Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 250 (всего у книги 369 страниц)

Чтоб разглядеть этих женщин получше, я снова вышел на рустерную решётку, а одна из них, взглянув на меня, улыбнулась. Зубы её оказались мелкими, остроконечными, точно гвоздики, глаза, сплошь одного цвета, вроде как светились, мерцали из-под куколя. Я поспешил отступить к самой грот-мачте, и потому не расслышал, о чём они говорили с отцом и девчонкой. Решил меч вроде Азота себе сотворить и сотворил, только работать он у меня не пожелал, и тогда я приделал к нему обычный клинок, стальной.

В скором времени женщины опустились обратно в воду, и отец с девчонкой, подойдя ко мне, велели сказать капитану, что он может снова поднять паруса, а мы прощаемся с ним навсегда. И рубин, на моих глазах полученный от одной из нагих великанш, мне отдал: он, дескать, настоящий, пускай капитану останется после того, как мы перенесёмся назад. Я рассказал ему о женщине, взглянувшей на меня, и с улыбкой спросил:

– Это не Сцилла была?

Девчонку мой вопрос разозлил – просто страсть как.

После этого мы отправились восвояси, на Синий, к себе на лодку. Вернулись уже ночью, и я, зная, что с этакой кучей мыслей в голове всё равно долго ещё не усну, вызвался взять на себя первую вахту. Разрешил Джугану, если хочет, занять мою койку, однако он довольно скоро поднялся наверх и улетел в темноту. Понимая, что он отправился на поиски пропитания, то есть крови, я невольно задумался, кто станет его добычей.

Кроме меня на палубе остался только Малыш, однако Малыш крепко спал. Поэтому я просто, как обычно, сел к румпелю, уложил на колени пулевое ружьё и принялся любоваться морем и небом. Ночь выдалась тихой, ясной, звёзд в небе виднелась целая уйма. Прямо над нами сиял Зелёный: казалось, подними мы грот-стеньгу – достанет, зацепит наверняка. Наш Зелёный не так велик, как у них, в Круговороте Красного Солнца, зато светит гораздо ярче, но, по-моему, красивее всего такой ночью выглядят отражённые морем звёзды, приплясывающие на воде.

Сколько я всякого в ту ночь передумал! Можно себе представить. О большей части всего этого тут, правда, уже написано. Ещё думал пристрелить Джугану, когда тот вернётся. Хотелось очень, просто руки чесались. Одна беда: я понимал, что выстрел разбудит отца, и тот всё поймёт. А если и не разбудит, отец о Джугану всё равно спросит, и долгое время врать ему я не смогу.

Тут прилетела птица, заговорила со мной. Приятно? Не очень. Во-первых, боялась она меня. Поодаль держалась, так, что не дотянуться. Во-вторых, разговаривать мне пришлось не только с ней, но и с девчонкой. Девчонка, конечно, на глаза не показывалась, однако тоже с нами была. Птица устроилась впереди, на каютной палубе (так у нас называется крыша небольшой каюты, дощатая, просмолённая, вроде обычной палубы, прочная, хочешь – стой, хочешь – бегай), примерно на полпути от Малыша ко мне. Как она скачет там, я видел прекрасно. Девчонки не видел, но знал: она тоже здесь. Откуда? Трудно объяснить.

Спокойное море мерцало огоньками звёзд, не говоря уж о ярких лучах Зелёного, – одним словом, ночь выдалась довольно светлой, однако лодка вроде как отбрасывала на воду тень. Зелёный поднялся над правым бортом, проделав половину пути к зениту, а вдоль левого борта тянулась полоса мрака, и мне казалось, будто девчонка там, в тени, подглядывает, подслушивает, а захочется ей – заставляет птицу говорить за неё.

Свистнул я птице, и она засвистела в ответ. Я свистел куда лучше, однако у неё выходило громче, чем у меня, вот мы и начали состязаться, пересвистываясь ради забавы. Я раз за разом высвистывал «У Томкода в лодке», а птица отвечала тремя-четырьмя первыми нотами.

– Птичка… Любишь?

– Конечно, – ответил я, – да вот беда: я отчего-то тебе вроде как не по нраву.

Ясное дело, птице таких разговоров не понять, но поговорить-то мне, кроме неё, было не с кем.

– Птичка… Хор-роший!

– Ну, иногда разве что, – ответил я.

Тут птица здорово разозлилась.

– Птичка, – говорит, – хор-роший! Мальчик… др-рянь! Сквер-рный!

– А что же ты, такой хороший, там, на бушприте, со Сциллой делал?

Тут-то она впервые о себе знать и дала.

– Я… сквер-рная? – каркнула птица.

Кто со мной заговорил, я понял сразу. Понял, и тут мне, признаться, пришлось призадуматься. Во-первых, не нравилась она мне совершенно. К примеру, на большущей речной лодке отец, и Джугану, и я, и даже Малыш с птицей казались обычными, настоящими, а она – как-то так, не пойми чем. Что меня и насторожило. После, на нашей лодке, мы вправду сделались настоящими, а она даже видимость настоящей начисто растеряла. На глаза нам показаться не может, говорить без отцовской птицы – тоже… Возможно, всё это ещё не повод плохой её считать, но я нутром чуял: нечисто с ней дело, нечисто.

– Ну, – говорю, – в тебе-то, Сцилла, уж точно хорошего мало.

– Девочка… Хор-рошая!

– Ага, – говорю, – конечно.

Правду сказать, я надеялся, что она оставит за главного птицу и больше уже вперёд не полезет.

– Ты – хор-роший? Копыто – хор-роший? Как Шёлк?

Я рассудил, что дурачком притворяться – кто, дескать, такой Шёлк? – без толку. Кто такой Шёлк я, лохмать его, знал прекрасно.

– Нет. Он куда лучше. Мне таким в жизни не стать.

– Твой папаша? Говор-рить ложь!

– Если он всем расскажет, кто он таков, его захотят кальдом сделать, и Кречет его прикончит.

– Хор-роший Шёлк!

С этим она расхохоталась – булькающе, визгливо.

– А ты, Сцилла, существо скверное, – ответил я. – Лучше б рыбу, что ль, половила…

– Он – убить? Убить папаша.

– Вряд ли, – ответил я.

– Девочка – хор-рошая! Убивать – нет!

– Ну да, конечно! А кто хотел, чтобы Чистик прикончил того старого рыбака? Я ж читал, я всё помню!

– Человек – мой!

– Может, и так, – ответил я, – но мне-то ты не хозяйка.

Тут она снова захохотала и разозлила меня не на шутку.

– Людей, – говорю, – в собственности иметь нельзя никому, а если уж так выходит, убивать того, кем владеешь, уж точно нельзя, если он чего-нибудь ужасного не натворил. Кроме того, ты и собственного отца пыталась прикончить. Потому-то теперь и прячешься. Пыталась, а кабы добилась своего, убийцей бы стала. Хотя, по-моему, ты убийца и есть.

Птица присвистнула, и я подумал, что Сцилла, наконец, убралась. Начали мы пересвистываться снова, а потом она и говорит:

– Мы – рабы. Пас – хозяин.

– Вот и Жила то же самое постоянно твердил, – заметил я.

Кажется, Сцилла здорово удивилась.

– Кто?

– Ещё один наш брат. Старше, чем мы со Шкурой. Отец говорит, он до сих пор жив-здоров, на Зелёном живёт, пару мелких растит… вот он сколько раз именно так и говорил. Наш настоящий отец старался его к делу пристроить, на мельнице чтоб помогал, и ссорились они из-за этого – жуть. Либо Жила брался за какую-нибудь работу, начинал, а потом удирал, так что заканчивать приходилось отцу или нам со Шкурой.

– Как раб! – Похоже, это задело её за живое. – Пас – говорить. Я – делать.

– Ну, он всё ж отцом тебе был, – напомнил я. – Кормил тебя, одевал-обувал… опять же, крышу над головой обеспечивал.

– Корм – я! Съесть овца. Съесть мальчишка.

– Прямо как Джугану.

После этого она на время предоставила вести разговор птице, и я начал подзывать птицу к себе, но птица и слушать об этом не пожелала.

– Сквер-рный мальчик! Нет! Нет!

Довольно скоро мне это надоело. Отдал я риф на гроте, подобрал его чуточку.

– Убить птица?

– Думаешь, я сверну твоей птице шею, если поймаю? – удивился я.

– Да!

Я только сплюнул.

– Ты убить!

Я показал птице пулевое ружьё.

– Видишь? Хотел бы я тебя прикончить, так просто пристрелил бы твою, лохмать её, птицу да выкинул за борт. Всех дел на десять секунд. Только я стрелять в неё не собираюсь. И шею ей сворачивать тоже. Во-первых, птица отцовская, а ты её, выходит, украла. Кроме того, если мне кто-то не нравится, это ещё не причина непременно его убивать. Слышал я, у вас, у богов, так и заведено, но я не такой, как вы.

– Надо – нет, – отвечала она. – Я умереть.

– Понятное дело. Когда птица своё отживёт.

– Нет, уже завтра, – поправил меня Джугану. – Разве раджан не сказал тебе?

Его возвращения я не заметил, хотя он подошёл ко мне сбоку вплотную.

– Завтра мы снова вернёмся туда. Я хотел сразу же, но он не согласился. Нам нужно найти могилу дочери Тифона, Цилинии, а могила её – там, в Нессе. В так называемом Некрополе.

– Чего ради? – не понял я.

– Этот раз станет последним. Раджан сказал, после этого я смогу вас оставить, и, наверное, оставлю.

Я спросил, не знает ли он, зачем отцу понадобилась могила Цилинии.

– Спрашивать – зачем? – каркнула птица.

– Такой у них со Сциллой уговор, – пояснил Джугану.

– А суть уговора?

Джугану пожал плечами и присел на планширь. Руки его снова сделались короткими, круглыми, громадные плоские (такими они становятся перед взлётом) ноги и ступни тоже приняли обычный, человеческий, вид. Одним словом, он снова превратился в крохотного голого старикашку с явственным запахом крови изо рта, и мне подумалось: Джали на его месте обязательно обзавелась бы большущими сиськами, чтобы меня подразнить.

– Я думал, ты сам знаешь, – сказал он.

Я ответил: нет, дескать, не знаю.

– А если б знал, рассказал бы мне?

– Если б отец не запретил.

Птица расхохоталась. Смех её я слышал не в первый раз, и сейчас он не понравился мне сильней прежнего.

– У него уговор с тем чудовищем под водой, – повторил Джугану. – Услуга за услугу. Больше он мне не сказал почти ничего. Он обещал отвести Сциллу к могиле Цилинии, а что ему обещала она, мне неизвестно.

Я поневоле задумался насчёт поисков этой могилы.

– С тех пор, говорят, три сотни лет прошло…

– Гораздо больше, – поправил меня поднявшийся из каюты наверх отец. – Гораздо больше, однако у меня есть друг, знающий те места как свои пять пальцев.

Здесь я остановлюсь: пускай дальше пишут другие. У меня и так вон сколько написалось, куда больше, чем ожидал. Пускай теперь они сами рассказывают, что выкинул Джугану, и про всё остальное. Я только помогать буду. Да, и ещё Маргаритке написанное отдам прочитать и поправить, где нужно. Или Шкура с Вадсиг отдадут.

XVIII. Как он прибыл на Cиний

– Старого Свина пришёл повидать? Доброе дело, браток…

Борода и космы Свина исчезли, как не бывало, но голова казалась по-прежнему громадной даже без них.

– Нет, Свин, – возразил гость, покачав собственной, гораздо меньшей величины головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит. – Пришёл я, чтоб ты смог повидать меня.

Свин тронул пальцем стерильную повязку поперёк переносицы: грязную серую тряпку заменил мягкий самообеззараживающийся бинт.

– Они как раз эту штуку снимать собрались. Хошь сам снять, браток?

Гость взглянул на сиделку в стекле. Та кивнула.

– Да, – подтвердил он. – Да, Свин, с удовольствием.

Нащупав узел, он осторожно просунул под бинт тонкое лезвие хирургических ножниц.

– Точно такие же ножницы Шёлк отыскал там, в бальнеуме, а после доктор Журавль пользовался очень похожими, обрабатывая его раны. Понятия не имею, отчего это должно меня трогать, но вот поди ж ты…

Смакуя ощущения, он без спешки разрезал бинт.

– Браток…

– Если зрение не вернулось, ты ничего не теряешь. Просто окажешься в том же положении, что и раньше.

– А мы выясним отчего и всё исправим, – добавила сиделка.

Тепло в её голосе превращало каждое слово в сущее благословение.

Свин промолчал, однако его огромные руки заметно задрожали. Разрезанный бинт, утратив натяжение, свободно лежал поверх его глаз.

– Мне говорили, что от зрения ты отвык, и тебя следует об этом предупредить. Если ты, Свин, прозреешь…

– Шёлк… Хор-роший! – ни с того ни с сего объявил Орев.

– Всё вокруг будет казаться расплывчатым, словно в тумане, пока ты снова не выучишься распознавать зрительные образы.

Тем временем в комнате потемнело, светочи на потолке превратились в крохотные золотистые пятнышки. Взглянув в стекло, гость обнаружил, что яркостью света управляет сиделка, дождался её кивка и снял с глаз Свина повязку.

– Браток?..

Рука Свина нащупала, стиснула его ладонь.

– Твой глаз всё ещё закрыт, Свин.

– Известно дело, браток. Храбёр Свин, скажешь? Не-е, где уж там!

Веки Свина затрепетали.

– Я бы на твоём месте проявил куда меньше храбрости.

Покоившаяся на подушке голова Свина качнулась из стороны в сторону.

– Не вполне подходит к оттенкам волос и кожи, – заметила сиделка.

Свин поднял с простыни, повелительно вскинул кверху левую руку.

– Хочу взглянуть на вас… на вас обоих, чтоб вместе. Чтоб никогда… никогда уже не забыть.

– Видеть птичка?

Уголки обнажённого рта – широкого, тонкогубого – дрогнули, изогнулись кверху.

– Точно так. Точно так, Горев, Свин тя видит. Видит. Браток…

Тут Свин, поперхнувшись, закашлялся, но вскоре, пусть и не без труда, совладал с приступом кашля.

– Теперь глаз у тебя, Свин, голубой. В точности как у меня.

* * *

– Ты как, браток? Со мной посидишь ещё? – не слишком уверенно полюбопытствовал Свин, как только лицо сиделки в стекле сменилось серебристо-серой рябью.

Гость, помня, что Свин увидит его кивок, и изрядно гордясь этим, кивнул головой.

– Пока Хари Мау меня не разыщет и не уведёт.

– Птичка… идти?

– Да, Орев, да. Если хочешь, конечно же. Я буду только польщён.

– А Свин, браток?

Вот тут гость изрядно опешил.

– А тебе хотелось бы?..

– Точно так, – твёрдо ответил Свин.

Гость медленно покачал головой.

– Ухи мои увидал…

– Нет, это тут совсем ни при чём. Я польщён, Свин. Польщён и смущён. Но, если только кто-либо из богов не распорядится иначе, должен ответить «нет». Ради нас обоих.

– Старый Свин с тобой, браток.

– Да, понимаю… ты охотно отправился бы со мной и помогал бы мне, защищал меня от любых опасностей, не щадя сил.

– Так ты ж вон чо для Свина-то сделал.

– А как же? Я тебе друг. Друг в той же мере, что и ты мне.

Умолкнув, гость принялся машинально вычерчивать указательным пальцем правой руки кружки на щеке.

– Долго к братве-то без тя придётся идти…

Вновь охваченный гордостью, гость согласно кивнул.

– Ты вправду пойдёшь к ним? Пойдёшь через весь круговорот?

– Другой-то родни нету.

– Наёмники… Ты ведь служил в наёмниках, Свин?

– Хо! Служил? Ещё бы! Служил, точно так! Бился, браток, гнал этих-то… и жалованье опять же. Старый вояка, вишь, лучший из лучших!

– Возможно, в дороге ты встретишь кого-нибудь, Свин. К примеру, женщину, которая тебя полюбит. Или найдёшь друзей не хуже, чем я.

– Тебя же ж нашёл уже, браток.

– Да, – с грустью вздохнул гость. – Уж это точно. И если б я мог забрать тебя с собой, в Новый Вирон, забрал бы, не задумываясь ни на миг. Загвоздка – по крайней мере, одна из загвоздок – в том, что отправляюсь я не туда. Отправляюсь я, как и обещал Хари Мау, в поселение, очень далёкое от моего.

– Дык и козырно.

– И стану там пленником, Свин. Им хочется, чтоб я разрешал их споры, улаживал противоречия. Во многих их спорах правой стороны нет, а таких, где компромиссы, приемлемые для обеих сторон, невозможны, ещё больше. Гораздо больше.

На время умолкнув, гость снова испустил тяжкий вздох.

– Увы, всех их надежд я оправдать не смогу, и, если мне не удастся сбежать, со временем общее разочарование наверняка обернётся кровопролитным бунтом.

– Так ты, браток, тово… уйти от них думаешь?

Гость, сдвинув брови, кивнул.

– Да. Да, уйду обязательно, если сумею. Я обещал Хари Мау отправиться с ним, дабы в меру скромных способностей вершить суд над жителями его поселения, но жить там до конца дней вовсе не обещал. Обещание я, буде мне предоставят такую возможность, сдержу, однако, сделав всё, что смогу, отправлюсь домой. В конце концов, половину Синего уже обогнул, а до дому оттуда уж точно никак не дальше.

– Так старый Свин тогда тоже небось пригодится?

Гость вновь вздохнул.

– Вне всяких сомнений, однако тебя со мною не будет. Прежде всего, Хари Мау с друзьями вскоре – если не сегодня, то завтра наверняка – выяснят, где я. Выяснят, напомнят об обещании и настоят на отлёте. Между тем тебе не обойтись без заботы специалистов ещё многие месяцы: что, если тело начнёт отторгать новый глаз? Конечно, свои средства имеются и на этот случай, однако без помощи опытного врача ими не воспользоваться. Ну а во-вторых, твоя неволя окажется много хуже моей. На тебя обратится злость каждого, недовольного моими решениями, и это весьма опасно. Помнишь, я говорил, что тебе требуются месяцы медицинского наблюдения? Так сказал оперировавший тебя хирург, и здесь предупреждали о том же. Отправившись со мной, ты, весьма вероятно, столько не проживёшь.

– А в-третьих, Бивень? – внезапно спросил Свин, едва уловимо переменившись в лице.

– Патера!

Орев пронзительно свистнул.

– А в-третьих, я, несомненно, стану опасен для тебя самого, – пояснил Свин. – Сила и храброе сердце весьма опасны, если не могут одержать верх.

– Да, – утирая глаза, согласился гость.

Обритое наголо, слегка изменившееся, лицо Свина оставалось прежним, но говорил он знакомым, памятным с давних пор голосом Шёлка.

– Тем не менее ты всё равно взял бы меня с собой, будь у тебя возможность.

– Да. Да, взял бы. И, добравшись с тобою до Нового Вирона, исполнил бы взятое на себя поручение. Исполнил бы, даже если б ты добрался туда без меня.

Громадная ладонь Свина крепко стиснула его пальцы.

– То есть ты твёрдо намерен его исполнить.

– Я жизнью готов пожертвовать, лишь бы не оплошать, – ничуть не греша против истины, подтвердил гость.

– Уже пожертвовал.

– Ты должен лежать здесь, в этом противоперегрузочном кресле, – заговорил Хари Мау, склонившись над ним. – И ремнями пристёгнут быть должен. Приношу извинения, но это необходимо.

– Знаю, летать на шлюпках мне уже доводилось. Вот только за Орева беспокоюсь.

Хари Мау заулыбался шире прежнего.

– Здесь, у тебя под мышкой, он останется цел и невредим. Чем меньше пассажир весит, тем ему легче, а Орев совсем лёгок.

Широкий ремень защёлкнулся, вдавливая в напрягшиеся мускулы рукоять азота.

– За себя ты, раджан Шёлк, не боишься?

Ну если им хочется звать его так, ничего не попишешь. Не желая глазеть на собеседника, он отвёл взгляд от бороды Хари Мау и пригляделся к плетёной циновке, заменившей… что? Как ни старался он припомнить обстановку на борту посадочной шлюпки, доставившей его с Синего на Зелёный, вспоминались ему лишь длинные ряды грубых, грязно-бурого цвета кресел, крохотный, тесный камбуз со скудной и скверной едой, стрельба, крики да изгиб стальной рукояти подаренного Жилой ножа, глубоко вошедшего в спину человека, чьё имя давным-давно стёрлось из памяти.

– За себя ты не боишься? – повторил Хари Мау.

– То есть не боюсь ли я гибели? – Он отрицательно покачал головой. – Нет, вовсе нет. Смерть станет для меня своего рода облегчением, оправданием неудачи. Могу я тебе довериться?

– Конечно! Я ведь твой друг.

– Если я чего и боюсь, так это – проявить страх. Боюсь закричать, когда… когда навалится тяжесть и грохнет взрыв.

Хари Мау принёс ему ваты, и он с радостью заткнул ватой уши.

– А ты, Орев, сунь голову под крыло и сделай вид, будто собираешься уснуть. Берегись шума, как только можешь.

– Слышать – нет?

– Именно. Слышать – нет, – твёрдо ответил он и с одобрением проследил, как Орев прячет голову под крыло.

Ему хотелось занять кресло поблизости от остальных – возможно, рядом с Хари Мау, но Хари Мау уволок его прочь, вниз, к самому носу шлюпки, к тому странному месту, где некогда побывал Шёлк, откуда можно, оставаясь в пределах круговорота, увидеть звёзды. В прошлый раз он…

Как он ни изгибал шею, попытка оглянуться назад оказалась тщетной.

В прошлый раз он сидел двумя или тремя рядами выше. По крайней мере, тремя, а скорее даже четырьмя. Что ж, эта шлюпка, по крайней мере, не набита битком, как первая, в которой они с Крапивой летели на Синий…

Где-то она сейчас? Попытавшись представить себе, что она сейчас делает, он обнаружил, что может вспомнить её лишь совсем юной, сдающей внаймы складные табуреты зрителям, собравшимся на парад. Тем временем посадочная шлюпка слегка задрожала. «Рассеянность мысли, – подумал он. – В подобных обстоятельствах я склонен к рассеянности».

Циновки, сплетённые из стеблей какого-то тропического растения. Должно быть, в Гаоне тепло…

Подумав об этом, он зябко вздрогнул.

Кто-то содрал со стен обшивку, чтобы добраться до проводов. Если удача благоволит им с Хари Мау и прочими, теплозащитную изоляцию этот кто-то бросил здесь же, после чего её не составляло труда вернуть на место и прикрыть сверху циновками. Если удача не на их стороне, изоляция исчезла, и её пришлось заменить чем-то другим – к примеру, грубыми, грязными шкурами забитых на мясо коров.

Хотя нет, Хари Мау рассказывал, что говядины в Гаоне не едят. Коровы принадлежат богине-матери, Заботнице Эхидне, подобно змеям. Ну, змеи – это, конечно, понятно. Со змеями точно так же, до некоторой степени, обстояли дела в Вироне. Однако коровы?.. Хотя, если вдуматься, коров традиционно связывали и с Эхидной, и с Пасом: «дождь от Паса, трава от Эхидны» – пословица стародавняя. Дождь… соитие богов…

По словам Хари Мау, гаонцы приносят коров в жертву Эхидне, однако мяса их не едят вообще. Всю тушу сжигают на алтаре. Что позволяет судить и о величине алтарей в гаонских мантейонах, и, разумеется, об изобилии окрестных лесов.

В стекле справа возникло лицо смотрителя, почти человеческое, но изрядно расплывчатое, замутнённое вокруг рта.

– До отлёта посадочной шлюпки к планете под названием «Синий» тридцать секунд. Твоё кресло зафиксировано надёжно.

– Да, – безо всякой необходимости подтвердил он. – Думаю, да.

Как ни хотелось спросить, доберутся ли они туда, долетят ли до Синего, сумеют ли благополучно сесть, от вопросов он воздержался.

– Если ты страдаешь заболеваниями сердца, тебе лучше всего остаться в Круговороте, – напомнил ему смотритель.

– Нет, не страдаю.

Непродолжительный рёв оглушил его, несмотря на вату в ушах. Шлюпку изрядно встряхнуло. Рассчитывали ли её строители на столь сильные встряски? Наверняка нет…

– Всё ли у нас в порядке? – спросил он.

– Я проверяю наши технические возможности, патера Шёлк.

Подобная путаница со стороны обычной машины разозлила его неописуемо. Мало этого, свидетелем путаницы стал и Орев, извлёкший голову из-под крыла, чтобы послушать, о чём у них идёт речь.

– Шёлк… Хор-роший!

– Я вовсе не Шёлк, – сказал он смотрителю. – Тебя ввели в заблуждение.

– Твоё имя значится в списке пассажиров, патер Шёлк.

– Ну да, разумеется… со слов Хари Мау, – не в силах сдержать охватившей его досады, проворчал он.

– Прежде всего, я отстыкуюсь от Круговорота, – продолжал смотритель, вторя другим, повторявшим всё то же самое выше, – а затем, набрав достаточную высоту, запущу ракетные двигатели. Как только они умолкнут, ты, Хари Мау, можешь перемещаться по шлюпке. Тебе станет дурно. Для поддержания чистоты и порядка вокруг занимаемого места будь добр воспользоваться санитарно-хозяйственным шлангом.

Тут ему пришло в голову, что смотритель объявил тридцатисекундную готовность к отлёту по меньшей мере две минуты тому назад. Пошарив возле кресла в поисках санитарно-хозяйственного шланга, он обнаружил, что шланга на месте нет.

– Санитарно-хозяйственный шланг приводится в действие по требованию. За чистоту вокруг занимаемого места ответственен ты, Хари Мау.

«Очевидно, это из-за моего нежелания именоваться Шёлком», – подумал он, а вслух сказал:

– У меня нет санитарно-хозяйственного шланга, смотритель, и дурно мне не станет. Мне уже доводилось летать на посадочных шлюпках. Я даже сюда летел именно с тобой. И дурноты не испытывал ни разу.

– Дур-рно – нет, – подтвердил Орев.

– Прежде всего, я отстыкуюсь от Круговорота, потеря Щёлк…

Мутная рябь вокруг рта смотрителя начала шириться, расползаться по его лицу подобно раковой опухоли; нижняя половина лица съехала вправо, но тут же резко, рывком вернулась на место.

– Затем, набрав высоту, запущу ракетные двигатели. Как только они… можешь перемещаться… добр воспользоваться санитарно-хоз…

Лицо смотрителя расплылось, заморгало, покрылось рябью и исчезло.

Да это же гибель… прелюдия к гибели! Шлюпка повреждена настолько, что никуда ей не долететь. До Полюса дотянула, конечно, однако до Синего не долетит ни за что. Взорвётся при запуске ракетных двигателей, или разобьётся в попытках сесть, или застрянет на полпути через бездну, предоставив им дожидаться голодной смерти либо явления ингуми.

– Однажды я уже долетел туда. Долетел. А после вернулся назад, в Вирон, искать Шёлка…

Внезапно осознав, что говорит вслух, он поспешил стиснуть зубы.

– Шёлк… Хор-роший!

– Сунь голову под крыло, не то оглохнешь. Возможно, оглохнешь в любом случае, но мало ли.

Орев послушно спрятал увенчанную алым хохолком голову под гагатово-чёрным крылом.

– Летать – нет, – еле слышно донеслось из-под крыла. – Тут… остаться.

То были лучшие дни его жизни – дни, проведённые рядом с генералиссимой Мятой и с Шёлком во Дворце Кальда. Считаные деньки! Как же их было мало! Не говоря уж о тех часах, часах во дворце Шёлка и на борту шлюпа, с Взморник…

– В жизни я был счастлив дважды, – признался он птице так тихо, что еле расслышал собственный шёпот.

Откуда-то снизу всплыл, повис перед самым носом перламутровый гребень.

– Тогда как многие не видят, не знают счастья вообще, – пробормотал он, одолеваемый дурнотой, и тут его бурно, обильно стошнило.

Сидевший в самом низу шлюпки, он словно бы парил в небесах. Слева, милосердно прикрытое тёмной занавесью, сияло Короткое Солнце, справа мерцали звёзды, а под ногами, точно потерянная игрушка, лежал Синий. Дома. Дома…

Хари Мау, устроившись рядом, пристегнулся к креслу.

– Видеть всего этого дважды не следует никому, а вот я никак не могу наглядеться… Это как с женщинами.

– Да, в чём-то, пожалуй, похоже, – с улыбкой подтвердил он.

– Мои друзья смотреть не хотят. Те парни, Мота и Роти, помнишь? Поднялись сюда ненадолго, банан сжевать не успеешь, и назад. «Хватит», сказали. А я, сколько ни любуюсь, всё мало.

– Кор-рм – нет, – объявил решивший, что давненько не участвовал в разговоре, Орев.

– Да, – согласился его хозяин, – звёздами не насытишься, сколько ни пожирай их взглядом. Я…

На этом он внезапно умолк.

– Что с тобой, раджан?

Хари Мау, склонившись к нему, коснулся его шеи, словно меряя температуру либо щупая пульс.

– Я только что осознал: Круговорот мне больше не родной. Не мой дом. Видишь ли, Хари Мау, я вырос там, и мы с Крапивой, уже на Ящерице, вспоминая о нём, говорили: «дома»… В те дни мы даже не думали, что туда можно будет вернуться, но вот я вновь побывал там, а если б не согласился лететь, скорее всего, вместо меня в Круговорот отправилась бы она…

Тут ему захотелось добавить, что ей, может статься, даже удалось бы отыскать Шёлка, но от этого он, не желая сердить Хари Мау, решил воздержаться.

– Тебя это не обрадовало, раджан?

– Поначалу обрадовало, и после, бывало, тоже, – со вздохом ответил он. – По крайней мере, спроси ты об этом, ответил бы: да, обрадовало.

– Однако же не обрадовало?

– Наверное, тут следует сказать вот как: осознав, что я не просто вернулся в Круговорот, но оказался поблизости от Вирона, да и въезжая в город, подлинной радости я не испытывал. Самое большее, предвкушение радости…

– Вот то же самое почувствовал и я, когда уладил всё там и смог подняться сюда, – признался Хари Мау, ткнув за плечо большим пальцам. – Здесь я счастлив. Однако стремиться к счастью – это же дело совсем не плохое, раджан?

– Нет, не плохое, – согласился он. – Только искать в жизни нужно вовсе не счастье. Уже потому, что находят его лишь те, кто ищет чего-то ещё.

– Трудов мирных или военных?

– Да, например. А также мира и дома… Нет, я вовсе не хочу сказать, что хорошо всюду, где б человек ни жил. Случается, люди всю жизнь создают себе дом, а завершают сей труд лишь ближе к её концу, и обретают счастье. Некоторые, вроде меня, добиваются успеха гораздо раньше, однако счастья в нём не находят, поскольку не сознают, чего достигли. Когда ты пришёл сюда, я едва не сказал, что человек, ни разу в жизни не видевший звёзд, не может быть действительно счастлив…

– Святая истина!

– Но затем вспомнил о миллионах таких, как Выжлец…

– Выжлец… Хор-роший! – пояснил Орев.

– Да, так и есть. Он честен, скромен и, надо думать, трудится не покладая рук. Жена его хочет детей, и сам он тоже, и непременно полюбит их, когда они родятся на свет. Однако живёт он в Круговороте, звёзд ни разу не видел и, по всей вероятности, никогда не увидит, хотя именно ему и ему подобным предстоит прикоснуться к звёздам за нас всех.

– Не понимаю тебя, раджан.

– Круговорот покинет наше Короткое Солнце, – кивнув в сторону светила, пояснил он, – как только там завершатся ремонтные работы. Странно, что ты не узнал об этом, ожидая меня на полюсе. Мне сообщили об этом сразу же по окончании разговора о Свине.

– А, это…

Хари Мау неопределённо пожал плечами.

– Да, именно. Возможно, ремонт продлится лет двадцать, а может, и пятьдесят, а может, и не одну сотню лет. Им ещё многому, очень многому потребуется научиться. Однако сырьё и рабочие руки у них имеются в изобилии. Стоит им обуздать жару, дожди польют, как никогда на памяти ныне живущих, а озеро Лимна… все до единого озёра Круговорота вновь станут пресными. Ручьи, пересохшие столетие тому назад, сделаются полноводными, чистыми, как в тот самый день, когда палец Паса начертал их русла.

– Может, и так, только мы с тобою, раджан, этого не увидим.

– Нет, не увидим. Для нас с тобой крохотный огонёк в небесах попросту вспыхнет ярче, а после начнёт угасать, пока вовсе не исчезнет из виду.

– В Гаоне ты будешь счастлив, раджан.

Орев уныло заквохтал.

– Не сомневаюсь. И постараюсь наверняка. Но как же ты, Хари Мау? Будешь ли счастлив и ты?

– Ещё бы, раджан! Буду, и ещё как! – Тон Хари Мау не оставлял места ни для каких сомнений. – Я стану тем, кто отыскал тебя, тем, кто привёз тебя к нам в поселение. Ты станешь первым, виднейшим из наших жителей, а я – вторым. Вторым после тебя. Все будут нас уважать, восхищаться нами, и жить будут в радости и благоденствии, а главное, по закону, до конца дней. Второй человек в таком поселении – величина не из малых!

– Уж это точно, – согласился он, – не из малых. Возможно, быть вторым в данном случае даже лучше, чем первым.

Хари Мау расхохотался – сердечно, легко, радостно.

– Ну нет, раджан, видел бы ты, какой мы тебе дом строим, не стал бы так говорить! Строительство началось перед нашим отлётом, а сейчас он наверняка уже готов. Мы ведь в Гаоне прожили всего четырнадцать лет… я, может быть, говорил? – Сделав паузу, он принялся один за другим загибать пальцы. – То есть уже пятнадцать. Пятнадцать сравнялось, пока мы искали тебя в том чужеземном городе.

– Ты о Вироне?

– Да. Подумать только, мы провели там всего одиннадцать дней! Так быстро тебя нашли… ну не удача ли, а?