Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Оозик звучно откашлялся.

– Говорит генералиссимо Оозик! Все боевые действия против восставших с сего момента приказываю прекратить. На каждого из офицеров возлагается ответственность за подчинение моему приказу и за действия подчиненных ему штурмовиков либо солдат, в зависимости от занимаемой должности. Вскоре кальд Шелк и Его Высокомудрие проедут через город в одном из наших пневмоглиссеров. Рассчитываю, что каждый из офицеров, каждый из штурмовиков и каждый из солдат встретит их должным образом, в полном соответствии с верностью законной власти и требованиями воинской дисциплины. Мой кальд, не желаешь ли ты сказать еще что-либо?

– Да, – подтвердил Шелк, и, придвинувшись к нему ближе, заговорил в ухо. – Прошу вас, прекратите проливать кровь. Да, это, как я уже говорил, было необходимым, но стало бессмысленным. Майтера Мята, останови бойню, если сумеешь. Останови людей, генералиссима Мята. Мир – вот он, рукой подать. Как только мы согласимся на мир, победят все. Все.

Выпрямившись, он в который уж раз подивился чудесам уха.

«Действительно, с виду – словно черный цветок, – подумалось ему, – цветок, которому надлежит расцветать по ночам, а распускаясь, он приближает ростень, пусть даже ночь кажется почти столь же темной, как прежде».

– Мы, – добавил он, снова склонившись к уху, – присоединимся к вам через пару минут, прибыв в пневмоглиссере, о котором сообщил генералиссимо Оозик. Будьте добры, не стреляйте по нам. Уж мы-то, конечно же, стрелять в вас не станем. Никто из нас не сделает ни выстрела.

С этим он вопросительно взглянул на Оозика, и Оозик энергично закивал головой.

– Даже если кто-нибудь выстрелит в меня. Я встану, если смогу, чтобы все меня видели.

Шелк ненадолго умолк. Что тут еще сказать?

– …Все меня видели… видели, – донеслись из-за окна его собственные слова, утихающие, точно далекий гром, точно отголоски идущей на убыль грозы.

– Бившиеся за Вирон получат награду, на какой бы стороне ни бились. Майтера Мрамор, если ты слышишь меня, будь добра, подойди к нашему пневмоглиссеру при первой же возможности. Подойди, пожалуйста: ты мне очень нужна… и ты, Чистик, тоже. И ты, Синель.

Быть может, Киприда вселилась и в Гиацинт, сделав ее неотразимой? По силам ли ей вселиться в двух девушек разом? На секунду-другую задумавшись над этим вопросом, Шелк словно бы оказался в окружении знакомых лиц, наставников из схолы.

«С этим нужно покончить, – подумал он, – покончить, воззвав к богам», – однако поношенные, изветшавшие гонорифики сухим комом застряли в горле.

– Ну а пока мы с вами не встретились, – наконец сказал он, – прошу вас, молитесь за меня… за меня, за наш город, за всех нас. Помолитесь Милостивой Киприде, ибо она есть любовь, а особенно горячо помолитесь Иносущему, ибо час сего божества уже близок, а я – та самая, ниспосланная от него нам помощь.

Умолкнув, он обмяк, бессильно опустил руку с ухом.

– За что мы все ему благодарны, – заверил Шелка Оозик, принимая у него чудесное приспособление.

– Бер-регись. Смотр-ри в оба, – пробормотал Орев.

На этом все разговоры и кончились. Несмотря на присутствие Оозика с хирургом, Меченоса и Кетцаля, спальня словно бы опустела. Притих и Палатин за окном: ни воплей уличных лоточников, расхваливающих свой товар, ни грохота выстрелов…

Мир.

Мир… мир – по крайней мере, меж теми, кто закрепился на Палатине, и теми, кто взял холм в кольцо. Сколь бы невероятным это ни казалось, сотни – нет, даже тысячи – человек прекратили бой всего-навсего потому, что так им велел он, Шелк! При этой мысли Шелку сразу же сделалось лучше. Неужто мир, как и кровь, поправляет здоровье, придает сил? Сил ведь определенно прибавилось, хотя сильным и крепким его пока не назовешь. Во время сна хирург влил в него крови – еще крови, и сон этот, должно быть, оказался чем-то сродни глубокому обмороку, раз уж Шелка не разбудил даже укол иглы. Чужая кровь, чужая жизнь сберегла жизнь ему, хотя накануне вечером он был уверен, что не переживет этой ночи. Ну что ж, очевидно, дурные предчувствия можно, еще как можно обмануть – вот это нужно запомнить накрепко. Если рядом друзья, готовые прийти на помощь, человеку вполне по силам ковать собственную судьбу самому.

Как выяснилось, Меченос, отправившись во Дворец, привез одни из лучших риз Реморы. Ризы пришлись на удивление впору, хотя в их мягкой ткани и чувствовался намек на чопорную, помпезную роскошь, неизменно внушавшую Шелку нешуточную неприязнь.

– Без них тебя, отрок, не узнает никто, – пояснил Меченос.

Не очень-то понимая, отчего его наверняка узнают в роскошных ризах, Шелк лишь покачал головой.

Следом за Меченосом в спальню вернулся Оозик.

– Кальд, я приказал оснастить твой пневмоглиссер дополнительными прожекторами. Кроме этого, к антенне прикрепят флаг. Парой прожекторов осветят его, остальные будут направлены на тебя, – сообщил он и, не дожидаясь ответа, повернулся к хирургу. – Доктор, как он? Готов?

– Подолгу ходить ему не рекомендуется, – ответил хирург.

– Да я, если нужно, хоть весь город пешком обойду, – заверил их Шелк.

– Ему нужно снова лечь и полежать, – объявила Гиацинт. – Пускай лежит до самого отъезда.

Шелк, дабы не волновать ее, покорно лег на кровать.

Уже через полминуты (по всем ощущениям, никак не более) Меченос с хирургом подняли его и перенесли в паланкин. Гиацинт точно так же, как в то время, когда официанты выносили Шелка из Оранжереи, шла у его изголовья, и Шелку казалось, будто вместе с нею рядом идет сад матери. Ковылявший с другой стороны Кетцаль осыпал, кропил его благословениями, и шелковичного цвета бархат пролокуторских риз насыщал студеную, ветреную тьму ароматом ладана пополам с чем-то еще. «Фру-фру-фру» юбок Гиацинт и «ших-ших-вжих» риз Кетцаля, отдаваясь в ушах, заглушало треск упомянутого Оозиком флага под натиском сильного ветра. Штурмовики, щелкнув пятками, вытянулись во фрунт, один из стражников преклонил перед Кетцалем колени для благословения.

– А вот в пневмоглиссер тебе, кальд, лучше бы сесть самому, – негромко сказал Оозик. – Справишься?

Разумеется, на это у Шелка должно было хватить сил. Опираясь на трость Меченоса, он поднялся с паланкина. Где-то вдали грохнул ружейный залп, а в следующий же миг наступившую тишину нарушил негромкий вопль нереальной, неземной высоты.

– Люди… др-раться, – прокомментировал Орев.

– Да, некоторые еще дерутся, – подтвердил Шелк. – Посему нам и нужно ехать туда, к ним.

Из распахнувшегося входного люка хлынул наружу поток желтоватого света. Хирург, забравшись в кабину, протянул Шелку руку.

– А вот пневмоглиссер Крови был открытым, – заметил Шелк, вспомнив, как оказался в подобной машине впервые. – Со складным двустворчатым верхом, таким прозрачным, что все вокруг видно немногим хуже, чем без него, но если верх убран, можно встать во весь рост.

– В этом тоже можно стоять, вот здесь, – пояснил хирург, направив Шелка к нужному месту. – Видишь? Наверху башенка.

Шелк, выпрямившись, кивнул.

– Да, вчера я ехал в одном из таких, а когда ливень кончился, выбрался наверх. Только там внутри было гораздо, гораздо теснее.

Действительно, ведь большую часть кабины заняли тела погибших, включая тело доктора Журавля…

– Мы выгрузили большую часть боеприпасов, кальд, – сообщил штурмовик, сидевший в кресле пилота.

Шелк едва не кивнул вновь, хотя штурмовик-пилот никак не мог видеть его головы, вспомнил о трапе, отыскал взглядом тонкие, точно паучьи лапки, ступени из металлических прутьев и осторожно, однако уверенно вскарабкался наверх, к открытому люку, венчавшему башенку.

– Др-рянь штука, – встревожившись, сообщил ему Орев. – Сквер-рная. Блестит.

К немалому собственному удивлению, Шелк улыбнулся.

– Ты о вот этой скорострелке?

И вправду: открытый затвор вороненой, матово-черной скорострелки ярко поблескивал сталью.

– Они не станут стрелять из нее в нас, Орев. И ни в кого другого, надеюсь, не станут стрелять тоже.

– Там есть седло для стрелка, кальд, – донесся снизу голос хирурга. – Седло и… такие штуковины, упоры для ног…

– Стремена.

Этот голос, вне всяких сомнений, принадлежал Оозику.

Устраиваясь на обитом кожей сиденье, Шелк едва не обронил – но все же не обронил – трость Меченоса. Вокруг пневмоглиссера собрались конные офицеры, в половине улицы от машины стояла «вольно» целая рота штурмовиков, а с крыльца наблюдал за всем этим знакомый лакей, впустивший Шелка к «Горностаю». Заметив его, Шелк помахал ему тростью, и лакей, сверкнув в темноте широкой белозубой улыбкой, замахал рукою в ответ.

«Скоро опять дождь польет, – подумалось Шелку. – Кажется такого хмурого, темного утра у нас не бывало с самой весны».

У его локтя возникла голова Кетцаля.

– Я буду рядом, патера кальд. Мне подыскали ящик, на нем можно стоять.

– Но как я могу сидеть, когда Твое Высокомудрие стоит? – со всей твердостью, на какую только оказался способен, возразил Шелк.

Носовой люк пневмоглиссера распахнулся, и Оозик, высунувшись наружу по грудь, заговорил с кем-то, сидящим в кабине.

Кетцаль коснулся ладони Шелка. Казалось, его сухие, холодные пальцы начисто лишены костей.

– Ты ранен, патера кальд, и до сих пор гораздо слабее, чем полагаешь. Сиди, не вставай. Такова моя воля.

Голова Пролокутора поднялась вровень с головой Шелка.

– Как будет угодно Твоему Высокомудрию.

Упершись обеими руками в края люка, Шелк напряг мускулы, выталкивая наверх неожиданно непослушное тело. На миг усилие показалось ему чрезмерным: сердце забилось чаще, руки задрожали, но затем одна из ступней нащупала угол ящика, на котором стоял Кетцаль, и Шелк, оттолкнувшись ею, сумел взгромоздиться на комингс распахнутого люка башенки.

– Вот так. А место стрелка можешь занять ты, Твое Высокомудрие.

Пневмоглиссер приподнялся над землей и устремился вперед. Казалось, голос Оозика, заглушающий даже рев двигателей, достигает каждой из улиц города:

– Виронцы! Сограждане! Наш новый кальд едет к вам, как и было обещано! Рядом с ним Его Высокомудрие Пролокутор, подтвердивший, что кальду Шелку благоволят все бессмертные боги! Приветствуйте кальда! Следуйте за ним!

Ярчайший белый свет, вспыхнувший справа и слева от силы на расстоянии вытянутой руки, а то и менее, на время совершенно лишил Шелка возможности что-либо разглядеть.

– Девочка… идет! – воскликнул Орев.

Между их пневмоглиссером и штурмовиками, с осторожностью лавируя среди конных офицеров, вклинился еще один пневмоглиссер – черный, гражданский. На переднем сиденье, рядом с пилотом, стояла во весь рост Гиацинт. Увидев ее, Шелк в изумлении замер с разинутым ртом, а Гиацинт на его глазах, словно переступив невидимый невысокий барьер, шагнула на округлый полированный нос машины.

– Трость! Трость! – крикнула она.

Как можно крепче стиснув в руке набалдашник, как можно дальше склонившись назад, Шелк протянул трость в ее сторону. Спустя еще пару секунд гражданский пневмоглиссер, приблизившись вплотную, коснулся капотом кормы его машины… и Гиацинт, взвившись в воздух, прыгнула к нему. Подхваченный струями восходящего воздуха из сопел, подол ее алого платья вздулся пузырем, обнажая голые ноги. На миг Шелку показалось, будто она вот-вот упадет, но Гиацинт, приземлившись на наклонную корму, ухватилась за трость и победно замахала рукой конным офицерам, а многие из них отсалютовали ей либо замахали руками в ответ. Пока машина, в которой она догнала пневмоглиссер стражи, сворачивала вбок, чтоб скрыться в сумраке за пределами освещенного прожекторами круга, Шелк успел разглядеть и узнать правившего ею пилота: именно он ночью фэалицы вез Шелка домой, в обитель.

Гиацинт озорно улыбнулась.

– Смотришь, будто призрака увидал. Не ожидал гостей, а?

– Я думал, ты с нами, в машине. Надо было… прости, Гиацинт. Мне очень жаль. Ужасно жаль.

– Вот и правильно.

Чтоб расслышать ее, Шелку пришлось склониться к самым ее губам, и Гиацинт, пользуясь случаем, куснула, а после поцеловала мочку его уха.

– Оози меня прогнал. Не говори ему, что я с тобой, наверху.

Залюбовавшийся ее лицом, Шелк только и смог, что негромко ахнуть.

Кетцаль поднял посох, дабы даровать кому-то благословение, хотя Шелк не мог разглядеть за пределами слепящего зарева, окружавшего их троих, никого – ни единого человека, кроме конных офицеров. Рев пневмоглиссера слегка приутих; заминки в движении, сопровождаемые доносившимся снизу скрежетом, свидетельствовали, что капот машины то и дело цепляет булыжную мостовую.

– Ты говорила, что взяла пневмоглиссер, – сказал Шелк Гиацинт, – но мне подумалось, ты его… э-э… просто взяла.

Усевшись на крышу башенки, Гиацинт придвинулась к Шелку и ухватилась за комингс башенного люка.

– Я не умею их заводить. Ты тоже, верно? А этот пилот – мой друг, и денег я ему заплатила… немножко.

Процессия свернула за угол, и во мраке за освещенным кругом раздался дружный приветственный рев бессчетного множества глоток.

– Теперь и мы! Теперь и мы за Шелка! – прокричал кто-то.

Щеку слегка зацепила брошенная из толпы хризантема.

– Да здравствует кальд! – во весь голос выкрикнул кто-то еще.

На это толпа откликнулась громоподобным «ура», а Гиацинт, улыбнувшись, замахала рукой на две стороны, точно она и есть кальд, чем вызвала новую бурю ликующих криков.

– Куда мы едем? Оози не говорил?

– К Аламбрере! – Чтоб быть услышанным, Шелку пришлось перейти на крик. – Освободим заключенных! А после двинемся в Хузгадо!

Нагромождение ящиков и мебели – баррикада Лианы – расступилось, освобождая им путь.

Стоявший рядом с Шелком Кетцаль продолжал взывать к Девятерым:

– Будьте же благословенны во имя предивной Мольпы. Будьте же благословенны во имя Сумрачного Тартара…

«Все эти несчастные, обездоленные верят богам и из-за веры в богов избрали меня предводителем, – подумал Шелк, – вот только сам я не могу, не в силах довериться хоть кому-нибудь из богов, даже Иносущему».

– На твоем месте им доверился бы только глупец, патера кальд, – непринужденно, точно в застольной беседе, заверил его Кетцаль.

Шелк в изумлении вытаращил глаза.

– Разве я не говорил тебе, что всеми силами старался предотвратить теофании? Те, кого мы называем богами – не более чем призраки. Да, призраки могущественные, но лишь потому, что наделили себя сим могуществом еще при жизни.

– Я… – Осекшись, Шелк гулко сглотнул. – Я даже не думал, что размышляю вслух, Твое Высокомудрие. Прошу прощения. Мое замечание недопустимо крамольно.

Орев настороженно встрепенулся на его плече.

– Ты вовсе не размышлял вслух, патера кальд. Я просто вижу твое лицо, а опыта мне не занимать. Не смотри ни на меня, ни на свою девушку. Оглянись на людей. Помаши им. Смотри вперед. Улыбайся.

Оба замахали руками, а Шелк вдобавок, как уж мог, постарался улыбнуться. Глаза его успели привыкнуть к слепящему свету прожекторов настолько, что теперь он различал туманные темные силуэты за строем конных офицеров. Многие, в точности так же, как он – тростью, махали ему пулевыми ружьями.

– Эхидна сообщила нам, что Пас мертв, – отважился он процедить сквозь крепко стиснутые зубы, – а Твое Высокомудрие подтвердил ее правоту.

– Мертв, и давным-давно, кем бы он, несчастный старик, ни был в действительности. Прикончен собственной же семейкой, к чему все и шло, – подтвердил Кетцаль, ловко поймав брошенный кем-то букет. – Благословляю вас, дети мои! Благословляю… благословляю… да улыбнутся вам с чадами и домочадцами Всевеликий Пас и все бессмертные боги! Да пребудет их благодать с вами во веки веков!

– Шелк – наш кальд!!! Да здравствует Шелк!!!

– Да у нас настоящее турне по городу, – со счастливой улыбкой шепнула Шелку Гиацинт.

Шелк согласно кивнул и тут же почувствовал, как его улыбка становится искренней, теплой, сердечной.

– Взгляни на них, патера кальд. Настал их час. За это они лили кровь.

– Мир, люди! Мир! – взмахнув тростью, прокричал Шелк в надежде, что укрытая мраком толпа его слышит.

– Мир-р-р! – подтвердил Орев и, шумно захлопав крыльями, вспорхнул к нему на макушку.

Похоже, вокруг наконец-то становилось светлее: новый день вступал в свои права вопреки черной грозовой туче, нависшей над городом.

«Как вовремя! – рассудил Шелк. – Как вовремя нынче наступит ростень: солнечный свет и мир придут в Вирон рука об руку!»

Женщина чуть впереди с торжествующим криком замахала ему вечнозеленой хвойной ветвью, символом жизни. Шелк, помахав ей в ответ, встретился с нею взглядом и улыбнулся. Казалось, женщина вот-вот задохнется, лишится чувств от восторга.

– Самому себе цветы бросать не спеши, – с напускной суровостью сказала Гиацинт. – Еще немного, и ты – ты, не кто-нибудь – будешь виноват во всех их несчастьях.

– Ну так тем более давай наслаждаться всем этим, пока есть возможность.

При виде женщины с вечнозеленой ветвью Шелку живо вспомнилась одна из десятков тысяч картин, показанных ему Иносущим, – некий герой, въезжающий в какой-то чужой город под ликующие крики многотысячных толп, машущих огромными листьями наподобие опахал. Неужели Эхидна с отпрысками погубят и Иносущего? Что-то сродни моментальному озарению внушало уверенность: охота на него уже начата.

– Гляди, гляди, Орхидея! Вот-вот вниз свалится!

И вправду, луч света, направленный на флаг, выхватил из темноты Орхидею, высунувшуюся за окно на втором этаже – то самое, из которого Шелка окликнула Киприда – так далеко, что страшно было смотреть: еще чуть-чуть, и наверняка рухнет на мостовую. Очевидно, машина достигла Ламповой, а значит, до Аламбреры уже недалеко…

Стоило Гиацинт послать Орхидее воздушный поцелуй, что-то, взвизгнув над ухом, ударило в нос пневмоглиссера, словно в гонг. Пронзительному свисту, завершившемуся грохотом взрыва, вторил треск скорострелки. Кто-то завопил во весь голос, веля кому-то лечь, а еще кто-то, в кабине машины, вцепился в поврежденную лодыжку и потянул, потянул что было сил.

Однако Шелк, вместо того чтоб соскользнуть в люк, поднял взгляд кверху, к чему-то новому, исполинской величины, но вовсе не туче, заполнившему небо от края до края. Вновь нарастающий свист, куда громче, пронзительнее прежнего… и Ламповая впереди взорвалась, брызнув в лицо мелким каменным крошевом, швырнув в голову чем-то увесистым, твердым.

– Быстрее! – заорал Оозик и, скрывшись из виду в носовом люке, с лязгом захлопнул за собой крышку.

– Вниз, патера кальд! Вниз!

Но Шелк, даже не подумав спускаться, бросил в кабину трость и подхватил на руки Гиацинт. Пневмоглиссер помчался вдоль Ламповой полным ходом, кренясь то вправо, то влево, расшвыривая людей в стороны, будто мякину. Гиацинт в ужасе завизжала.

Вот и Решетчатая с деспотически нависшей над нею стеной Аламбреры… а в воздухе перед самой стеной, парит одинокий крылатый штурмовик – судя по выпуклостям на груди, женщина, направляющая на машину ствол пулевого ружья. Еще крепче прижав к груди Гиацинт, Шелк соскользнул с комингса и рухнул на тех, кто оставался внизу.

Смешавшись в кучу, точно ссыпанные в банку жуки, все они рухнули на пол. Кто-то, сослепу наступив на плечо Шелка, бросился к тоненьким ступеням трапа и устремился наверх. Над головами лязгнула захлопнувшаяся крышка башенного люка.

– Быстрее, сержант! – рявкнул Оозик впереди.

– Не могу! Мы почти на векторе!

Бормоча извинения, Шелк попробовал одернуть алые юбки Гиацинт (хотя той, кажется, не было до них дела ни на дольку карточки), прикрыв обнажившиеся бедра, и встать (хотя выпрямиться во весь рост в тесной кабине возможным не представлялось), однако не преуспел ни в том ни в другом.

Тут пневмоглиссер шарахнуло, словно кувалдой, отчего машина, вильнув, врезалась в нечто твердое, накренилась, качнулась и выровнялась, натужно, будто раненый бык, взревев двигателями. Кабина наполнилась клубами маслянисто-черного дыма, в ноздри ударила резкая вонь ворвани.

– Быстрее!!! – загремел Оозик.

Словно в ответ ему, из башенки раздался треск скорострелки. Секунда, другая, третья, а стрекот выстрелов не смолкал: казалось, стрелок вознамерился расстрелять весь город.

Кое-как перебравшись через Меченоса с хирургом, Шелк оказался за спиной Оозика и устремил взгляд на стекло, мерцавшее перед ним. Стекло, подрагивая, словно в пляске, пересекала огненно-алая надпись:

ВЕКТОР НЕДОПУСТИМ

Наклонная носовая площадка над головой с грохотом содрогнулась под новым ударом, рев двигателей достиг оглушительного крещендо, Шелка отшвырнуло назад…

…И движение машины вмиг изменилось.

Пневмоглиссер больше не трясся, не мчался вперед. Шум двигателей пошел на убыль, так что вскоре Шелк смог расслышать сквозь приглушенный вой тоненькое пение воздушных сопел. Секунду спустя оно, возвысившись до страдальческого визга, оборвалось, а на приборной доске вспыхнул, замигал красный огонек.

Еще мгновение, и Шелку во второй раз показалось, будто пневмоглиссер вправду плывет: точно такое же сверхъестественное, жутковатое ощущение он испытал в движущейся комнате, доставившей их с Мамелхвой глубоко под землю.

За спиной негромко ахнула Гиацинт, а над головой Оозика неторопливо взмыл в воздух некий предмет странной формы. Сохраняя инкогнито, предмет успел лениво совершить перед самым носом Шелка четверть оборота, и лишь после Шелк сумел опознать в нем большой иглострел, точно такой же, как тот, что торчал за поясом его брюк, выскочивший из кобуры Оозика, словно пробка из бутылки, сам по себе, ничем к сему не побуждаемый.

Гиацинт, прижавшись выпуклостями грудей к спине Шелка, тоже уставилась на стекло.

– Гляди, гляди! Подхватили нас! Вверх тянут!

Поймав иглострел Оозика, Шелк вернул оружие на место, в кобуру, и вновь перевел взгляд на стекло. В стекле вольготно раскинулся в стороны узор из множества изогнутых линий, там и сям оживляемый багровыми искорками.

«На вид – вылитый город в далеких небесных землях, – решил Шелк, – только гораздо ближе».

Заинтригованный, он отдраил крышку люка над креслом Оозика и откинул ее назад. Стоило руке завершить движение, обе его ступни оторвались от пола. Не дотянувшийся до задрайки люка всего лишь на толщину пальца, Шелк повис в воздухе и, подобно иглострелу Оозика, медленно поплыл вверх, но, на его счастье, кто-то в кабине вовремя ухватил его за ногу.

Снаружи узор, который Шелк видел в стекле, тянулся вширь, не зная пределов. Укрытый сумраком небесный город окаймляли со всех сторон бурые, озаренные солнцем поля и россыпи деревушек, а в одном месте, сбоку, сверкало нечто вроде серебристого зеркала, соединенного с городом извилистой палевой нитью. Пока Шелк, невольно разинув рот, дивился на все это, Орев вспорхнул с его плеча и вскоре исчез в полумраке.

– Мы же летим…

Недоверие пополам со смятением превратили его слова во вздох, тут же затихший, унесшийся следом за черной птицей. Закашлявшись, Шелк сплюнул спекшейся кровью и снова заговорил:

– Мы же летим вверх ногами. Вон он, Вирон, и озеро… и даже дорога к озеру прекрасно видна!

– Оглянись назад, патера кальд, – посоветовал Кетцаль из кабины.

Обернувшись, Шелк едва не ахнул: пневмоглиссер сблизился с летучей темной громадиной настолько, что ее исполинское темное брюхо заслонило небосвод целиком. Прямо под ним, на тросах с виду не толще паучьей нити, покачивалась конструкция наподобие лодки о множестве коротких весел. Вдох, выдох… и лишь после Шелк осознал, что эти «весла» – стволы орудий, а кроваво-алый треугольник на днище лодки заметил только целых полминуты спустя.

– Твое Высокомудрие…

– Не понимаешь, отчего по нам не стреляют? – вскинув голову, уточнил Кетцаль. – Полагаю, лишь потому, что до сих пор не заметили нас. Ветер вынуждает их удерживать воздушный корабль параллельно солнцу, а посему их наблюдатели глядят вниз, на темный город. В данный момент наш пневмоглиссер виден им в самом узком ракурсе, но мы ведь вращаемся и вскоре окажемся прямо у них на глазах. Давай-ка укроемся внутри и задраим люк.

Теперь стекло показывало озеро Лимну. Глядя, как линия берега ползет из угла в угол стекла, Шелк вспомнил об иглостреле Оозика: похоже, их пневмоглиссер кувыркался высоко в небе на столь же неторопливый манер.

– Неужели ты совсем не боишься? – прильнув к нему, с дрожью в голосе прошептала Гиацинт. – Мы ведь жуть как высоко!

– Конечно, боюсь. Там, снаружи, просто оцепенел от ужаса, – оценив собственные эмоции, признался Шелк, – и до сих пор не на шутку перепуган, однако мысли о происходящем, раздумья, что, кроме чуда, могло послужить всему этому причиной, отвлекают от страхов.

Не сводя глаз со стекла, он попытался описать воздушный корабль в уме.

– Нас, отрок, по ее словам, вверх тянут! Как мыслишь, разрубить чалку можно?

– Так ведь рубить-то нечего, иначе они знали бы, где мы, и, полагаю, давно бы нас расстреляли. Тут дело в чем-то другом. Кстати, это ты успел поймать меня за ногу? Благодарю тебя.

Меченос, отрицательно покачав головой, указал кивком на хирурга.

– Благодарю тебя, – повторил Шелк. – Благодарю от всего сердца, доктор.

С этими словами он ухватил за плечо пилота.

– Недавно ты сказал: мы, дескать, почти на векторе. Что именно это значит?

– Такое сообщение, мой кальд, получаешь, если чересчур быстро едешь на север либо на юг. Получишь его, полагается сбавить ход, а если не сбавишь, смотритель заставит, только на нашей машине эта штуковина больше не действует.

– Понятно, – с ободряющим (на что он всем сердцем надеялся) кивком пробормотал Шелк. – А отчего ход сбавлять требуется?

– Слишком быстрое движение на север, – вмешался Оозик, – создает ощущение, будто кто-то швыряет навстречу песок, а это вредит здоровью и замедляет реакцию у всех, находящихся в машине. При слишком быстром движении на юг кружится голова. Такое чувство, словно плывешь.

– Известно ли тебе, патера кальд, какую форму имеет круговорот? – негромко, еле слышно осведомился Кетцаль.

– Круговорот… а как же, Твое Высокомудрие! Разумеется, цилиндрическую.

– А где же находимся мы, патера кальд? На внешней поверхности цилиндра, или на внутренней?

– На внутренней, Твое Высокомудрие. С внешней стороны цилиндра мы бы… попадали.

– Вот именно. Что же удерживает нас внизу? Что заставляет оброненную книгу упасть под ноги?

– Не помню названия, Твое Высокомудрие, – признался Шелк, – но речь о том самом свойстве, удерживающем камень в праще, пока его не метнешь.

Тем временем Гиацинт разжала объятия и нащупала его руку. В ответ Шелк легонько сжал ее пальцы.

– Пока мальчишка вертит пращу, камень из петли выпасть не может. Круговорот вращается и… а-а, понимаю! Будь камень… э-э… допустим, мышью, мышь эта, бегущая в направлении вращения пращи, удержится в петле надежнее, как будто праща вращается быстрее. Но если мышь побежит в обратную сторону, праща словно бы начнет вращаться медленнее, чем нужно… и мышь выпадет!

– Стрелок! Сектор твой, наводись! – скомандовал Оозик, не сводя глаз со стекла.

Но, стоило ему щелкнуть предохранителем собственной скорострелки, в поле зрения неторопливо вполз алый, точно кровь, треугольник.

– Тривигантцы, – прошептала Гиацинт. – Упаси Сфинга, зарисуют что-нибудь с высоты. На их флагах такой же знак…

Поднявшись, Чистик не сразу смог вспомнить, где он и для чего здесь. Что с ним стряслось? С крыши свалился? Во рту солоно от крови из расквашенных губ…

Мимо стрелой промчался человек – незнакомый, руки-ноги тонки, будто лучинки, лицо вроде обросшего бородой черепа, за ним еще один и еще.

– Не бойся, – шепнул ему на ухо незрячий бог. – Будь храбр, действуй с умом, и я не оставлю тебя без защиты.

С этими словами он взял Чистика за руку, но вовсе не как Гиацинт, парой минут раньше вложившая руку в ладонь Шелка, нет – точно так же старший в переломный момент берет за руку младшего.

– Ладно, – ответил Чистик. – Да мне и не страшно, только мозги взболтало порядком.

Широкая, сильная, с длинными, крепкими пальцами, ладонь незрячего бога в руке успокаивала, внушала уверенность, вот только его имя, к изрядному смущению Чистика, начисто вылетело из головы.

– Я – Тартар, твой друг. Рассказывай обо всем, что видишь. Хочешь вслух, хочешь мысленно – как самому больше нравится.

– Дыра громадная посреди стены, а из дыры дым валит, – доложил Чистик. – Раньше ее там не было. Точнее точного, не было. Вокруг несколько олухов валяются, мертвые – это кроме тех, которых пристрелил патера, и того, которого кончил я. Один вроде бы штурмовик, только на вид – чисто баба. И крылья у нее переломаны… удара об землю, надо думать, не выдержали. Все у ней бурое – и крылья, и штаны, и штука эта, вроде повязки на сиськах.

– Бурое?

Чистик сощурился, пригляделся внимательней.

– Не то чтоб прям бурое… скорее, такое… желтовато-коричневое. Цвета глины. А вот и Синель к нам бежит.

– Превосходно. Успокой ее, Чистик, успокой, мой ноктолат. Воздушный корабль до сих пор здесь, наверху?

– Само собой, – ответил Чистик, всем видом, не говоря уж о тоне, намекая, что в божьих наставлениях насчет таких элементарных дел не нуждается. – А эта штука – да, все еще над нами висит.

Синель с разбегу бросилась в его объятия.

– Все в порядке, Дойки. Все будет – леденчик в сахаре, вот увидишь. У меня же сам Тартар в фартовых товарищах, – заверил ее Чистик и, обращаясь к Тартару, продолжил доклад: – Еще пневмоглиссер лягв к нам сюда, в яму, падает, только медленно что-то, и из скорострелок палит на лету. Эта штука сверху по нему палит тоже. А вокруг, малость выше, вьется еще пара сотен бойцов вроде той разбившейся бабы.

Незрячий бог легонько потянул его за руку.

– В эту яму мы, Чистик, выбрались из другой ямы, меньшей. Не видишь другого пути наружу, лучше всего вернуться назад, в подземелья. Выходов на поверхность внизу полным-полно, и я знаю их все.

– Минутку, косарь-то мой где? А, вижу!

Выпустив Синель, Чистик поспешил к стенке ямы, выдернул из грязи полусаблю и вытер клинок о рубашку.

– Чистик, сын мой…

Чистик пугнул Наковальню острием клинка.

– Давай обратно, патера, полезай вниз, пока цел! Сам Тартар нам так велит, и он кругом прав!

Снижение пневмоглиссера заметно убыстрилось. Как будто действительно падает? Приглядевшись, Чистик убедился: да, точно, падает… только не прямиком вниз, как другие вещи. До последнего момента ему казалось, что пневмоглиссер, достигнув земли, встанет на попа, но нет, машина, боднув дно ямы углом капота, перевернулась вверх дном.

Тем временем с высоты много быстрее понеслось вниз крохотное черное пятнышко, за миг до удара в выщербленный парапет стены Аламбреры обернувшееся чем-то вроде стрелы. Удар – и над брешью вновь взвился столб дыма и пламени. На сей раз разлетевшиеся в стороны, точно мякина по ветру, глыбищи крылокамня не уступали в величине крестьянским домикам… определенно, такой красоты Чистик еще не видал!

– Шелк тут! – с гордостью объявил Орев, грузно приземлившись к нему на плечо. – Птичка… пр-ривел!