнее всего, в Гаоне – на тамошнем рынке в базарный день подобных можно увидеть тысячи.

– А после завтрака, сударь, у меня и подремать время будет. Отдохнем со стряпухой на пару.

Я принялся расспрашивать ее об остальных. Стряпуха, зовущаяся Дечиной, служит в хозяйстве Инклито на постоянной основе, а плату берет всевозможной провизией, которую обменивает на все, что ей может потребоваться. Кучеру и другим работникам платят на тот же манер, и все они раз в месяц, взяв хозяйский фургон, везут полученное в Бланко менять на то, в чем возникнет нужда, или просто на что пожелают.

Вторая служанка, Торда, состоит с Инклито в каком-то дальнем родстве.

– Двоюродная сестра? – предположил я.

– Хотелось бы ей, сударь, чтоб ты так и считал! Если не ошибаюсь, мать ее была замужем за сыном брата хозяйки, только его на войне убили, и она вышла за кого-то еще, а она, (на сей раз «она» означало Торду) родилась уж после. Вот такая примерно история, сударь. Как бы там ни было, стряпуха говорит, сюда она явилась в лохмотьях и, понимаешь ли, думала, что житье ей тут приготовлено не хуже, чем у Моры. Только они ссорятся постоянно. С тех самых пор, как я здесь. Ой! Однако ж бежать пора.

На принесенном ею подносе обнаружилась чашка с блюдцем, небольшой чайник весьма хорошего чая, и сахар куда белее привычного по Гаону, и половинка лимона, и груда пирожков с вишней – человек на пять, не меньше. Чай пью с удовольствием, но пирожки решил оставить для Орева: обычай насчет свежего хлеба к завтраку явно намекает на обильную трапезу.

Перечитывая написанное час назад, наткнулся на предположения по поводу побуждений Соседа, привлекшего меня к расчистке клоаки на Зеленом. Попробуем еще одно – на мой взгляд, куда сложнее и глубже.

Отчего, спрашивается, он не сделал этого сам?

Возможных ответов предложу два, и оба они могут оказаться как верными, так и нет. Первый: быть может, Соседям крайне трудно управляться с предметами определенного рода. Не раз имевшему с ними дело, мне это кажется весьма вероятным. По-моему, они находятся «здесь» совсем не в том же смысле, что и мы, даже когда стоят с нами рядом. Сие, конечно, всего лишь догадка, однако, сдается мне, управляться с предметами естественного происхождения наподобие камней или палок, а также вещей, изготовленных ими самими в те времена, когда они жили на Синем и на Зеленом, им удается гораздо лучше, чем с прочими, для них, так сказать, «неродными». Подаренный ими серебряный кубок (как жаль, что его пришлось оставить в Гаоне!), и отворенная Соседом, дабы выпустить меня из неволи, дверь на Зеленом, и полученный от него же меч с огоньком – все это тому примеры. Мы же, существа человеческие, рождены в Круговороте Длинного Солнца, а не на Синем и не на Зеленом, и посему, если я прав, разобрать столь плотный затор из многих сотен наших тел любому Соседу оказалось бы очень и очень непросто.

Второй ответ: ему хотелось, чтоб я увидел (а также пощупал, не говоря уж о запахе) тела умерших. Он вполне мог бы освободить меня и сделать вожаком освобожденных пленников множеством способов, но я не могу придумать ни одного, хотя бы вполовину настолько же действенного. Боязнь ингуми, испытываемая мною во время отбытия с Ящерицы, изрядно притупилась благодаря совместной жизни с Крайтом на борту шлюпа, и если Соседу хотелось по мере сил придать ей прежнюю остроту, способ для этого он выбрал самый надежный.

Однако я полагаю, что в действительности ему просто хотелось со всей возможной наглядностью показать мне, что ожидает нас впереди.

Прежде чем двинуться дальше, придется вернуться обратно, к случившемуся после того, как меня оставила Мора. Об этом я до сих пор не написал ни слова.

Получив и прочитав письма, я сообразил: если уж ехать сюда, к Инклито, с Морой и Фавой, не лишне бы выяснить, до которого часа продолжаются их классы в палестре. Выспросил дорогу, прогулялся туда, обнаружил дожидавшегося обеих кучера и написал Инклито записку, поблагодарив его за приглашение, сообщив, что сегодня прибыть не смогу, но надеюсь приехать назавтра, и попросив наказать кучеру отвезти меня к ним вместе с Морой и ее подругой.

Хозяин писчебумажной лавки пригласил меня разделить с ним ужин, простую трапезу из похлебки да хлеба, и я приятно удивил его и его супругу, съев понемногу того и другого и позабавив обоих рассказами о путешествии в Вирон со Свином и Выжлецем. Перед едой (о чем мне следовало рассказать с самого начала) они попросили меня воззвать к богам. Благословив трапезу именем Иносущего, я церемонно, совсем как в детстве, начертал в воздухе символ сложения, а после порассуждал об Иносущем еще минутку-другую. По-моему, влечение к богам здесь, на Синем, весьма сильно, однако за их отсутствием лишено целенаправленности.

Снова пришла Онорифика, изрядно взмокшая после выпечки хлеба, однако причесанная несколько аккуратнее прежнего. В прошлый раз, явившись с подносом, она казалась здорово напуганной, стреляла глазами из стороны в сторону, и я, решив, что она боится Орева, заверил ее: он, дескать, в отлучке. Сейчас она выглядела куда смелее, а посему я, усадив ее к столу, предложил ей один из ею же испеченных пирожков.

– Стряпуха бы на моем месте, сударь, со страху небось померла…

С робостью сев, она взяла пирожок в обе руки и принялась пощипывать его зубами, точно разжиревшая белка.

Я промолчал.

– Боится она тебя, сударь. Клянется даже носа за дверь кухни не высовывать, пока ты здесь гостишь.

Разумеется, я сказал, что бояться ей совершенно нечего, однако мысленно все же гадал, насколько это правда, хотя на роль шпионки, согласно уверенности Инклито, пробравшейся в его дом, стряпуха подходила разве что с сильной натяжкой.

– Тебя и в поселении боятся, сударь. Я слышала, жуть как боятся.

Я полюбопытствовал, была ли она там, а получив ответ «нет», спросил, откуда ей об этом известно.

– Кучер наш так говорит, сударь… – Тут Онорифика слегка замялась, по-моему, встревожившись, не навлечет ли неприятности на голову осведомителя. – Ему велено по утрам, как только отвезет их, сразу же возвращаться назад, вот он и возвращается.

– Однако днем у него есть время… – (Нет, «посплетничать» тут явно не подходило.) – Есть время побеседовать с поселенцами, если он прибудет чуточку раньше?

– Точно так, сударь.

– Понимаешь, Онорифика, пока я ехал сюда, Мора с Фавой рассказывали, что наставники расспрашивали их обо мне целый день.

– Да уж, наверное, сударь, – прожевав откушенное, согласилась она.

– А еще говорили, что отозвались обо мне самым лестным образом и всем описали меня как человека совершенно безобидного. Последнее – чистая правда, и первое, хотелось бы думать, тоже… хотя сам я на сей счет не слишком-то обольщаюсь.

– И это все, что они сказали, сударь?

Я отрицательно покачал головой.

– Наговорили они, в особенности Фава, уйму всякого, но о рассказанном наставникам не говорили более ничего.

– Ну, Мора-то, сударь, тебе врать не станет…

– Весьма рад слышать.

(А уж поверить в это я был бы рад еще более.)

– Но эта Фава!.. Вот ей ты, сударь, не верь.

Я, разумеется, пообещал отныне не верить ни единому ее слову.

– Со стороны поглядишь – у нее будто даже масло во рту не растает! Ну и хозяин ей, позволь уж заметить, нисколько не верит. Сколько раз слышала: болтает, болтает, а стоит ей войти в комнату – все. Умолкает, будто чурбан дере…

Заметив посох, вырубленный для меня Куджино, Онорифика осеклась, сглотнула и заговорила совсем иным тоном:

– А твоя палка, сударь, не разговаривает?

Я, улыбнувшись, ответил, что разговорчивости за нею в последнее время не замечал.

– У нее личико такое вон там… верно ведь, сударь?

– Вправду? Где? Покажи-ка.

– Я бы не стала к ней прикасаться, сударь, если она… тебе принести ее, да?

Взгляд ее умолял, упрашивал меня отказаться, и посему я, поднявшись, сходил за посохом сам.

Онорифика указала в сторону посоха, но так, что ее трясущийся палец не дотянулся до древка на добрый кубит.

– Вот… вот прямо здесь, сударь.

Действительно, на месте вывалившегося сучка в посохе зияла крохотная дырочка. Чуть выше виднелась невеликая выпуклость, слегка напоминавшая нос, а над нею темнела пара отметин, пожалуй, способных – на взгляд человека, наделенного целым возом воображения, – сойти за глаза.

– Ты об этом, Онорифика? – уточнил я, потерев «личико» большим пальцем и стряхнув на пол пару отслоившихся волокон засохшего луба.

Щеки девушки побледнели, как полотно.

– Не трогай, сударь, пожалуйста… не заставляй ее говорить.

– Не стану, не стану, – еле сдержав улыбку, пообещал я.

– Я, сударь, о чем тебя хотела спросить…

Вновь осекшись, она беззвучно зашевелила губами.

– Вправду ли я – стрего, как называет их ваша хозяйка? Вправду ли чародей и ведун?

Судя по выражению лица Онорифики, с догадкой я промахнулся, однако служанка истово закивала головой.

– Нет, Онорифика, нет. Чародеев не бывает вообще.

Тут я умолк, но отклика не дождался.

– Да, не бывает. Поскольку в природе нет того, что ты считаешь волшбой. Вещи для нас непонятные, непостижимые, наподобие призраков или внезапных бурь, внушают нам мысли, будто нечто подобное вполне может существовать. Однако призраки – всего-навсего духи умерших… ну а что порождает внезапные бури, я, конечно, не знаю, но знаю точно: гонит их к нам вовсе не чье-либо чародейство. Действительно, некоторые способны предсказывать будущее, но это удается им благодаря проницательности, озарениям, о которых сами они даже не подозревают, либо… либо божественным откровениям.

С этим я вновь ободряюще улыбнулся.

– В давние-давние времена мне довелось водить дружбу с человеком, сделавшимся своего рода богом, ипостасью Паса. Я многое узнал от него, получил немало советов, и все это оказалось весьма, весьма ценным, однако волшбе он меня при всей своей мудрости не обучил. Не мог научить, даже если бы счел нечто подобное желательным.

– А прошлым вечером, сударь…

– В жизни случаются и не такие странности, Онорифика, – возразил я, подумав, что она имеет в виду историю Фавы. – Нельзя же объяснять волшбой все необычное.

Услышав стук в оконное стекло, я поднялся, распахнул окно и впустил в комнату Орева.

– Девочка… хор-рошая? – осведомился он, с сомнением взглянув на «хорошую девочку», казалось, готовую вот-вот сомлеть.

– Очень, очень хорошая, – заверил его я.

– Говорила же я ему… говорила: не надо, пока ты в доме! – выпалила «хорошая девочка», обдав меня крошками пирога.

– Сквер-рная твар-рь. Др-рянь, – предостерег меня Орев.

Подумав, нет ли где рядом ингума, я хотел было спросить, кого Онорифика имела в виду под «ним», но тут же понял, о чем в действительности идет речь, и как можно тише заговорил:

– Однажды упомянутого мною друга пытались подслушивать, в то время как он исповедовал одну девушку. Позже он рассказал мне, что девушка говорила совсем тихонько, и посему шпиону не удалось вызнать почти ничего. И то же самое, – изрядно повысив голос, подытожил я, – следует сделать нам.

– Хорошо, мастер Инканто.

Судя по выражению лица, Онорифика даже не догадывалась, о чем я.

– Случилось так, что ночью, возвращаясь на кухню, ты прошла мимо моей двери и весьма любезно спросила, не нужно ли мне чего-нибудь. А я, совершенно того не желая, здорово напугал тебя вопросом, где ты спала, верно?

Казалось, от страха Онорифика не смеет даже склонить голову, однако кивнуть ей, хоть и с немалым трудом, удалось.

– Так вот, личная жизнь хозяина дома – не моего ума дело, разве что он сам попросит о помощи, а уж совать нос в твою личную жизнь я не намерен вовсе.

– Теперь ты мне… сделаешь что-нибудь этакое? – хрипло, с запинкой прошептала она.

– О чем ты? О наказании? Нет, наказать тебя я не могу, а если б и мог – не стал бы. Как бы там ни было, он ведь и перстенек тебе подарил.

– Так-то оно так, только мы же с ним, сударь, понимаешь ли, не женаты…

– Вступить в брак вы и не можете, поскольку здесь нет настоящих авгуров. Нас с женой соединил патера Ремора, помазанный авгур, и посему мы вправду женаты. Ну а за неимением авгура – что ж, сойдет и подаренный перстенек: больше тут ничего не поделаешь. Вот только задумывалась ли ты о том, что можешь родить ребенка?

Все страхи Онорифики как рукою сняло.

– А мне и хотелось бы, сударь, – вмиг просияв, отвечала она. – Я ж его знаю, он без заботы нас не оставит.

Я поднялся на ноги. Разумеется, на внушительный вид мне в одолженной у Инклито ночной рубашке рассчитывать не приходилось, однако впечатление на Онорифику я, похоже, произвел, и немалое. Дабы усилить его, я взял в руки посох, и Орев, немедля спрыгнув с моего плеча, устроился на изогнутом навершии.

– Не будучи авгуром, властью отпускать грехи я не наделен, – объявил я, – однако благословить тебя мне ничто не препятствует. Благословлять ближних великодушным попущением Всевеликого Паса вправе любой.

Начертав в воздухе знак сложения, я попросил Паса с Иносущим взглянуть с благосклонностью и на нее, и на всех детей, которых ей посчастливится родить в будущем.

Стоило мне умолкнуть, Онорифика, заулыбавшись, поднялась на ноги.

– Спасибо тебе, сударь. Можно, я… не нужно ли тебе еще что-нибудь?

– Разве что парочка сущих пустяков, – отвечал я. – Помнится, ты собиралась рассказать, что слышал ваш кучер от жителей поселения. Будь добра, расскажи.

– Там тебя все боятся, сударь, – напомнила Онорифика, облизав пальцы. – К лавке, в которой ты остановился, даже близко никто не подходит, пока ты там, зато, едва уйдешь, толпами туда валят, расспрашивают о тебе, только он, лавочник, разговоров ни с кем, кроме покупателей, не ведет. И стряпуха наша меня теперь точно расспросами замучает.

– Понимаю. Что же ты думаешь ей рассказать?

– Ничего, сударь.

– Так уж и ничего?

Онорифика снова заулыбалась, и тут я, кажется, впервые понял, что в ней привлекает Инклито.

– Ну, может, что-нибудь да расскажу… но разве что самую малость.

– Уверен, так будет разумней всего, – согласился я. – Однако, прежде чем возвращаться на кухню, не будешь ли ты столь любезна разыскать – если потребуется, разбуди – вторую служанку и передать, что мне нужно поговорить с ней?

– Хорошо, мастер Инканто! Я мигом!

– А будешь уходить, попроси Фаву войти. Она ждет либо ждала в коридоре.

Как только я произнес эти слова, в комнату вошла Фава, а за Фавой далеко не так смело, нога за ногу, последовала Мора. Ни та ни другая еще не успели сменить ночную рубашку на повседневное платье.