Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 210 (всего у книги 369 страниц)

– Пока мы шли сюда… – Осекшись, Тушкан надолго закашлялся. – Путь оказался долог, нелегок, а он помогал мне идти. У него доброе сердце, кальд. Доброе, благородное, хоть с виду и не подумаешь. Я попросил его… воздержаться. Ради меня. А он согласился и на время оставил нас, чтобы купить барашка. Этого-то барашка я нынче вечером и принес в жертву от его имени.

– Только я думаю, Пас оттого к нам и не пришел, – признался Кошак. – А ведь на свадьбах тоже всякую живность режут, верно? Может, ты…

– Чистик!!!

Голос Синели Шелк узнал сразу, еще не видя ее.

– Чистик, тут что? Свадьба?

Подобрав юбки, Синель со всех ног помчалась вдоль прохода, к собравшимся.

– Здравствуй, патера! Привет, Ги! Поздравляю! Твое Высокомудрие, ты же их поженить собираешься, да?

Кетцаль, не ответив ни слова, улыбнулся Молоту с майтерой Мрамор, вышедшим из святилища Эхидны. Майтера Мрамор опустилась перед ним на колени.

– Я молила предшественника Твоего Высокомудрия…

Безволосая голова Кетцаля закачалась, запрыгала на длинной морщинистой шее.

– Мой предшественник давно выпустил посох из рук, майтера.

– И все же я должна признаться: на все мои просьбы, на все мольбы он ответил отказом.

Майтера Мята в изумлении воззрилась на нее сверху вниз.

– Минуту назад Твое Высокопреосвященство – я случайно услышала – сказал, что снять сан с авгура не вправе даже Его Высокомудрие. Да, знаю, так оно и есть. Но… но…

– Их обеты, э? – пояснил Ремора, повернувшись к Шелку. – Не столь… э-э… серьезны. Отнюдь не вечны, а?

– Ты хочешь, чтоб я освободил тебя от обета, майтера? – уточнил Кетцаль. – «Да» или «нет» будет вполне довольно.

– Да, но я действительно должна…

– Все объяснить. Совершенно верно. Должна. Хотя бы для собственного спокойствия. Ты весьма рассудительна, майтера – в этом я имел случай убедиться сам. Неужели рассудок тебе не подсказывает, что объяснения требуются отнюдь не мне? Будь добра, встань. Расскажи обо всем сестре своей, майтере Мяте. А также майтере Роще и ее сестрам. Только вкратце.

Майтера Мрамор поднялась на ноги.

– Мы с ней знакомы давным-давно, – пояснил Молот. – Помнишь, кальд? Это о ней я рассказывал, перед тем как ты от меня утек. Ее тогда звали Моли.

Тем временем майтера Мрамор, отошедшая к майтере Мяте и прочим сибиллам, заговорила – негромко, так, что Шелку едва удавалось расслышать ее слова:

– Когда город заселяли первые био, я была домоправительницей, служанкой у сибилл. Готовила им киновию, а выглядела в те времена… ох, сиба, чуть не сказала «как Георгина», но Георгины ты знать не знаешь. Наверное, как Ломелозия… чуточку, – с нервным смешком прибавила она. – Можешь вообразить меня с виду похожей на Ломелозию? А ведь такой я тогда и была…

Майтера Мята, все это время не сводившая с нее изумленного взгляда, кое-как исхитрилась кивнуть.

– А их в то время при мантейоне имелось шесть. Шесть сибилл с Солнечной. Мне, сама понимаешь, комнаты не досталось. Да, правду сказать, и не требовалось. Однако число их никогда не превышало шести, а с течением времени сибилл оставалось все меньше. Пять, а после четыре, а после три… а после всего-то две, совсем как нас с тобой, драгоценная, драгоценнейшая моя сиба, после моей кончины.

Младшая из сибилл с Кирпичной вознамерилась было ей возразить, но, оглянувшись на остальных, предпочла промолчать.

Майтера Мрамор, ненадолго задумавшись, продемонстрировала всем слегка пожелтевшие четки.

– Всего лишь майтера Бетель и я. Видите? Ее наследство. Слоновая кость… – На сей раз подъем ее головы означал улыбку пополам с мольбой. – А цепочка серебряная. Такая видная, эффектная была женщина…

– Девочка… плакать, – сообщил Шелку Орев, хотя из глаз майтеры Мрамор не вытекло на гладкий металл щек ни слезинки.

– Конечно, со всеми делами мы справиться не могли. Нас две, да совсем юный патера Щука… а ведь детишкам, сколько их ни есть, забота нужна, и потому майтера призвала… призвала меня…

– Призвала Моли на действительную, – пояснил Молот.

– Обратилась ко мне за помощью. Арифметику я знала прекрасно: без нее хозяйство вести невозможно. Сколько провизии закупить на столько-то едоков, сколько можно потратить… и так далее, и так далее. Еще я вела записки… наверное, их можно назвать дневником… чтоб отрабатывать почерк, а почерк у меня был довольно-таки хорош. Таким образом, я вполне могла обучать самых маленьких счету и грамоте, и взялась их учить. Кое-кто из родителей начал возмущаться, причем со всеми на то основаниями. Тогда я, положа руку на Писание, приняла обет, а майтера с майтерой Розой сие засвидетельствовали, расцеловали меня, и так… так я получила новое платье.

С этим она оглянулась на Молота, моля его о понимании.

– И новое имя: ведь, став сибиллой, нельзя по-прежнему зваться Моли, или даже майтерой Молибден. Мы все принимаем новые имена, а ты куда-то исчез. Пропал на многие-многие годы.

– Он спал, – пояснил Наковальня. – Спал согласно приказу.

– Ага, так и есть, – подтвердил Молот. – Для меня приказ есть приказ. Всегда и во всем. Только сейчас-то патера говорит, все в порядке. Вот если б он вроде как сказал «нет»…

Грифель с маху хлопнул его по спинной пластине. В благоговейной тиши Великого Мантейона лязг стальной ладони о сталь прозвучал неожиданно, пугающе громко.

Меченос ткнул Шелка в бок.

– Две свадьбы разом, отрок!

– Должно быть, Твоему Высокомудрию все это кажется ужасно странным, – рискнула заметить майтера Мрамор.

– Напротив, вполне естественным, – заверил ее Кетцаль.

– Мы… у нас с этим совсем не так, как у био. Для вас ужасно важно, кому сколько лет – я знаю, видела.

– На самом-то деле мы с ней примерно одногодки, – разоткровенничался Молот, – только я больно много спал.

– Ну а для нас главное – сможем ли мы… справимся ли, – продолжила майтера Мрамор, подняв правую руку, показав Кетцалю сварной шов и пошевелив пальцами. – Рука моя снова в порядке, запчастей собрана куча – стало быть, я смогу. Потому мы и собираемся… по крайней мере, хотели бы, если… если Твое Высокомудрие…

– Освобождаю тебя от обета, – сказал ей Кетцаль. – Отныне ты, Молибден, снова мирянка.

– Будто в сказке, а, красотуля?! – придвинувшись к Гиацинт, заорал Меченос. Сам он, похоже, искренне полагал собственный тон доверительным, задушевным. – Должно быть, тут ей и конец! Все вокруг женятся! Нужно еще кольцо!

XII
«Чистик – это я»

«Не время, однако ж, бодрствовать», – подумал Шелк.

Или, что много вернее, не время спать.

С осторожностью (не разбудить бы Гиацинт) перевернувшись на спину, он заложил руки за голову. Сколько раз грезил он наяву о такой ночи и всякий раз гнал грезы прочь, твердя себе, что в действительности подобное для него невозможно! Теперь же…

Нет, спать сейчас, определенно, не время.

Как можно тише соскользнув с кровати, он направился в ванную, вымыться и облегчиться. Плачущая перед сном Гиацинт плакала и той ночью, и сам Шелк плакал тоже – от наслаждения, от боли, от наслаждения болью. Когда же их слезы иссякли, а головы улеглись на одну подушку, она призналась, что прежде ни один из мужчин не плакал с ней вместе.

Двумя этажами ниже преклоняли колени их отражения в пруду с рыбками у ног Фельксиопы, незримые, но существующие. Там она продолжит плакать о нем даже по завершении срока их жизней…

С этими мыслями Шелк погрузился в наполняющуюся ванну, теплую, едва ли менее романтичную, а встав из воды, обнаружил, что «Горностай» позаботился абсолютно обо всем. Не только о мыле, воде, полотенцах, о всевозможных духах, о множестве сортов ароматической пудры, но и о паре плотных, пушистых купальных халатов – о светлом, по всей вероятности, кремовом либо бледно-желтом, и о другом, подлинней, потемней, быть может, оказавшемся бы синим, осмелься Шелк, хлопнув в ладоши, пробудить к жизни тусклые искорки, кругами ползавшие друг за дружкой по потолку.

Вытершись насухо, он облачился в халат подлиннее, затянул узлом пояс, вернулся в спальню, с безграничной нежностью укрыл безупречное нагое тело Гиацинт… и тут же, стоя (вернее, паря) в воздухе за окном, увидел себя самого – темный силуэт со встрепанной шевелюрой, легонько набрасывающий простыню с одеялом на длинные, плавно округлые ноги и пышные бедра спящей жены…

– и Бивня с Крапивой, прижавшихся друг к другу на узенькой затхлой постели в одной из нетопленых, выстуженных насквозь комнаток Дворца Кальда…

– и патеру Щуку, перерезающего горло пестрому кролику, купленному им самим…

– и ребенка в лохмотьях, тихонько плачущего на соломенном тюфячке…

– и слепца, превратившегося в незрячего бога, но так и оставшегося человеком, слепцом, да еще с изрядно ушибленной головой…

– и человека едва ли выше, крепче ребенка, лежащего голышом на голой земле; выпирающие ребра и осунувшееся лицо сплошь в синяках, руки скованы цепью, захлестнутой вкруг опоры шатра…

– и безумца, во весь голос вопящего среди могил о грядущей гибели солнца…

– и Фиалку Сийюф этажом ниже…

– и Чистика, спящего на спине перед дымящимся неочищенным алтарем Великого Мантейона.

– Чистик? Чистик!

Чистик сел, заморгал, протирая глаза. Рядом, умостив голову на мускулистые руки, поддернув до колен юбки, спала Синель. У подножия Священного Окна спал смертным сном сержант Песок, а возле Песка – патеры Тушкан, Наковальня и Устрица. Наковальня, далеко запрокинув назад голову, звучно храпел.

По ту сторону величественного мраморного амбиона спали Паук с Сохатым под присмотром трех солдат. Грифель, на дружеский манер кивнув Чистику, коснулся лба. В третьем ряду, между скамьями, преклонила колени в молитве майтера Мята.

– Меня звал кто-то? – негромко спросил Чистик Грифеля.

Большущая стальная голова Грифеля качнулась из стороны в сторону.

– Я бы услышал. Приснилось, должно быть.

– Наверное.

Чистик вновь лег. Устал он, как никогда в жизни. Не зовут, ну и хорошо. Ну и козырно.

На вечерней заре Шкиехаан парил над голой равниной. Далеко впереди, немного выше, немного быстрее летела Эр. Неизвестно откуда знающий, что ее шлемофон вышел из строя либо отключен, Шкиехаан окликнул Эр во весь голос. Эр оглянулась. На миг ему удалось разглядеть ее улыбку, и розы ее щек, и льняной локон, выбившийся из-под шлема.

– Эр! – крикнул он. – Эр, вернись!

Однако Эр больше не оглядывалась, а его ДБ работал на грани перегрева. Мгновение за мгновением на протяжении долгого часа полета наблюдал он, как она уменьшается, растворяясь в темном небе прямо по курсу…

– Чистик? Чистик!

Чистик неловко приподнялся, сел. Спина одеревенела. Похоже, проспал он не один час. Превращенные ночью в безликие листы черного стекла, огромные арочные окна Великого Мантейона покрылись неясными линиями, слагавшимися в изображения богов, животных и прежних Пролокуторов Капитула.

Привлеченная скрипом башмаков встающего Чистика, майтера Мята, прервав вигилию, подняла взгляд. Покинув святилище, Чистик подошел к ней и опустился на колени рядом.

– Ты не звала меня? Кажется, я тебя слышал.

– Нет, Чистик.

Чистик задумчиво почесал подбородок.

– Так и не ложилась, матушка?

– Верно, Чистик. – (Крохотная искорка радости в ее покрасневших, воспаленных глазах согрела Чистика, точно жаркое пламя.) – Понимаешь, я поклялась ждать здесь, за молитвой, пока нам не явится Пас либо не наступит ростень, и, как видишь, обет блюду.

– Ты уже соблюла его, матушка. Вон, погляди, – сказал Чистик, махнув рукой в сторону окон. – А я так устал, что улегся, не сняв башмаков, видишь? Ручаюсь, ты устала не меньше моего, но не уснула ни на миг. Знаешь, что я сейчас сделаю?

– Нет, Чистик. Откуда бы?

– Снова улягусь и посплю еще. Только сначала сниму башмаки. И ты тоже ляг, поспи, не то подниму шум и всех тут перебужу. Ложись, матушка, ведь дело-то сделано. Обещание ты исполнила в точности.

Проснувшись, Гиацинт подошла к распахнутому окну, чтоб разглядеть в неярком свете серого утра кольцо – вернее, перстенек потускневшего серебра, вроде розочки с крохотным женским лицом в самой середке, в обрамлении лепестков. Приобрела она его, потому что приказчик у Сарда сказал, будто портрет похож на нее, даже не подозревая, что покупает себе обручальное кольцо. Перстенек она с тех пор надела раз или два, а после забросила в ящик туалетного столика и позабыла о нем.

Нет, все же портрет на нее ни капельки не похож. Эта женщина в розочке и старше, и притягательнее, и…

Не найдя с ходу подходящего слова, Гиацинт призадумалась. Ну не просто мила собой.

Хотя Шелку понравилась, если это он не из вежливости сказал.

Поцеловав спящего Шелка, Гиацинт прошла в гардеробную и легонько стукнула по стеклу.

– Да, сударыня?

– Покажи в точности, как я сейчас смотрюсь. О боги!

– В действительности ты, сударыня, выглядишь вполне привлекательно, – возразило изображение ее собственного лица (с опухшими глазами, в потеках туши). – Осмелюсь лишь предложить…

От предложения Гиацинт отмахнулась, не слушая.

– А теперь погляди вот на это лицо, в перстне. Видишь? Сделай меня самую чуточку, самую малость похожей.

Секунд пять-шесть она изучала результат, вертя головой влево-вправо.

– Да, вот так хорошо. Так и оставь.

Вооружившись щеткой для волос, она принялась за дело. Устроившийся поблизости Клещ взирал на происходящее с явным одобрением.

– Чистик? Чистик!

Сев, Чистик во все глаза уставился на Священное Окно. Зов доносился оттуда – теперь-то он был в этом уверен. Поднявшись на ноги, он подхватил полусаблю, чтоб бронзовый наконечник ножен не загремел об пол, и как был, босиком, пересек алтарную часть мантейона. Устрица с Наковальней, ясное дело, дрыхли без задних ног, однако глаза Тушкана оказались приоткрыты.

«Ну да, старикам спать помногу не требуется», – напомнил себе Чистик и присел возле Тушкана на корточки.

– Все в порядке, патера, я твои карманы щипать не собираюсь. Ты ж об этом подумал, так? Брось волноваться: что твое, то твое.

Тушкан не ответил ни слова.

– Просто меня звал кто-то с этой вот стороны. Не ты ли? Может, во сне?

Устрица, промычав нечто невнятное, отвернулся от них, однако Тушкан даже не шелохнулся. Охваченный внезапными подозрениями, Чистик нащупал его левую руку, сунул под рубашку Тушкана ладонь…

Поднявшись, он машинально вытер ладони о бедра. Тело старика, конечно же, следовало убрать куда-нибудь в сторонку. Сибиллы устроились спать в сакристии: по крайней мере, туда направилась майтера Мята, как только он уломал ее прилечь хоть на часок-другой, и вдобавок Чистику помнилось, что старая майтера Роща с прочими сибиллами (их имен он так и не узнал) ушли в сакристию почти сразу, стоило ему растянуться на мозаичном полу.

Снова присев на корточки, он подхватил тело старого авгура и отнес его в амбулаторий. Едва увидев их, Шихта вскинулся, выпрямил спину.

– Мертв?

– Ага, – шепнул в ответ Чистик. – Откуда знаешь?

Стальные плечи Шихты приподнялись и с негромким лязгом опустились книзу.

– Что значит «откуда»? Выглядит мертвым, и все тут.

– А если он помер, как Пас свою частицу назад заберет? – встревожился Сланец.

Оставив его вопрос без ответа, Чистик отнес тело в придел Иеракса и уложил на алтарь.

– Дальше спать собираешься? – полюбопытствовал Грифель.

– Не знаю даже, лохмать его… – Обнаружив, что снова вытирает руки о штаны, Чистик отнял ладони от бедер. – Наверное, за башмаками схожу да прогуляюсь малость на воздухе.

– А я вот думаю: может, ты остальных разбудишь?

Ответа Грифель ждал куда дольше любого био, но так и не дождался.

– Что такое ты там увидел? – полюбопытствовал он. – Интересная, лохмать ее, должно быть, штуковина!

– Его.

Грифель медленно поднялся с пола.

– Кого?

– Его!

В нетерпении отвернувшись, Чистик уверенно направился к Священному Окну.

– Солдата этого. Пулю он схлопотал в сопроцессор автофункций, смекаешь?

С этими словами он опустился на колени возле сержанта Песка.

– Только при надобности с этой ерундой и центральный управится. Тут резервирования вообще завались. Даже сопроцессор спонтанных реакций потянет запросто.

Потянувшись за засапожником, он обнаружил, что до сих пор бос, и направился к оставленным на полу башмакам, а по пути встряхнул за плечо Наковальню.

– Подъем, патера! Мне тот твой хитрый причиндал нужен!

– Встать!

Носок сапога ткнул пленного летуна под ребра.

– Побудку час назад не слышал?

Шкиехаан, моргая, дрожа, поднял голову и сел.

– На Общем Языке ты говоришь хорошо, – продолжала возвышавшаяся над ним женщина в мундире. – Отвечай!

– Да, лучше многих из нас.

Чтоб мозг окончательно пробудился, Шкиехаану пришлось взять паузу.

– Но этого… того, что ты назвала «побудкой», я не слышал. Могу сказать точно, так как не слышал ничего. А если бы и слышал, то не понял бы, что это.

Женщина в мундире кивнула.

– Все это затем, чтоб подчеркнуть следующее. На любой мой вопрос отвечай. Если ответишь и ответ мне понравится, возможно, получишь одежду либо что-нибудь съестное. Если же не ответишь либо ответ мне не понравится, будешь жалеть, что остался жив. Караульная! – крикнула она, хлопнув в ладоши.

В шатер, нырнув под полог, шагнула другая женщина, моложе годами и еще выше ростом. Выпрямившись, она вытянулась в струнку, замерла, вскинула ружье вертикально перед левым плечом.

– Я, твое превосходительство!

Первая женщина кивнула в сторону Шкиехаана.

– Отцепи его от опоры и замкни кандалы снова. Я забираю его в город.

Младшая из женщин, перекинув ремень ружья через плечо, полезла в карман за ключом.

– Знаешь ли ты мое имя? – спросила тем временем старшая. – Как меня зовут?

Шкиехаан отрицательно покачал головой. Возможно, делу несколько помогла бы улыбка, но улыбнуться не удалось.

– Меня зовут Шкиехаан. Я летун.

– Кто допрашивал тебя вчера, Шкиехаан?

– Вначале Зирка, – отвечал Шкиехаан, протягивая освобожденные руки младшей из женщин, чтоб та вновь сковала их кандалами.

– А после?

– Генералиссима.

– Генералиссима Сийюф, – поправила его старшая из женщин. – А с нею была и я. Помнишь меня?

Шкиехаан кивнул.

– Со мной ты не разговаривала. Только с ней. Иногда.

– Зачем твои люди напали на штурмовиков майора Зирки?

Ну вот, опять!

– Мы не нападали.

Кулак женщины едва не расплющил его ухо.

– Вы пытались завладеть их оружием. Один бежал, трое убиты, ты взят живым. Зачем ты сломал свои крылья?

– Так полагается.

– Как ты вывел из строя двигательный блок?

Шкиехаан пожал плечами, и женщина хлестнула его по губам.

– Этого мы сделать не можем, – сказал он. – Механизмы предлагались, но увеличили бы вес.

К немалому его удивлению, женщина улыбнулась.

– Слизнуть кровь не желаешь? Мои перстни рассекли тебе губу.

Шкиехаан снова пожал плечами.

– Если хочешь, пожалуйста.

– Добудь ему тряпку, повязать вокруг пояса, – приказала старшая женщина младшей, более рослой, и вновь повернулась к нему. – Я – полковник Абанча. Зачем вы напали на штурмовиков Зирки?

– Поскольку они начали стрелять в нас. – (В действительности Шкиехаан такого не помнил, однако на правду подобное походило весьма.) – Я скорчил гримасу. Отчего, не знаю.

Глаза Абанчи на миг округлились, брови приподнялись.

– До сих пор? Какую гримасу?

Подумав, что такой поворот безмерно предпочтительнее расспросов о двигательных блоках, Шкиехаан наконец-то сумел улыбнуться.

– Оскалил зубы.

– А отчего сделал это, не знаешь… но, может быть, знаю я. Не хочешь ли ты сказать, что мы стреляли в ваших из-за твоей гримасы? В тебя самого не выстрелили ни разу.

– Эр, увидев ее, закричала. Тогда в нее выстрелили. Мы попытались отнять оружие, чтоб прекратить стрельбу.

Абанча, придвинувшись ближе, сощурилась, воззрилась на него сверху вниз.

– Закричала, увидев твою гримасу? Большинство в это не поверило бы, но я, пожалуй, поверю, и генералиссима Сийюф, возможно, тоже. Давай-ка посмотрим, сумеешь ли ты скорчить такую же рожу сейчас.

– Попробую, – согласился Шкиехаан и постарался изобразить на лице тот же оскал.

О возвращении младшей из женщин возвестил щелчок каблуков. Как только Абанча повернулась к ней, младшая продемонстрировала обрывок хлопчатобумажной простыни, которым явно протирали нечто замасленное.

– Вот, твое превосходительство. Подойдет?

Абанча отрицательно покачала головой.

– Неси его комбинезон. Еще раздобудь зимнюю нательную рубашку, одеяло и возьми у поваров что-нибудь из провизии, годящейся, чтобы поесть в седле.

С этим она вновь повернулась к Шкиехаану.

– Прекрати скалиться: от этого губа кровоточит сильней. По словам Зирки, ты прибыл сюда в поисках виронца, мужчины, и назвал его имя. По-моему, это имя я слышала накануне вечером. Назови его снова, мне лично.

– Чистик, – ответил Шкиехаан. – Его имя – Чистик.

Рука сержанта Песка шевельнулась и вдруг ударила по полу Великого Мантейона с такой силой, что мозаика дала трещину.

– Э-э! – предостерегающе вскрикнула Синель.

– Не бойсь, – откликнулся Чистик, – просто статики малость. Исправил уже.

– Ах, видел бы все это патера Устрица! – донесся незнакомый голос откуда-то сзади. – Как он расстроится, услышав, что пропустил!

– И Его Высокопреосвященство тоже, – пробормотала майтера Мята. – Что ж, сам виноват: зачем вернулся во Дворец… если это можно счесть за вину? Уж мы-то с исполнением наказов Паса определенно медлить не станем, да Его Высокопреосвященство и сам бы этого не одобрил. Скажи, Чистик, ты точно не видел Паса? В самом деле не видел?

– Нет, майтера, не видел, – подтвердил Чистик, не распрямив спины и даже не оторвав взгляда от работы. – Но все вот это он мне каким-то манером показал… видать, сразу после разговора с тобой… – И тут его осенило. – А хочешь, майтера, послушать, что мне сейчас пришло в голову?

– Конечно, и еще как!

– Сдается мне, все дело в том, что ты обет свой сдержала. До этого он небось про себя думал, стоим ли мы такой уймы хлопот, сомневался… Погоди минутку, тут в спонтанном еще кое-что подтянуть надо.

Покончив с последним контактом, Чистик откинулся назад и с облегчением распрямил занывшую спину.

– Патера, ты мне одну из тех священных лампад не притащишь? Сейчас света больше понадобится.

Наковальня поспешил к лампадам.

– Патера Устрица надеется нанять арманекрон, чтоб отвезти тело патеры обратно, к нам в мантейон. – Как выяснилось, незнакомый голос за спиной принадлежал юной, очень даже симпатичной сибилле. – Майтера предупреждала, что везде будет закрыто, но патера ответил: к его приходу, дескать, откроют, а если нет, он подождет. А мне майтера призналась, что ее так и подмывало попросить Его Высокомудрие о разрешении устроить последнее жертвоприношение патеры прямо здесь, в Великом Мантейоне, раз уж ему выпало подняться в Майнфрейм отсюда… но верующие из нашего квартала ни за что бы не…

Тут рядом с Чистиком опустился на колени вернувшийся Наковальня.

– Достаточно? Если света потребуется еще больше, я удлиню фитилек.

С этими словами он поднял повыше увенчанный язычком пламени шар из резного хрусталя.

– Хватит, козырно, – ответил Чистик и аккуратно вставил острие ножа в черепную коробку сержанта. – И место вижу, и реестр, а больше мне ничего и не надо. Теперь захлопнитесь все. Подумать требуется.

Перейдя на шепот, он повел отсчет, и Песок, заставив майтеру Мяту вздрогнуть от неожиданности, заговорил:

– Вэ-пятьдесят восемь, ноль; вэ-пятьдесят восемь, один; вэ-пятьдесят девять, ноль; вэ-пятьдесят девять, один…

– Входные параметры для сопроцессора спонтанных реакций, – благоговейным шепотом пояснил Наковальня, – и он их… деблокирует!

– Поверить не могу, – видя, что Чистик словно бы ничего не слышит, зашептала младшая из сибилл с Кирпичной, – что ваша майтера… то есть бывшая, да… что эта Молибден с тем солдатом решили проделать все то же! Где они собираются покупать эти самые штуки… сопроцессоры?

– Все это придется изготовить, майтера, – объяснил Наковальня, – и я непременно им помогу.

Майтера Мята шикнула на обоих, а Чистик спрятал засапожник в высокий башмак.

– Не кипятись, майтера. С ним все в порядке. Просто он этого пока что не понял.

Песок, как по команде, поднял голову и огляделся.

– Держи вот так, – велел ему Чистик. – Мне еще теменную пластину на место ставить. Ну, как оно там, в Майнфрейме?

Резкому «хлоп-хлоп-хлоп» иглострела вторил утробный, яростный рык, новые выстрелы, гулкое «бах» пулевого ружья, а затем высоко на клиросе с треском разбилось об пол нефритовое изваяние Тартара, рухнувшее с постамента.

– Тепло ли в нем? – осведомилась Абанча, глядя, как Шкиехаан натягивает летный комбинезон.

Теперь улыбнуться оказалось проще простого.

– Порой не так тепло, как хотелось бы.

– Тогда лучше надень сверху нательную рубашку. Она шерстяная и, должно быть, намного теплее этой одежки. А когда сядешь на лошадь, закутаешься в одеяло. Верхом ездить умеешь? – полюбопытствовала Абанча, щупая кобуру с иглострелом.

– Ни разу не пробовал.

– Это хорошо. Глядишь, от смерти спасет.

Снаружи, на пронизывающем ветру, ждали двое бородачей с парой норовистых лошадей в поводу.

– Вот эта – моя, – пояснила Абанча, к немалому облегчению Шкиехаана, указав на самую крупную, – а другая – тебе. Давай посмотрим, как в седло сядешь.

Наблюдала она за ним добрых пять минут. Бородачи с трудом сдерживали смех.

– Действительно не умеешь, либо ты – величайший из лицедеев, – наконец рассудила Абанча и велела бородачам прийти Шкиехаану на помощь.

Как только его подсадили на лошадиную спину, сама она взлетела в седло привычно, одним прыжком, словно по волшебству.

– Ну а теперь позволь кое-что объяснить, – продолжила она, нацелив на Шкиехаана указательный палец. – До города две лиги езды, и на полпути ты, возможно, решишь, что сбежать легче легкого: ударить лошадь под брюхо пятками, и готово.

– Нет. Вовсе нет, – покачав головой, заверил ее Шкиехаан.

– Можно бы пристегнуть твои цепи к седлу, как к опоре шатра, но если ты на скаку упадешь, лошадь, скорее всего, разобьет тебя о кочки, а лишиться пленного не хотелось бы. Поэтому слушай. Пустишь лошадь в галоп – вылетишь из седла и, возможно, погибнешь. А если останешься жив, я изловлю тебя, и ты пожалеешь, что не погиб. После не говори, что тебя не предупреждали.

Стоило ей хлестнуть свою лошадь ее же собственными ремнями управления, та зашагала вперед, да с такой скоростью, какой Шкиехаану и в голову не пришло бы от нее требовать.

– Я не поеду быстрее, чем ты, – пообещал он.

Какое-то время ему казалось, что он никуда не поедет вовсе, но тут…

– Хоп! – крикнул один из бородачей, ударив лошадь чем-то, издавшим резкий хлопок.

Казалось, Шкиехаана подхватил, понес вперед сильнейший ураган во всем Круговороте.

Абанча, натянув повод, оглянулась на него.

– Еще одно. Вот эта лошадь – хорошая. Твоя – нет. Твоя – старушка, обычная, никому не нужная лошадь из ремонтного табуна. В скачке с моей не сравнится, даже если за ней погонится лев.

Потрясенный, не в силах даже кивнуть, Шкиехаан что было сил вцепился в свернутое одеяло.

– Если ты меня дурачишь, если на самом деле умеешь ездить верхом и пустишь лошадь в галоп, решив, что случай удобный, я ее пристрелю. Прикончить крупное животное вроде лошади из иглострела не так уж просто, но полудюжины выстрелов хватить должно. Тебя постараюсь не зацепить, но поручиться ни за что не могу.

– Ты очень… добра, – с запинкой выдохнул Шкиехаан.

– Не стоит на это рассчитывать, – предупредила Абанча и вдруг рассмеялась в голос. – Все дело в том, что ты можешь оказаться полезен. Кстати, тебе самому будет крайне полезно показать Сийюф то же, что показал мне. Насколько я понимаю, женщины вашего народа не отличаются добротой?

– О нет! – возразил Шкиехаан, всем сердцем надеясь, что его внутреннее смятение отражается и на лице. – Напротив, наши женщины очень добросердечны.

– Эр… речь шла о женщине, верно? Ты сказал «закричала». Если трясет, привстань в стременах.

Шкиехаан попробовал последовать ее совету.

– Да, о женщине. Доброй женщине.

– Ты любил ее.

Подобных ноток в голосе Абанчи он прежде не слышал.

– Очень, очень. Осмелюсь заметить, не меньше, чем Мяр – Суумэре… Ночью, в шатре, я думал… вспоминал их… Как я был глуп! Не понимал, что они любят друг друга, до самой их гибели…

– Мяр… так звали женщину, убившую наших штурмовиков?

Впервые с момента пленения Шкиехаана разобрал смех.

– Мяр – имя мужское. Женщин с оружием убила Суумэре, а после погибла сама.

– Всего-навсего попытавшись обезоружить их.

Эр застрелили прежде, чем Суумэре покончила со штурмовиками, но спорить не имело ни малейшего смысла, и посему Шкиехаан предпочел промолчать.

– Она вами командовала? – полюбопытствовала Абанча, придержав лошадь.

– Спасибо, – от всего сердца поблагодарил ее Шкиехаан. – Нет, летаем мы без командования. Каждый сам по себе. Суумэре была лучшей в глякыэхт… в искусстве биться при помощи рук и ног. Ваше название мне неизвестно.

– Я видела ее тело, – сообщила Абанча, – но не измерила. А жаль. Блондинка?

На сей раз Шкиехаан сумел даже покачать головой.

– Темные волосы. Как твои.

– Та, что пониже?

Шкиехаан кивнул, вспоминая Суумэре, особенно жизнерадостной, когда в трюме ревели бури. Нуждаясь в информации, а не в оправданиях, Майнфрейм неизменно посылал на разведку ее, Суумэре…

Но больше уж не пошлет.

– Отвечать!

Шкиехаан против собственной воли устремил взгляд вдоль немощеной дороги, в открытые всем ветрам поля, ища хоть какого-нибудь облегчения пережитой утрате.

– Прошу прощения. Я не имел намерения проявить грубость. Да, та, что пониже. Ниже, чем Эр.

– Но выше тебя.

Шкиехаан, взглянув на Абанчу, в изумлении поднял брови.

– То есть она была ниже?

– Да, и намного, – поразмыслив, подтвердил Шкиехаан. – Макушка Эр достигала моих глаз. Суумэре, по-моему, не дотягивалась макушкой даже до глаз Эр. Мне – максимум до губ либо до подбородка.

– Однако смогла уничтожить штурмовиков на длинный кубит выше.

– Билась она превосходно. Когда не летала, учила бою других.

Абанча задумалась.

– Ну а ты сам? Владеешь ли ты этой разновидностью боя… забыла, как ты его называл?

– Глякыэхт. Кое-что я умею, но в мастерстве и проворстве с Суумэре не сравнюсь. Равных ей – единицы.

Абанча не ответила ни слова.

– Мы все ему учимся, – добавил Шкиехаан, – поскольку не можем носить оружия, как вы. Даже небольшие ножи и те чересчур тяжелы.

Тряска ослабла – не слишком, однако настолько, что Шкиехаан начал чувствовать холод. Встряхнув одеяло, которое до сих пор судорожно сжимал в руках, он, как и советовала Абанча, укутался в него, обернув грубой тканью голову и шею на манер капюшона.

– В таком случае брать с собой воду и пищу вы тоже не можете, верно?

– Верно. Только приборы и… – Тут он едва не добавил «и двигательные блоки», но вовремя спохватился. – И собственный вес.

– Видел ли ты наших птероштурмовиков? Штурмовиков с крыльями, взлетающих с воздушного корабля?

– Нет, о них я только слышал, но ваш воздушный корабль, если не путаю его с чем-либо, видел.