Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

С этими мыслями он представил себе майтеру Мяту, ведущую маленького Чистика в класс на цепочке, а после – майтеру Розу, предрекающую майтере Мяте, что Чистик, выросши, явится за ее жизнью… и сделал еще глоток, дабы выкинуть этакие фантазии из головы. Скорее всего, Чистиком его назвала мать: ведь маленькие чистики с озера Лимна не умеют летать, и потому матери нередко называют так сыновей в надежде, что те никогда в жизни их не покинут… однако мать Чистика, очевидно, умерла, когда он был совсем мал.

– Что ж, ладно, однако не здесь же, – решил Чистик, пристукнув по столу кулаком, отчего стол чудом не опрокинулся. – Приду послезавтра, в сциллицу, тогда меня и исповедуешь. Идет?

– Нет, сын мой, – отвечал Шелк, – сделать это необходимо сегодня же.

– Неужто не веришь?..

– Боюсь, я недостаточно определенно выразился, – перебил его Шелк. – Пришел я вовсе не с тем, чтоб исповедовать тебя, хотя, если пожелаешь, с радостью приму твою исповедь и, безусловно, очень обрадую майтеру Мяту, сообщив ей о сем. Однако сегодня вечером ты, Чистик, должен принять исповедь от меня, и как можно скорее. За этим я и искал тебя. Вот только место здесь – тут ты прав – совершенно неподходящее. Надо бы подыскать другое, подальше от лишних ушей.

– Но я… я ж не могу!

– Можешь, сын мой, – негромко, но твердо возразил Шелк. – Можешь и, надеюсь, не откажешь мне в этой просьбе. Тебя ведь учила майтера Мята, а уж она-то должна была объяснить: именем богов отпустить грехи человеку, коему грозит скорая гибель, вправе любой, кто сам не погряз в грехе безвозвратно.

– Если ты, патера, думаешь, что я или вот он, Кошак, решил тебя погубить…

Шелк покачал головой:

– Терпение. Вот переберемся туда, где поменьше лишних ушей, и я все объясню.

– Патера Щука меня однажды исповедовал. Майтера Мята пристала, как с ножом к горлу, я в конце концов и сказал: ладно, пускай. И выложил ему кучу всякого, чего не следовало.

– И сейчас, надо думать, гадаешь, не пересказал ли он чего-то из твоей исповеди мне, – продолжил Шелк, – и думаешь, будто я опасаюсь, как бы ты не прикончил меня, услышав, что я, в свою очередь, рассказал об этом кому-то еще. Нет, Чистик. Патера не сказал мне ни слова даже о самом факте исповеди. Узнал я о ней от майтеры Мрамор, а та – от майтеры Мяты, а уж та – от тебя самого.

Перейти к главному оказалось задачей отнюдь не из легких, и Шелк вновь поднес к губам бокал с бренди.

– Сегодня я совершу или по меньшей мере попробую совершить тяжкое преступление. Возможно – даже скорее всего, – при этом погибну. Разумеется, исповедовать меня могла бы майтера Мрамор или майтера Мята, но мне не хотелось посвящать их в подобные вещи. Затем я услышал от майтеры Мрамор о тебе и сразу же понял: ты подойдешь – лучше некуда. Согласишься ли ты, Чистик, меня исповедовать? Прошу… молю.

Насторожившийся было Чистик несколько успокоился, расслабился и, пусть не сразу, вновь выложил правую руку на стол.

– А ты, патера, за нос меня, часом, не водишь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Гляди, с такими шутками недалеко и до беды.

– А я вовсе не шучу. Я серьезно.

Чистик, кивнув, поднялся на ноги.

– Тогда ты прав: идем лучше, где поспокойнее. Жаль, жаль, я-то надеялся нынче дельце одно провернуть…

Следуя за ним, Шелк миновал заднюю дверь сумрачного подвала, далее лестница вывела их на простор ночи, загроможденный пирамидами бочек и тюков сена, а после оба, свернув в мощенный утоптанными отбросами проулок, пересекли с полдюжины улиц и подошли к заднему крылечку лачуги вроде заброшенной лавки. Звук их шагов пробудил к жизни неяркий зеленоватый светоч в углу неожиданно длинного помещения, и Шелк сумел разглядеть в полумраке койку со скомканными, изрядно засаленными простынями; ночной горшок; стол, вполне возможно перекочевавший сюда из только что покинутой таверны; пару простых деревянных стульев… и, как ни странно, вполне исправное с виду, работающее стекло, блеснувшее у противоположной стены. Окна по обе стороны от двери на улицу оказались наглухо заколочены, а одно из них украшал дешевый лубочный образ улыбающейся восьмирукой Сциллы, пришпиленный к доскам гвоздиками.

– Здесь ты и живешь? – спросил Шелк.

– Постоянного жилища у меня, патера, нет. Есть уйма берлог, а эта – ближайшая. Присаживайся. Не передумал еще мне исповедоваться?

– Нет, – подтвердил Шелк.

– Тогда придется сначала тебе меня исповедовать, чтоб я не напутал чего. Я-то думал, ты это понимаешь. Ладно… постараюсь ничего не забыть.

– Хорошо, так и сделаем, – кивнув, согласился Шелк.

Чистик немедля, с удивительным для такого дюжего парня проворством, без единого лишнего движения, опустился перед ним на колени.

– Отпусти мне грехи, патера, ибо грешен я перед лицом Паса и прочих богов.

Шелк отвел взгляд в сторону, как можно дальше от грубого, жесткого лица Чистика.

– Поведай мне обо всем, сын мой, и будешь прощен, ибо кладезь его милосердия неисчерпаем, – пробормотал он, как того требовал ритуал, не сводя глаз с улыбающегося лика Сциллы.

– Нынче вечером я убил человека, патера. Ты сам это видел. Звали его Калан. Тригла задумал Кошака продырявить, но тот оглоушил его…

– Битой для игры в кегли, – негромко подсказал Шелк.

– Слово-лилия, патера. Чистейшая правда. Тут-то Калан и полез за иглострелом, но я-то свой держал наготове.

– То есть он намеревался пристрелить Кошака?

– Думаю, да, патера. Он же порой на пару с Триглой работает… вернее сказать, работал.

– Тогда в твоем, Чистик, поступке нет никакого греха.

– Благодарю, патера.

После этого Чистик надолго умолк. Коротая ожидание в безмолвной молитве, Шелк вполуха прислушался к ожесточенной перебранке и грохоту тележных колес, донесшемуся с улицы. Мысли его порхали, что мотыльки, вновь и вновь возвращаясь к спокойным, слегка насмешливым, слегка печальным голосам, услышанным во дворике для игр в тот самый миг, как он потянулся за мячом, до сих пор оттопыривавшим карман, а главное, к бессчетному множеству всевозможных истин, которые стремился преподать ему обладатель этих голосов.

– Еще я ограбил пару дюжин особняков наверху, на Палатине. Вот вспоминаю сколько, – пояснил Чистик. – Про двадцать-то помню наверняка, но, может, и больше. А еще женщину избил. Девчонку по имени…

– Имя мне ни к чему, Чистик. Можно и без него.

– Скверно, словом, избил. Шикарную брошку ей отдал, а она решила еще что-нибудь у меня выманить. Ну, я не сдержался и врезал. Губу ей расквасил. Она в крик. Тогда я ей еще разок приложил, да так, что она на ногах не устояла. Говорит, неделю потом работать не могла. Пожалуй, не стоило ее так, патера.

– Это уж точно, – подтвердил Шелк.

– Вообще, она лучше многих – рослая, в теле, миловидная… понимаешь, о чем я, патера? Потому я ей брошку и подарил. Но когда она вдруг кобениться начала: мало-де…

– Понимаю.

– Хотел еще с ноги добавить. Сдержался, конечно, а кабы добавил, наверное, до смерти бы зашиб. Мужика одного, было дело, пинком прикончил… однако об этом я патере Щуке уже рассказывал.

Шелк, кивнув, с трудом оторвал взгляд от тяжелых башмаков Чистика.

– Если патера отпустил тебе этот грех, рассказывать о нем заново ни к чему, ну а проявив сдержанность, не ударив ногой ту злосчастную девицу, ты, безусловно, заслужил благосклонность богов – особенно Сциллы с сестрами.

Чистик тяжко вздохнул.

– Тогда это, патера, все, что я успел натворить с того, прошлого раза. Подломил пару дюжин особняков да задал трепку Синели. Я б и не тронул ее, патера, если б не понял, что ей на ржавь деньги нужны… ну, наверное, не тронул бы, да.

– Грабить особняки – тоже грех, Чистик, и ты прекрасно сие понимаешь, иначе не рассказал бы мне об ограблениях. Грешно это, а ведь когда ты вламываешься в чужой дом, тебя легко могут убить, и в таком случае ты умрешь, не успев очиститься от греха, вот что самое скверное! Знаешь что: обещай-ка мне подыскать другое, более достойное ремесло. Обещаешь, Чистик? Дашь слово?

– Хорошо, патера. Клянусь, подыщу. Да уже начал подыскивать. Ну, понимаешь: купи дешево, продай с выгодой… как-то вроде того.

Чем он собрался торговать и как товар попадает к его поставщикам, Шелк почел за лучшее не расспрашивать.

– И об избитой тобой девице, Чистик. Говоришь, она ржавью не брезгует? Следует ли из этого, что сия девица не отличается нравственностью?

– Девчонка как девчонка, патера, ничуть не хуже кучи других. У Орхидеи обретается.

Шелк закивал в ответ собственным мыслям.

– У Орхидеи… то есть в заведении известного сорта?

– Что ты, патера, – в одном из лучших! Там ни драк, ни других безобразий не допускают, во всем чистота и порядок… а некоторые из девчонок от Орхидеи даже наверх, на холм, перебрались.

– И тем не менее не стоит тебе, Чистик, ходить по заведениям подобного рода. Ты ведь силен, крепок, и собой недурен, и даже получил некоторое образование, а стало быть, без труда подыщешь вполне достойную девушку, а знакомство с достойной девушкой, вне всяких сомнений, изменит твою жизнь к лучшему.

Коленопреклоненный Чистик слегка встрепенулся, и Шелк почуял, что исповедуемый поднял взгляд на него, хотя сам ни на миг не позволил себе отвести глаз от лубочного образа Сциллы.

– То есть из тех, кто ходит к тебе на исповеди, патера? Нет, знаешь ли, не стоит этим девицам с таким, как я, связываться. Ты сам бы такой сказал: она-де кого получше заслуживает… сказал бы, лохмать ее бабушку, точно сказал бы!

Казалось, в этот миг на плечи Шелка разом легла, навалилась вся глупость, вся несправедливость, вся слепая, бездумная кривда круговорота.

– Поверь мне, Чистик: многим из этих девушек суждено выйти замуж за людей гораздо, гораздо хуже, чем ты, – с глубоким вздохом возразил он. – Ну а во искупление содеянного тобою зла повинен ты до сего же часа завтрашнего дня совершить три благих деяния, три поступка, заслуживающих похвалы. Помнишь ли ты, в чем суть благого деяния?

– Помню, патера. Помню и сделаю все как надо.

– Прекрасно. Что ж, Чистик, во имя всех богов властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Эхидны. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Сциллы…

Сейчас, сейчас настанет время и для…

– А также властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих во имя Иносущего и всех меньших богов.

Со стороны Чистика возражений не последовало, и Шелк начертал в воздухе над его головой знак сложения.

– Ну а теперь моя очередь. Примешь ли ты, Чистик, мою исповедь, как я принял твою?

Оба поменялись местами.

– Очисти меня от грехов, друг мой, ибо мне грозит смерть – смерть во грехе перед Пасом и иными богами.

Рука Чистика коснулась его плеча.

– Патера, я никогда раньше никого не исповедовал… не перепутать бы чего.

– «Поведай мне обо всем», – подсказал Шелк.

– А, точно. Поведай мне обо всем, патера… сын мой, и будешь прощен, ибо кладезь милосердия Всевеликого Паса неисчерпаем.

– Возможно, сегодня ночью мне, Чистик, придется проникнуть в чужой дом. Надеюсь, до этого не дойдет, но если хозяин не пожелает со мною увидеться либо исполнить волю одного из богов, Иносущего – быть может, ты, Чистик, слышал о таковом, – я постараюсь принудить его к сему.

– И чей же это…

– В разговоре с глазу на глаз я пригрожу ему убийством, если он откажется поступить как угодно богу, но, говоря откровенно, сомневаюсь, что он вообще согласится принять меня.

– Да кто он такой, патера? Кому ты грозить собираешься?

– Чистик, ты куда смотришь, не на меня ли? Так не положено.

– Ладно, теперь смотрю в сторону. Так кто он такой, патера? Чей это дом?

– Об этом тебе, Чистик, знать ни к чему. Будь добр, прости мне сии намерения.

– Боюсь, не смогу, сын мой, – возразил Чистик, очевидно проникшийся духом принятой на себя роли. – Мне нужно знать, кто он такой и чего ради ты затеваешь все это. Возможно, риск вовсе не так серьезен, как тебе кажется, понимаешь? Ну а кому же судить об этом, если не мне?

– Да, тут ты прав, – признал Шелк.

– Теперь-то ясно, отчего ты решил разыскать меня: ведь я смыслю в таких делах лучше кого угодно. Только мне требуются все подробности, и вот почему. Если дело яйца выеденного не стоит, я, тебя выслушав, так скажу: ступай к настоящему авгуру, а обо мне забудь. Дом, понимаешь ли, дому рознь. Что это за дом, где находится, кто в нем хозяин, патера?

– Хозяина зовут Кровь, – ответил Шелк и тут же почувствовал, как напряглись, стиснув его плечо, пальцы Чистика. – Живет он, надо думать, где-то на Палатине… если судить по собственному пневмоглиссеру с наемным пилотом.

Чистик негромко хмыкнул.

– По-моему, человек он опасный, – продолжал Шелк. – Чувствуется в нем что-то этакое…

– Твоя взяла, патера. Грехи я тебе отпущу. Только выкладывай все как есть. Мне нужно знать, что у вас с ним за дела.

– Аюнтамьенто продал этому человеку наш мантейон.

Чистик негромко ахнул.

– Сам понимаешь, прибылей он не приносил никаких. Вообще-то доходы от мантейона должны возмещать затраты на палестру: плата за обучение не покрывает расходов, тем более что большинство родителей с нею надолго запаздывают. Остающегося в идеале должно хватать и на уплату налогов в Хузгадо, но… но наше Окно уже долгое, очень долгое время остается пустым.

– Но у других-то дела, должно быть, обстоят лучше, – предположил Чистик.

– Да, и в некоторых случаях значительно лучше, хотя никто из богов не появлялся в каком-либо из городских Окон уже многие годы.

– Тогда они – то есть тамошние авгуры – могли бы подбросить кое-что и тебе, патера.

Шелк согласно кивнул, вспомнив попрошайнические вылазки в те, состоятельные мантейоны.

– Да, Чистик, они действительно помогали нам время от времени, но, боюсь, Капитул решил положить этому конец. Наш мантейон передали Хузгадо в счет налоговых недоимок, а Аюнтамьенто продал недвижимость этому человеку, Крови. По крайней мере, так выглядит дело на первый взгляд.

– Ну, к часу ростени хошь не хошь, а с кабатчиком расплатись, – дипломатически заметил Чистик.

– Мы нужны людям, Чистик. Всему кварталу нужны. Я надеялся, что ты, может статься… впрочем, не важно. Сегодня ночью я намерен, пусть и вопреки закону, вернуть им наш мантейон – если, конечно, смогу… а ты должен отпустить мне сей грех.

Сидящий на стуле Чистик надолго задумался.

– Вообще-то, патера, у городских властей и дома, и земля на учете, – нарушив молчание, сказал он. – Сходи в Хузгадо, подмажь малость одного из их писарей, он вызовет на стекло номер участка. Я сам не раз так делал. Дежурный писарь назовет и имя покупателя… ну, или того, кто служит ему «ширмой».

– То есть ты предлагаешь убедиться в совершении сделки?

– Точно, патера. Убедись для начала, что ничего не напутал… прежде чем лезть на рожон.

У Шелка словно гора с плеч свалилась.

– Действительно, так и сделаю… если Хузгадо еще открыт.

– Нет, патера, куда там! Они закрываются примерно в тот же час, что и рынок.

Заставить себя продолжить оказалось задачей отнюдь не из легких. Казалось, испуганный разум трепещет, бьется о костяные стены темницы, в которую заключен.

– Тогда делать нечего, придется действовать как задумано. Сегодня же. Впрочем, это, возможно, не тот Кровь, не твой знакомый? Должно быть, такое имя носит великое множество горожан. Мог ли Кровь – тот Кровь, который тебе известен, – купить наш мантейон? Полагаю, он стоит не меньше двадцати тысяч карточек, а то и дороже.

– Десять, – проворчал Чистик. – Десять, от силы двенадцать… только он, скорее всего, получил мантейон, уплатив недоимки. Каков этот Кровь из себя, патера?

– Высокий, грузный. С виду, я бы сказал, сердитый, хотя, возможно, все дело лишь в красноте лица. Что еще? Щеки пухлы… но и скулы под ними, кажется, довольно-таки широки.

– И колец с перстнями куча?

Шелк сдвинул брови, припоминая пухлые, нежные ладони преуспевающего с виду толстяка.

– Да, – подтвердил он. – По крайней мере с полдюжины.

– Пахло от него, не помнишь?

– Ты о неприятном запахе? Нет, определенно нет. Скорее…

– Чем пахло? – досадливо крякнув, уточнил Чистик.

– Понятия не имею, но запах напомнил мне ароматическое масло из лампады у ног Сциллы в нашем мантейоне. Несомненно, ты его тоже помнишь. Густой, приторный, не такой пряный, как аромат ладана.

– Он говорит, это мускусная роза, – сухо заметил Чистик. – А Мускусом зовут одного шпанюка, числящегося у него в подручных.

– То есть это тот самый Кровь, твой знакомый?

– Ага, тот самый. Теперь помолчи минутку, патера. Надо слова припомнить.

Чистик качнулся из стороны в сторону, с жестким, раздражающим скрипом вроде скрежета песчинок на крылокаменных плитах пола почесал массивный подбородок.

– Во искупление задуманного тобой злого дела ты, патера, повинен совершить два или три благих деяния, о которых я тебе расскажу малость позже.

– Слишком уж легкая епитимья, – возразил Шелк.

– Так, патера, давай не будем все до перышка взвешивать: ты же еще не знаешь, что надо будет сделать. Сделаешь, не обманешь?

– Сделаю, Чистик, – смиренно подтвердил Шелк.

– Вот и славно. Главное, не забудь. Ладно, патера, во имя всех богов прощаю и разрешаю тебя от будущего греха. Прощаю во имя Всевеликого Паса. Прощаю во имя Эхидны. Прощаю во имя Сциллы, и Мольпы, и Тартара, и Иеракса, и Фельксиопы, и Фэа, и Сфинги, и всех меньших богов… властью мне данной прощаю и разрешаю тебя от греха.

Шелк начертал в воздухе знак сложения, надеясь, что Чистик также не забудет проделать то же самое над его головой.

Силач неуверенно кашлянул, прочищая горло.

– Ну как? Все правильно вышло?

– Да, – подтвердил Шелк, поднимаясь с колен. – Для мирянина – просто прекрасно.

– Спасибо на добром слове. Теперь насчет Крови. Стало быть, ты задумал подломить его логово, но даже не знаешь, где оно.

Шелк отряхнул с брючин пыль.

– Вот доберусь до Палатина, а там поспрашиваю у встречных. Надеюсь, ты с Кровью не в особой дружбе?

Чистик отрицательно покачал головой.

– На Палатине его искать без толку. Я был у него раз-другой, и тут дело подходит к первому из благих деяний, которые ты мне только что обещал. Во-первых, ты должен позволить мне отвести тебя туда.

– Ну, если тебя не затруднит…

– Э-э, лохмать его… извиняюсь, патера. Ну да, ясное дело, тащиться туда на ночь глядя – удовольствие так себе, однако, если ты вправду собрался к Крови в гости, без меня тебе не обойтись. Без меня ты просто заблудишься, пока искать будешь, или тебя кто-нибудь узнает – вот тогда выйдет совсем скверно. Но прежде всего надо Крови, как говорится, свистнуть: вон, видишь стекло? Может, он и поговорит с тобой, а если пожелает увидеться, даже сам за тобой человека пришлет.

С этими словами Чистик пересек комнату, хлопнул в ладоши, и из глубин стекла поднялось, всплыло бесцветное лицо смотрителя.

– Мне нужен Кровь, – сказал ему Чистик. – Тот ферт, что выстроил себе шикарное логово обок от старой Палюстрийской дороги. Иди сюда, патера, – велел он, оглянувшись на Шелка. – Иди сюда, встань напротив. Меня им видеть не стоит.

Шелк беспрекословно подошел к стеклу. Разговаривать посредством стекол ему уже доводилось (в покоях прелата схолы имелось такое же), однако отнюдь не часто. Внезапно почувствовав, как пересохло во рту, он машинально облизнул губы.

– Кровь не может ответить, сударь, – равнодушно сообщил смотритель. – Не позвать ли кого-либо другого?

– Мускуса разве что, – решил Шелк, вспомнив упомянутое Чистиком имя.

– В таком случае, сударь, придется пару минут подождать.

– Я подожду, – согласился Шелк.

Стекло померкло, подернулось матовой серой пеленой. Под колени легонько ткнулось сиденье придвинутого Чистиком стула.

– Не желаешь присесть, патера?

– Спасибо, – опустившись на стул, пробормотал Шелк.

– По-моему, спрашивать Мускуса не слишком умно… но ладно. Может, тебе и виднее. Может, ты знаешь, что делаешь.

Шелк, не сводя глаз со стекла, отрицательно покачал головой.

– Ты сказал, он числится у Крови в подручных, и это все, что мне о нем известно.

– Не говори ему, что ты со мной, ладно?

– Ладно.

На этом Чистик умолк. В комнате воцарилось молчание.

«Безмолвие, – подумалось Шелку. – Все равно что безмолвие Окон – судьбоносное, затяжное молчание самих богов».

Действительно, стекло Чистика – как, впрочем, все стекла на свете – очень напоминало Окно, только размер много меньше. Впрочем, что в этом странного? И стекла, и Окна – чудесные творения эпохи Короткого Солнца. Как там говорила о них майтера Мрамор?

Впрочем, и сама майтера, и бессчетные, до поры дремлющие в бездействии солдаты, показанные ему Иносущим, и все подобные им особы, все хемы, прямо ли, косвенно являют собой чудеса непостижимо гениального, вдохновенного Круговорота Короткого Солнца и со временем (вполне вероятно, довольно скоро) исчезнут, уйдут из жизни все до одного. Детей их женщины зачинают все реже и реже, а уж в случае майтеры о детях не приходится и…

Встряхнув плечами, Шелк со всей суровостью напомнил себе, что майтера Мрамор, весьма вероятно, надолго переживет его, что он может погибнуть еще до ростени, если только не сдастся, не пренебрежет наказами Иносущего.

Тут в стекле снова возникло лицо смотрителя.

– Не угодно ли сударю выслушать некоторые рекомендации в ожидании ответа?

– Нет, благодарю тебя.

– Я мог бы слегка, самую чуточку подправить твой нос, сударь, и кое-что сделать касательно куафюры. Уверен, ты сочтешь это весьма интересным.

– Нет, – негромко, словно обращаясь не столько к смотрителю, сколько к себе самому, повторил Шелк. – Мне необходимо подумать.

Серое лицо смотрителя вмиг потемнело. Казалось, пластина стекла исчезла, и Шелк в ужасе поспешил отвести взгляд от глаз собеседника, сверкнувших огнем под копной черных, маслянисто блестящих кудрей.

Подобно пловцу, вынырнувшему из волн и обнаружившему перед глазами нечто неожиданное – к примеру, летнее солнце, облако либо вершину дерева, – Шелк обнаружил, что взгляд его устремлен прямо на лихорадочно-алые, полные, нежные, словно девичьи, губы Мускуса.

Дабы приглушить страх, он велел себе подождать, пока Мускус не подаст голос, однако Мускус молчал, и тогда Шелк, кое-как собравшись с духом, заговорил сам:

– Меня зовут патера Шелк, сын мой.

Тут подбородок его задрожал так, что, прежде чем продолжать, пришлось изо всех сил стиснуть зубы.

– Мой мантейон на Солнечной улице… вернее сказать, мантейон сей уже не мой. По данному поводу мне и необходимо повидаться с Кровью.

Миловидный мальчишка в стекле безмолвствовал и даже не подавал виду, что слушает. Опасаясь вновь напороться на его пламенный, шальной, немигающий взгляд, Шелк оглядел комнату за спиною мальчишки. Краешек гобелена, угол картины, уставленный бутылками стол, пара украшенных тонкой, изящной инкрустацией кресел с мягкими спинками темно-алого бархата и ножками в тон…

– Кровь приобрел наш мантейон в собственность, – пояснил он одному из этих кресел. – Точнее сказать, очевидно, погасил недоимки, после чего ему и передали право собственности. На ребятишках это скажется – хуже некуда. Естественно, и нас очень огорчит, но ребятишек – особенно… если только дело не удастся решить полюбовно. У меня есть несколько предложений, и я хотел бы…

У края стекла возник подошедший к Мускусу штурмовик в серебристых конфликт-латах. Обнаружив, что Мускус едва достает макушкой ему до плеча, Шелк слегка опешил.

– Еще компания у ворот, – доложил штурмовик.

– Уверен, – зачастил Шелк, – ради твоего же блага… то есть ради блага Крови, еще вовсе не поздно достичь какого-нибудь компромисса. Понимаешь, один из богов…

Миловидный мальчишка в стекле рассмеялся, щелкнул пальцами, и стекло потемнело.