Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 328 (всего у книги 369 страниц)

– Отец?..

– Да, сынок?

– А не могут они, ингуми, и нас истребить подчистую?

– Разумеется, могут.

– Тогда надо было нам прикончить Джали.

Я покачал головой, гоня прочь воспоминания о клетках и едкой вони.

– Человечества это не спасет.

– Ну хоть на пользу пойдет!

– Не пойдет. Мало этого, пойдет только во вред. Не забывай, Шкура: ингуми очень быстро перенимают у нас все, любые наши черты. В Гаоне Джали была мне союзницей, а в том доме, на ферме, другом. Сражалась за меня, разила моих врагов, выведывала их секреты, чтоб передать мне при встрече в саду либо прошептать из-за окна моей спальни. Допустим, я подождал бы, пока она не повернется ко мне спиной, вытащил длинный острый клинок, коего при мне нет, и воткнул ей в спину…

– И жалко, что не воткнул!

– Нет, если б ты видел это своими глазами, то не жалел бы ничуть. Представь: эхо предсмертного вопля над безмолвными, безлюдными топями… у твоих ног корчится, бьется в судорогах, истекая кровью, безобразная, жуткая тварь, всего миг тому назад казавшаяся миловидной женщиной… Постарайся представить себе все это. Удается?

Шкура не ответил ни слова.

– Затем ты бьешь ее в затылок прикладом пулевого ружья, пытаясь избавить от мук. Парик ее падает с головы, и она поднимает на тебя взгляд, с мольбой в глазах просит о пощаде: сжалься, сжалься надо мной, Шкура, смилуйся, ради собственной матери! Смилуйся! Мы ведь были друзьями, и я охотно легла бы с тобой там, в Медвежьей Башне, если б ты только пришел ко мне! Это ведь правда, сам знаешь! Пощади мою жизнь, Шкура!

– Тр-реп – нет! – скомандовал Орев.

Однако я продолжал:

– Тогда ты бьешь снова, куда сильнее, приклад пулевого ружья разбивает беззубые десны, крошит клыки кровопийцы, вот только тебе никогда не удастся забыть ее взгляда, и мы с тобой – да-да, и я тоже – еще не раз увидим ее глаза в предрассветные ночные часы. Доживешь до моих лет – и то ее глаз не забудешь…

Шкура неохотно кивнул.

– А спустя еще сотню лет все ингуми, сколько ни есть их в сем круговороте, стали бы чуточку беспощаднее, кровожаднее, заносчивее – и все из-за того, что мы с тобой сотворили нынешним вечером. Помни: ингуми переймут от нас все. Пусть даже поневоле.

– Ладно, я понял.

– Перед самым концом гаонской войны я освободил своих ингуми от службы – всех, в том числе и Джали. Отчего я, по-твоему, так поступил?

Шкура беспокойно поежился.

– Не нужны больше стали.

– Как это «не нужны»? Применений им я мог бы найти множество. Поверь, мне ведь чего только не приходило в голову! К примеру, завоевав поселения вниз по реке, основать империю. Или хотя бы, воспользовавшись их услугами, взять под свою руку Хань и упрочить власть над Гаоном. Когда Крапива отправила вас с братом искать меня? Не так уж давно, верно?

Шкура кивнул.

– Я мог бы послать ингуми за вами, велев доставить вас, всех троих, в Гаон, и мы стали бы там правящим семейством, каковым явно становится в Бланко семья Инклито, а после моей смерти вы с братом сцепились бы насмерть в схватке за трон… Все эти возможности я отверг и предпочел уйти с трона, вверенного мне гаонцами, – отчасти, поскольку знаю, или полагаю, будто знаю, что случилось с Соседями… поскольку знаю, что выстроенные ими башни еще тянутся к волглым, сырым небесам Зеленого, тогда как их города, рассыпавшись в прах, обернулись безликими, безымянными холмами.

Умолкнув, я подождал отклика, однако Шкура лишь таращился на меня, слегка приоткрыв рот.

– На Зеленом, Шкура, Прежние проделали то же самое, что я сделал в Гаоне. Заставили ингуми служить им и с течением времени все сильнее, сильнее зависели от собственных слуг. Позволили слугам летать на Синий, а может, даже возили их сюда кормиться. Видишь ли, я сам дал своим ингуми позволение кормиться кровью жителей Ханя. Убеждая себя: такова-де война, и Набольший В Хане наверняка поступил бы с нами в точности так же… однако сам я, ступая на этот путь, твердо решил сойти с него при первом же случае.

– А что случилось, когда здесь не осталось Прежних совсем? – сдавленно пролепетал Шкура. – Когда ингуми погубили всех до единого?

– Возможно, до этого и не дошло, – возразил я. – Возможно, немногим удалось спастись. Возможно, горстка Прежних живет где-нибудь здесь по сию пору. Однако со временем – и вряд ли на это потребовалось больше двух-трех сотен лет – набеги на Синий утратили для ингуми смысл.

– И что было дальше?

– А это ты, думаю, уже знаешь сам, – ответил я и пожелал Шкуре спокойной ночи.

XXIV. Деревня Жилы

С тех пор как я в последний раз брался за перо, случилось столько всякого, что впору начинать новую книгу… либо заканчивать эту. Пожалуй, займусь-ка я нынче вечером и тем и другим, благо момент для того и другого – уместнее не придумаешь.

Долгое время сидел я возле нашего костерка, писал и любовался звездами, восходящими над заросшими колючим кустарником холмами, которыми нам со Шкурой пришлось проезжать в тот день. Знаю, Джали от нас отнюдь не отстала, что и удостоверил (и до сих пор удостоверяет, как ни прошу я его разговаривать тише, не будя Шкуру) Орев. Правоту Орева подтверждают наши кони: по-моему, лошади вообще не любят и не на шутку боятся запаха крови.

В иных доказательствах я не нуждался, однако они не заставили себя ждать. Казалось, студеный зимний ветер несет к нам влажное, парное зловоние Зеленого, словно бесплодный, одряхлевший со временем седой старик, несущий на руках истлевший труп прекрасной девушки. Поглощенный работой, я не сводил глаз с бумаги, щурился, вглядывался в каждую выведенную букву: ведь писать при свете костра – задача отнюдь не из легких… и все это время мне чудилось, будто слева, незримый, но совсем рядом, крадется сквозь мрак великан-человекоубийца с Зеленого, покрывая каждым неторопливым, осторожным, крушащим тонкий ледок шажком по два десятка кубитов. Стоило мне, вскинув голову, взглянуть поверх костерка, свет пламени озарил силуэты широких, истекающих влагой листьев, а из листвы устремился на свет мотылек с переливчатыми, изукрашенными рукою некоего божества странным орнаментом в виде креста и круга крыльями, куда шире листа бумаги, на которой я все это пишу… но лишь затем, чтоб исчезнуть из виду, едва я моргнул.

Как только я смежил веки, ко мне шагнула Джали. В богато расшитом платье она казалась куда прекраснее, чем нагишом, в Круговороте Красного Солнца.

– Да, эта жаркая духота тебе определенно к лицу, – заметил я. – Ты просто создана для Зеленого.

Джали притворно надула губы.

– Я-то думала: вот будет тебе сюрприз, если из этого вообще что-нибудь выйдет… а ты, значит, все знал заранее?

– Некоторое время назад здесь должен был появиться мой сын. Уснул он задолго до того, как я закончил писать.

Джали кивнула, окаменев лицом.

– Не совратила ли ты его? Следует полагать, времени, чтобы одеться и уйти, ему хватило бы с избытком.

– Не твое дело!

– Выходит, нет, иначе не преминула бы похвалиться.

– А я говорю: не твое дело! Тебе не приходит в голову, что он мог просто не пожелать с тобой видеться? Я же предупредила его: вскоре ты тоже окажешься здесь.

– Разумеется. Особенно если ты на вершине страсти укусила его в шею, как того штурмовика, проводившего нас до крепостцы над мостом через ров.

– И вовсе я его не кусала!

– Действительно, не кусала, поскольку не сумела его соблазнить. Наверняка ты имела в виду именно это, так как…

– Мальчик… идти!

Закруживший над нами Орев вновь сделался втрое больше обычного и до смешного напоминал пернатого карлика с руками чрезмерной длины.

– Если эта ссора продолжится, мы со Шкурой снова прогоним тебя прочь, как прогнали от костерка у края замерзших топей, – предупредил я. – Это Зеленый, а ты здесь человеческое существо. Помнишь Ригольо? Струйка слюны изо рта, остекленевший взгляд…

Все это Джали помнила превосходно, иначе, пожалуй, не содрогнулась бы.

– Не стану уверять, будто ценю твою жизнь дороже, чем ты сама, однако ж она дорога мне. Не лучше ли нам быть друзьями?..

Сказать я хотел: «Не лучше ли нам быть друзьями, как в Гаоне и в том крестьянском доме у поля битвы», однако Джали, зарыдав, бросилась мне на грудь, и продолжать явно не имело ни малейшего смысла.

Застав нас в таком положении, вернувшийся Шкура учтиво помолчал, пока мы не разомкнули объятий.

– Отец, я тут людей поблизости отыскал. Разговаривать нам с ней больше не хотелось, я и сказал: пойду осмотрюсь вокруг, а ты, говорю, жди его – тебя то есть – здесь.

– Я тебе не прислуга, мальчишка! – огрызнулась Джали, утирая нос рукавом. – Это ты мне надоел, ясно? Твой отец – вдвое больше мужчина, чем ты!

– Знаю, знаю. Отец, хочешь взглянуть на них?

– Да. Думаю, среди них окажется и твой брат.

– А здесь ты с виду не очень-то… не очень-то на себя прежнего похож! – выпалил Шкура. – Куда меньше, чем в тех землях с широченной рекой!

Я не ответил ни слова.

– Ладно. Если хочешь, мы с Оревом покажем дорогу.

Пройдя около полулиги, мы вышли из джунглей на расчищенные земли. Тянувшаяся от опушки поверх довольно высокой насыпи тропка позволила нам миновать обширные, залитые водой рисовые поля, не промочив ног. Сиявшее за нашими спинами, точно добела раскаленная сковорода, Короткое Солнце отправляло вперед наши тени – темных, мрачных вестников нечеловечески высокого роста. Мой посох остался у костерка, и я, на ходу творя себе новый, очень похожий, с веселым любопытством наблюдал за его тенью, поначалу блеклой, однако ж густевшей, черневшей, по мере того как посох в руке обретал вес, осязаемость, прочность.

Как я уже рассказывал, обнесенных стеной городов, кроме Бланко, мне здесь, на Синем, до сих пор не встречалось. Карья же оказалась обнесенной стеною деревней: подобные ей я на Зеленом уже видывал, однако их стены представляли собой всего-навсего примитивные палисады из заостренных кольев, немногим выше, прочнее обычного забора. Карью окружал широкий, заполненный водой ров, а палисад венчал земляную насыпь, облицованную кирпичом, причем каждый из изрядно высоких кольев превосходил толщиной туловище взрослого человека.

– Впечатляюще, – заметил я, повернувшись к Шкуре.

– А по-моему, каменные стены, как в Бланко, куда лучше.

– Уверен, здесь с тобою вполне согласны и вскоре обзаведутся ими.

Джали, вцепившаяся в мою свободную руку, озадаченно подняла взгляд кверху.

– И что во всем этом толку, если ингуми умеют летать?

У ворот сидели либо праздно расхаживали из стороны в сторону с полдюжины стариков, и я, опасаясь, как бы они ее не услышали, поспешил сменить предмет разговора:

– Ни разу еще не видел тебя столь красивой и просто обязан сказать об этом прямо. Солнце здесь весьма яркое, и, по-моему, способно отыскать, выявить незначительные изъяны любого из женских лиц… любого, кроме твоего!

Джали улыбнулась, сверкнув прекрасными, ровными зубами в ослепительных лучах солнца.

Старший из стариков, столь же седобородый, как я, восседавший на грубо сколоченном табурете, точно на гаонском троне, сплюнул под ноги.

– Вижу, она не ингума, миралали, и парнишка вон тот не ингум… а вот насчет тебя как?

– Я – человек, в точности как и ты.

– Засучи рукава. Покажи запястья.

Я передал посох Шкуре, послушно поддернул рукава и, даже не представляя себе, что он хочет увидеть, так и сяк повертел ладонями.

– Твоя жена? – спросил, указав на Джали, один из остальных, седоволосый хромец.

– Вовсе нет, – отвечал я.

– Инканто, дорогой мой, ты только позови! – шепнула Джали мне на ухо.

– Жена мальчишки?

– Это мой сын. Зовут его Шкура, и он еще не женат. Самого меня зовут Бивень. Эта женщина – наша подруга, не более, но и не менее. Ее имя – Джали.

Седобородый зловеще откашлялся и сплюнул, явно подавая остальным знак придержать языки.

– Дурное имя для женщины. Злое.

– Давай я его сменю, – предложила Джали. – Тебе какое больше понравится?

Седобородый не удостоил ее даже взгляда.

– Что вам здесь нужно?

– Мы пришли повидаться с еще одним из моих сыновей – с Жилой, старшим братом Шкуры.

Стоило мне помянуть Жилу, собравшиеся у ворот слегка встрепенулись.

– По-моему, он живет здесь, – продолжал я, – и если кто-нибудь объяснит нам, как найти его дом, мы вас более не обеспокоим.

– Ты, стало быть, отец Жилы?

Я кивнул.

Седобородый обвел взглядом безмолвных зевак, выбрал одного, повелительно махнул рукой, и получивший поручение поспешил прочь. Я двинулся было за ним, но путь мне преградил толстяк с маслянистой черной бородой.

– Известно ли тебе, что Жила – наш реис? – спросил он.

– Нет, – покачав головой, признался я, – однако я весьма рад это слышать. Выйдет ли он сюда по просьбе посланного за ним?

– Посланный ушел не за ним. Отправлен он к малики. К колодцу. Место женщин там. Малики поговорит с вашей женщиной.

Джали рассмеялась, словно все мы попали на некое празднество.

– Смотри, Инканто, не вздумай меня обижать, не то я ей столько сказочных выдумок о тебе расскажу! Начиная с того, как ты слопал целую уйму мышей!

– Уж лучше расскажи о нем правду, – посоветовал чернобородый.

– По-моему, он тебя не узнает. Наверняка не узнает, – шепнул Шкура, дернув меня за рукав.

– Значит, придется доказывать, что я тот, за кого себя выдаю, в точности как при встрече с тобой.

Джали коснулась моего плеча.

– Кажется, вот она, эта самая… как там ее называли? Ты вправду хочешь, чтоб я с ней поговорила?

– Да. По крайней мере вначале.

Ростом малики оказалась выше большинства женщин, чопорно прямой, с продолговатым скуластым лицом и ястребиным носом. Седобородый старик, не поднимаясь с табурета, поклонился ей, на что она ответила ледяной улыбкой и легким наклоном головы.

– Видим: идут, малики, – пояснил седобородый. – Идут, а прямо над ними летит какая-то довольно крупная тварь. На ингума вроде бы непохожая, но величиной как раз с одного из этаких, небольших. Но, кажется, не понравилась ей на вид наша Карья. Развернулась она и улетела назад, в джунгли, прежде чем эти до ворот успели дойти.

– Это всего-навсего ручная птица Инканто, малики, – присев в реверансе, сообщила Джали. – Он позволяет ей летать, где и когда заблагорассудится. Ручаюсь, она совершенно безвредна.

Малики внимательно оглядела нас всех. Прямые, темные с проседью, стянутые на затылке так туго, что весьма походили на шлем, ее волосы пробудили в памяти некую искорку, вспыхнувшую, но тут же угасшую.

– Который из них Инканто? Молодой или старый? – спросила она, остановив взгляд на Джали.

– Старый, малики.

– Он говорит, будто нашему Жиле папкой доводится, – проворчал хромец.

Малики взмахом руки велела ему помолчать.

– Как зовут молодого?

– Куойо, малики.

– На самом деле, Шкурой, – сообщил Шкура, – а моего отца на самом деле зовут Бивень.

Однако малики не удостоила его даже взгляда.

– Значит, ты лжешь мне, девочка? Как звать тебя саму?

– Вовсе нет, малики. Мне он при знакомстве назвался Куойо. Не стану же я тебе лгать, малики!

Малики, подойдя ближе, нежно коснулась ее волос.

– Уж ты-то солжешь кому угодно. Красавица, подлинная красавица… и прирожденная озорница. Я таких повидала, наверное, с тысячу, хотя настолько красивые среди них попадались нечасто. Где ты провела эту ночь?

Вопрос застал Джали врасплох.

– Где провела… ночь… ну, я… э-э…

– Признавайся, да не вздумай лгать. Ложь я распознаю немедля.

– Др-рянь твар-рь! – каркнул Орев с крыши одного из блокгаузов по бокам от ворот. – Др-рянь! Сквер-рная! Твар-рь… летать!

– Это и есть птица Инканто, малики, – не упуская возможности, затараторила Джали. – Та самая, я про нее рассказывала. Разговаривать умеет, только смысла в ее словах никакого.

Малики подняла взгляд на Орева.

– Никогда еще подобных не видела. Где ты его раздобыла?

– Так он ведь не мой, малики. И даже нисколько меня не любит. Хозяин его – Инканто.

– Вправду ли он отец Жилы?

– Инканто? Наверное, да. Сам он говорит да, а он… э-э… куда честнее меня.

– То же самое можно сказать о множестве человек, – заметила малики, приподняв бровь. – Любишь его?

– О, да!

– А как насчет его сына, Куойо?

– Противный, неблагодарный, злопамятный мальчишка!

Казалось, Джали готова зашипеть от ярости, словно кошка.

– Однако в женщинах, по-моему, разбирается превосходно. Зачем ты здесь?

– Ты!.. – Джали сверкнула глазами. – Я тебе отвечать не обязана!

– Ошибаешься. Здесь у нас заведено так: свяжем девчонке ноги – и в колодец ее, на длинной веревке. А вытащим – глядишь, она уж как шелковая. Или не дышит больше. Если ни то ни другое, снова ее в колодец…

Одарив Джали крокодильей улыбкой, малики взялась за меня.

– А ты, стало быть, Инканто? О чем с этими людьми говорил?

– Они не пожелали нас пропустить, и мы надеялись узнать от них, где тут живет мой сын, или хоть вызвать его сюда через кого-нибудь.

Малики вновь приподняла бровь:

– Твой сын? Жила?

– Совершенно верно.

– А твое настоящее имя?..

– Бивень, как и сказал тебе мой сын Шкура.

– Ты родился в Круговороте Длинного Солнца. Не отпирайся. В каком городе?

– Отпираться я и не думал. В Вироне.

Кивок малики явно предназначался не столько мне, сколько ей же самой.

– Жилы сейчас дома нет, но в скором времени мы ожидаем его обратно. Дела семейные – забота его личная, и я их утрясать не намерена. Идемте со мной. Все трое.

Мы кротко, будто три овечки, последовали за ней вдоль узкой, изрядно пыльной улочки меж двух рядов крытых соломой бревенчатых хижин, не слишком отличавшихся от большинства построек в Новом Вироне, и наконец вышли на небольшую площадь, полную женщин, беседовавших меж собой – кто по двое, а кто и группами.

– А вот и колодец, в который мы твою рыжую спустим вниз головой, – заговорила малики, указав на колодезный сруб в четыре бревна высотой. – Вода в это время года поднимается высоко, так что лететь недолго. Пожалуй, эту придется макнуть не раз и не два…

– Инканто тебе не позволит! – покачав головой, заявила Джали.

– Инканто, сам называющий себя Бивнем, тут совсем ни при чем. Не его это дело. А тебя из обычной человеческой порядочности предупреждаю: вода там… заразы в ней – хоть отбавляй. Для стирки и огород поливать еще годится, а вот для питья приходится кипятить, так что гляди: чем меньше нахлебаешься, тем лучше.

С этим мы двинулись дальше, и я спросил, куда малики нас ведет.

– К дому Жилы. Тебе ведь туда нужно, так?

– Да, разумеется.

– Вот и ладно. Туда мы и идем. Подождете его там. До сумерек он должен вернуться, но в случае чего его жена, может, и пустит вас на ночлег, только ведите себя пристойно. Ты с ней знаком?

– Немного знаком, но меня она вряд ли вспомнит.

– Мечница она добрая. Увидишь ее, наверняка скажешь: не может быть, толста чересчур, однако прекрасно рубиться ей это нисколько не мешает. Мы слышали, когда-то ты тоже прекрасно владел клинком, но, наверное, теперь у тебя ноги уже не те?

– Да, – признался я, – владеть мечом я, было дело, учился, но особых высот не достиг. Уверен, Жила изрядно преувеличивает мои успехи.

– Ошибаешься: он о тебе не рассказывает вообще.

Остановившись перед бревенчатой хижиной несколько больше соседних, малики извлекла из ножен на поясе кинжал и постучала им в дверь.

Дверь отворила улыбчивая молодая женщина, заметно растолстевшая с тех пор, как мне довелось свести с ней знакомство. Из-за спины ее выглядывали наружу двое мальчишек, совсем еще малышей.

– Бала, нам нужно войти. Разговор к тебе есть, – сообщила малики. – Найдется минутка-другая?

Изнутри повеяло легкой вонью, отнесенной мною на счет малышей.

– Да-да, конечно! Входи! У нас и фрукты найдутся. Вина выпьешь?

Малики отрицательно покачала головой.

– А ты, сударь?

Я, поблагодарив, ответил, что с удовольствием выпью бокальчик. Шкура с Джали кивнули.

– Птичка… пить? – каркнул Орев, вприскочку последовав за нами.

– И нельзя ли также воды для моей птицы? Если у тебя найдется такая, которую можно пить.

Хозяйка, с любопытством оглядев Орева, грузно опустилась на колени и совершенно по-птичьи склонила голову вбок.

– Здоровенный какой! Обещаешь Шаука с Карном не клевать?

– Клевать… фр-рукты!

Бала, зарумянившись ярче прежнего, подняла взгляд на меня.

– Он виноград любит?

– Виногррад? Любишь!

– Вот и ладно: виноград там, в миске. Он же твой, сударь, да? Ручной? Угостишь его сам? Присаживайся, будь добр. И вы садитесь, садитесь, пожалуйста.

С этим она поспешила к дверям, а Орев взлетел на спинку просторного кресла из гладкого полированного дерева, подальше от неуемных хватких ручонок Шаука с Карном.

Малики уселась в кресло поменьше, оставив для нас пару прочных, широких скамей.

– Двое мальчишек. Естественно, им хочется дочку, но Бала на судьбу не жалуется.

Я, осмотрев малышей, вспомнил Шкуру с Копытом в первые годы жизни.

– Не близнецы…

– Нет. Шауку три, а Карну, должно быть, два, если я верно помню, когда Бала разрешилась от бремени, – подтвердила малики и направила указательный палец на Джали: – Ты. Как тебя звать? Я до сих пор не знаю твоего имени, а мне ведь придется представить тебя хозяйке.

– Мое имя здесь, у вас, не в чести, – ответила Джали и перевела взгляд на меня: – Можно, я другое ей назову?

– Разумеется, Иудино Дерево.

– Меня зовут Иудино Дерево, малики.

– Понятно. А как звали до этого?

– Джали.

Малики повернулась ко мне:

– У вас женские имена – названия цветов, взятые из Общего Языка. У нас здесь для имен и еще кое-чего в ходу Высшая Речь. К примеру, «малики» – вовсе не имя. А ты, наверное, думал иначе?

– Поначалу – да, – кивнув, подтвердил я.

– Я – малики, то есть судья в нашей деревне. Твой сын, Жила, если он тебе вправду сын, – реис. Генерал, только настоящей орды у нас нет. Командует отрядом воинов.

– Да, боец он великолепный. Жаль, что его нет дома.

– Мне тоже. Будь он здесь, я бы свалила все это дело на него и горя не знала, но он на охоту ушел.

Услышав ее последние слова, Бала, вошедшая к нам с бокалами и карафом вина на подносе, с легким удивлением подняла брови.

– Да, охоту Жила обожал с малолетства и охотником стал отменным, – откликнулся я. – На Ящерице, как подрос, исправно снабжал всех нас мясом.

Бала водрузила поднос на стол и откинула со вспотевшего лба прядь светлых волос.

– Так ты знал его еще там? Про Ящерицу он рассказывает порой… чаще всего мать вспоминает.

– Инканто – его отец, – сообщила ей Джали.

Бала в изумлении вытаращила глаза.

– Вернее сказать, призрак его отца, – уточнил я. – Все мы, все трое – в некотором роде призраки либо видения. Все четверо, считая Орева.

Малики щелкнула пальцами.

– Так и есть! Орев! А я-то вспоминаю-вспоминаю, чуть не свихнулась. Ну как, кальд, все еще не узнаешь меня? Ты вроде бы тоже припомнить что-то старался.

– У меня нет права на сей титул, – покачав головой, возразил я.

– Нет? Ничего, все равно так и буду тебя именовать: того, другого не помню, – отрезала малики, и уголки ее губ едва заметно, на толщину волоса, приподнялись кверху. – Ну, кто я?

Я вновь покачал головой.

– Знаю, состарилась здорово. Ты тоже. Как-никак, почти четверть века прошло…

– Долгое вр-ремя! – пояснил (насколько я мог судить, для Балы) Орев.

Малики также повернулась к хозяйке дома:

– По-моему, отец Жилы погиб где-то здесь?

– Должно быть, да. Мы думаем, да.

Шкура звучно откашлялся.

– Можно мне слово сказать? Я – брат Жилы. Честное слово, брат.

– Ну если уж птице кальда не возбраняется говорить, то тебе-то – тем более, – отвечала малики.

– Выходит, тебе я довожусь деверем, – продолжил Шкура, поднявшись и протянув Бале руку, – ты мне – невесткой, а они – племянниками. Надо же, дядюшкой стал! – со смехом добавил он.

Бала, пожав его руку, расплылась в сердечной улыбке.

– На самом деле нас здесь нет. На самом деле мы все на Синем, только нам с отцом захотелось взглянуть, как Жила тут поживает, вот мы и пришли. И Джали с нами отправилась: ей здесь нравится больше. И Орев.

– Сдается мне, Бивень, или Инканто, или Шелк, или как его по-настоящему звать, доводится твоему мужу отцом в глазах богини, – объяснила Бале малика. – Отцом в глазах Майнфрейма… или еще как-нибудь этак. О, вспомнила я его второе звание. «Патера», верно? – уточнила она, вопросительно взглянув на меня.

– У меня и на это звание никаких прав нет, но – да, память тебя не подводит.

– Это на их Высшей Речи, почти ими позабытой, означает «отец». Патера… вроде как «папенька».

Стоило Бале усесться, ее младший сынишка тут же полез к ней на колени, и она, подхватив и подняв его, с задумчивым видом вздохнула.

– Жалко, Жилы нет дома…

– Мне тоже жаль, только вряд ли он нам помог бы хоть чем-нибудь, – отвечала малики.

– И еще вонь эта… вы уж меня извините. Жила не хочет, чтоб я туда спускалась чистоту наводить, но я спущусь и уберу, если он сам не возьмется за дело сразу же, как только вернется. Даже сейчас убрала бы – ты только покарауль.

Малики отрицательно покачала головой.

– Будь у меня время – не отказалась бы, но все же мужскую работу должны исполнять мужчины.

– Хочешь, я уберу, а ты, если надо, покараулишь, – предложил Шкура. – А о чем вообще речь? Что там у вас?

На неизменно суровом лице малики отразилась лютая ярость.

– Пленные. Пленные, взятые в последнем крупном бою. В подвале сидят, в цепях. Сколько там, Бала? Шестеро?

– Пятеро, – ответила Бала, покачав головой.

– Кто умер? Женщина?

– Нет, один из мужчин. Вот сюда получил пулю, – пояснила нам Бала, приложив ладонь к изрядному животу. – Под конец Жила его вывел наверх. Ослаб он так, что ничего б уже не смог сделать, но я все равно старалась к нему мальчишек близко не подпускать.

– Так ему и надо: он наш дом сжечь хотел! – объявил Шаук и энергично закивал, подтверждая собственную правоту.

– Бедняжка, – пробормотал Орев.

– Насколько я понимаю, здешние деревни воюют между собой? – вздохнул я. – Вот и на Синем почти то же самое. Поселения бьются друг с дружкой не на жизнь, а на смерть…

– А где ваша посадочная шлюпка? – с нарочитой небрежностью полюбопытствовала малики.

– Шлюпки у нас нет. Кстати, я как раз собирался спросить тебя, но лучше спрошу вас обеих: нет ли посадочной шлюпки где-нибудь здесь, поблизости?

– Есть, есть, – закивала Бала. – Та самая, которую отец Жилы пробовал починить. Только она не летает.

– Да, знаю.

– Так тебе требуется кто-нибудь, чтоб за пленниками убрать? – подал голос Шкура. – Это от них вонь? Гляди, я прямо сейчас могу взяться.

– Хор-роший мальчик! – одобрительно каркнул Орев и даже зааплодировал, шумно хлопая крыльями.

– Только пулевое ружье лучше здесь, наверху оставь, – посоветовала малики. – Давай сюда.

Шкура перевел взгляд с меня на нее.

– Отцу оставлю.

– Это моя деревня!

Я принял у Шкуры пулевое ружье и передал ей.

– Действительно. Не сомневаюсь, ты честно вернешь его Шкуре, как только он покончит с мужской работой.

Малики, кивнув, положила ружье на колени и смерила строгим взглядом Шаука с Карном.

– Идем покажу, только меч прихвачу!

Бала со Шкурой поспешили к дверям.

– Вы прибыли сюда на посадочной шлюпке, – заговорила малики, повернувшись к нам с Джали. – Скорее всего, сегодня. Я поняла это сразу, едва взглянув на волосы вашей девчонки. И теперь хочу знать, где она. Где шлюпка?

– Я ведь сказал: шлюпки у нас нет. Да, прибыли мы только сегодня, тут ты ничуть не ошиблась, но не на шлюпке. Пойми, в действительности мы… не настоящие. Не существуем здесь и сейчас в том смысле, в каком существуете вы, как и сказал тебе мой сын.

Малики задумчиво покачала головой.

– Кто ж мог подумать, что мальчишка говорит правду…

– Я слышал, как он пробовал лгать, и лгун из него – скверней некуда, как и из меня самого. Вот у Джали – о чем ты и догадалась в мгновение ока – получается много лучше.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! Бог говор-рить!

По губам малики зазмеилась ледяная улыбка.

– Твоя птица ей явно не верит.

– Не верит, – подтвердил я. – Я верю, но Орев – нет.

Джали улыбнулась мне во весь рот, прислонившись спиной к стене из грубо отесанных бревен. Пожалуй, красоты ее хватило бы, чтобы разбить хоть целую тысячу сердец.

– Ты, кальд, по сердцу мне пришелся, – сказала малики. – И мне, и всем нашим вообще. Генерал Саба не раз говорила, что особы порядочнее, приятнее, умнее – мужчины ли, женщины – в жизни еще не встречала, и благодарила богиню за этакое благословение: ведь враг из тебя вышел бы грозный. Вот, превосходная же подсказка! Неужели не припоминаешь?..

Я покачал головой.

– Тривигантку я узнал в тебе почти сразу же, едва увидев, и подсказки мне ни к чему. Что же до приписываемого мне ума, умом я, сама видишь, отнюдь не силен. Кто я таков, тебе неизвестно в той же мере, в какой мне неизвестно, кто такова ты – разница лишь в том, что я сознаю собственное неведение. Принять меня за кальда Шелка!.. Столь лестные заблуждения на свой счет опровергать нелегко, однако же ты ошибаешься. Поверь, ошибаешься, и еще как.

– Проснемся ли мы поутру, заночевав здесь? – осведомилась Джали. – То есть проснемся ли здесь же?

– Не знаю. По-моему, вряд ли.

– Тогда я спать не собираюсь. Надеюсь, вы со Шкурой мне уснуть не дадите? Я, со своей стороны, тоже постараюсь, чтоб вы не уснули!

Глаза ее насмешливо, чувственно заблестели.

Малики хмыкнула.

– Будь добра, расскажи подробнее, как у вас обстоят дела, – попросил я ее. – Очевидно, пленники Жилы напали на вашу деревню. Откуда они явились?

– Оттуда, из древнего города, – ответила малики, махнув рукой за окно. – Там их полным-полно.

– А вот это – вряд ли. Когда мы с горсткой наемных бойцов очищали его, там даже ингуми оказалось не так уж много, хотя, разумеется, куда больше, чем хотелось бы. Сейчас их наверняка еще меньше. Видимо, пленники Жилы – их рабы либо бывшие рабы?

– Да. У нас их зовут ингуманами, или попросту нелюдями.

– И те люди у ворот опасались, что мы окажемся ингуманами, верно? Посему и попросили меня показать запястья – полагаю, в поисках отметин от кандалов.

– Точно. А я поняла, что вы не из них, как только увидела волосы этой девчонки. Таких ухоженных волос здесь нет ни у кого. Ни у одной из женщин. Вон, вспомни хоть Балу.

– Ее волосы вполне чисты и опрятно уложены, как и твои.

– Спасибо на добром слове. Но если б я их распустила, разницу заметил бы даже ты.

Джали склонила голову так, что ее длинные темно-рыжие локоны совершенно заслонили лицо.

– Удивительно, что ингуми осмеливаются вооружать рабов, – заметил я.

– Вот и мне удивительно, – подняв голову, согласилась Джали.

– Уверена, о предосторожностях они не забывают, – рассудила малики.

– Вне всяких сомнений. Джали, ты здесь уже бывала… можно ведь так сказать?

– Сказал уже.

– Действительно. А можно ли полагать, что в те времена так не делалось… то есть оружия рабам не давали?

Джали кивнула.

– По-моему, тогда здесь людей было куда как меньше.

– А много ли с тех пор прошло времени?

– Не знаю.

– Годы?

– Я попала на шлюпку совсем несмышленой, – взглянув на малики, сообщила Джали.