Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Случилось это два года назад, когда мы небольшой компанией ездили в Сольдо родственников навестить. Жили они на большой ферме. Нет, не такой большущей, как эта, и не такой богатой, но куда больше, богаче множества ферм в той части круговорота. Богаче и больше многих из местных ферм, если уж на то пошло.

Земли восточнее дальнего из полей этой фермы уже не пахали. Сразу за полем начиналось подножье горы, и склон становился чересчур крутым для вспашки. Там пасли коз да овец, а юноши порой ходили туда охотиться. Меня с собой не брали, а потому я в один прекрасный день решила погулять в тех местах сама. Ни пулевого ружья, ни лука, ни еще чего-нибудь в этом роде с собой не взяла, так как на самом деле убивать зверей не хотела, какой бы замечательной ни оказалась добыча. Я, о чем почти всем вам известно, крови ужасно боюсь. Смотреть не могу, как свинью режут или хотя бы утку.

Поднимались на той ферме, как и здесь, спозаранку, однако я встала раньше всех остальных. Проснулась, оделась и двинулась через поля еще до ростени, как выражаются старики. Помнится, очень боялась, что окажусь под деревьями раньше рассвета, но волновалась зря. Светать начало, пока я полями шла, а к тому времени, как добралась до высоких деревьев, совсем уже рассвело, тени от всего вокруг потянулись. А лес оказался красивым – просто загляденье. Подлесок овцы с козами объели начисто, а больших деревьев не тронули, и мне показалось, будто иду я по громадному зданию наподобие капеллы какого-нибудь божества из прежнего нашего круговорота. Конечно, самой мне таких капелл видеть не приходилось, но Салика, с тех пор как я здесь гощу, много о них рассказывала, и лес на описанные ею здания походил в точности. Мора наверняка уже гадает, не боялась ли я заблудиться, – сама она в незнакомых местах вечно плутает… нет, не боялась. Я же все время шла вверх и знала: чтобы вернуться обратно на ферму, где мы остановились, нужно всего-то навсего вниз, под горку идти. Ничуточки в себе не сомневалась, и потому забрела довольно-таки далеко.

Шла, шла, карабкалась в гору до самой середины утра и вышла к узенькому ручейку. Зачерпнутая горстью, чтобы напиться, вода в нем оказалась просто-таки ледяной, талыми водами со снежной шапки горы. Русло, выточенное ею в камне, казалось затейливым, интересным, и я решила немного пройтись вдоль ручья, прежде чем поверну назад.

Прошла не слишком-то далеко – слышу, ребенок кричит, совсем маленький. Естественно, я первым делом подумала, что он заблудился, и поспешила ему на помощь, вдоль ручья, карабкаясь через валуны, однако минуту-другую спустя сообразила: он же, наверное, до смерти перепуган, а значит, если выломиться к нему из лесу с треском-грохотом, может перепугаться еще сильнее и убежать. Сбавила я шаг, постаралась идти потише, вроде как крадучись, но все равно довольно быстро. К счастью, ручей шумел так, что заглушал мои шаги и весь прочий наделанный мной шум – скажем, если о камень случайно споткнусь или щебень захрустит под ногами.

Довольно скоро наткнулась я на жутко грязную женщину, державшую жутко грязного, совсем голого малыша так, что он в воде по колено, и оттиравшую его каким-то жутко грязным тряпьем. Подбегаю к ней: что ты такое творишь, спрашиваю, как тебе только в голову пришло?.. Несчастный малыш уже красней свеклы, дрожит так, что у меня сердце защемило от жалости, замерз, перепуган…

А эта женщина глядит на меня спокойно, как ни в чем не бывало, и отвечает: это ее, дескать, сын, а не мой, и, стало быть, где да как она его моет, не моего ума дело.

Нет, я не настолько сильна, как Мора, и с этой женщиной вряд ли могла бы в силе сравниться, но в тот момент ни о чем таком даже не вспомнила. Сунула кулак ей под нос и кричу: если кто над детьми издевается, это дело всякого, кто ни окажется рядом, в такое всякий, кричу, должен вмешаться! Еще сказала, что даже не подумала бы вмешиваться, когда мать за проказы ребенка шлепает или моет его на обычный манер, но в ручье вода ледяная, малыш так и помереть может запросто, и если мне придется камнями в нее швырять или палкой бить, я так и сделаю. В конце концов действительно камень в руки взяла. Тогда она вынула малыша из воды, подхватила на руки, обняла и говорит мне:

– Вот ты говоришь, он тут, в ручье, помереть может, но даже не догадываешься, насколько права. Я его топить сюда привела, и утоплю, как только ты уберешься.

Так я, мало-помалу, всю правду из нее и вытянула. Оказывается, муж этой женщины умер, оставив ее с шестью детишками. Последние несколько лет жила она с одним человеком, надеясь, что тот со временем на ней женится. Он-то и был отцом малыша, которого она мыла в ручье, а недавно ушел от нее, а ей самой столько ртов прокормить не под силу. Оттого решила она облегчить себе бремя хотя бы на одного, и выбрала этого, седьмого ребенка, младшего из сыновей, самого слабосильного, с которым наверняка управиться сможет. Однако стоило им дойти до ручья, стало ей совестно, а может, остатки гордости в сердце проснулись, вот она и подумала: приведу-ка мальчишку по мере возможности хоть в мало-мальски пристойный вид, чтобы не опозорил семью, когда его тело отыщут.

Выслушала я ее рассказ до конца и спросила, не раздумала ли она топить сына, пока говорила со мной. Нет, говорит, не раздумала, теперь мальчишка достаточно чист, и она твердо намерена утопить его, как только я уберусь с глаз долой… и добавила, что он с каждым днем все больше и больше на отца похож. Услышав это, я поняла: другого выхода нет. Заставила ее отдать малыша мне, а взамен пообещала, если придет к вечеру в дом, где я гощу, позаботиться, чтоб ей дали пищи для прочих детишек и для нее самой.

Ну и неловко же было возвращаться в дом, где я гостила, правду сказать, на правах бедной родственницы, с оборванным мальчишкой лет около трех в придачу! Однако я так и сделала, а наша родня, люди порядочные, добросердечные, накормили его и устроили ему кроватку в той же комнате, где поселили меня. С хозяйкой дома я объяснилась ближе к вечеру, до появления его матери, и вместе мы рассудили, что малыша мне лучше всего увезти с собою домой, а там подыскать порядочную семью, согласную принять его к себе. Не думай, жители Сольдо вовсе не поголовно скверные, хотя у нас с их поселением раздоры. Словом, на том мы и порешили, и мать мальчишки, явившись к нам, получила от хозяйки дома пару замечательных, жирных гусей.

Все согласились, что мальчуган – просто прелесть, хотя малыш оказался не слишком-то смышленым и вдобавок после того ужасного купания, а может, здорово перепуганный намерениями матери утопить его, довольно сильно занемог. Собственного имени он не знал, а если знал, то назваться не захотел, и мы назвали его Брикко – за то, что уж очень черен был, когда я привела его в дом.

Главной загвоздкой оказалась его мать. В первый вечер она – я уж рассказывала – явилась к черному ходу и получила пару гусей. И на следующий вечер вернулась, желая получить еще что-нибудь. И получила. И следующим вечером тоже, и следующим… но в предпоследний вечер ей дали, кажется, всего две репки, а в последний не дали ничего вовсе.

Пошла она тогда к властям, заявила, что я похитила ее сына, и судья отправил за ним пару штурмовиков. Судьей, понимаете, был не дюко, а просто человек, назначенный им для разбора незначительных дел.

Кончилось все, о чем мне следовало догадаться заранее, тем, что мать с мальчишкой и меня потащили в суд, а родные, с кем я приехала, и тамошние наши родственники тоже отправились с нами, меня поддержать. Я рассказала судье обо всем случившемся, в точности как вам сегодня рассказываю, а мать мальчишки объявила, что все это ложь, что она с сыном ягоды в лесу собирала, а я похитила мальчика, стоило только ей оставить его без присмотра.

То есть это сначала она так утверждала. Однако судья задал ей пару-другую неудобных вопросов, и всем сделалось ясно, как оно было на самом деле, а хозяйка дома, у которой мы останавливались, засвидетельствовала, что она ни разу не требовала вернуть ей Брикко – только за пищей, чтоб другим детям домой отнести, приходила исправно.

И тут судья поступил – разумнее некуда. Поставил он самого Брикко на небольшой помост рядом с собой, поговорил с ним немножко, а напоследок спросил, чего ему больше хочется – вернуться домой, к матери, или остаться со мной. Брикко ответил, что хочет остаться со мной, и на том разбирательство кончилось.

После этого мы сразу же засобирались домой. Из-за суда нам пришлось задержаться в гостях месяцем дольше, чем мы рассчитывали, и, ясное дело, всем уже не терпелось отправиться восвояси. Первую ночь мы, как говорится, провели у обочины, но на второй ночлег остановились в гостинице, отыскав одну, вполне приличную, с разумными ценами за постой. Ну что ж, знать бы все наперед… Проснулась я поутру, а Брикко и след простыл.

Хотела вернуться разыскать его, вправду хотела, но остальные не пожелали об этом и слышать, а возвращаться обратно одной… сами ведь понимаете, как опасны дороги для девчонки вроде меня, странствующей в одиночку. Что случилось, всем нам было очевидно – по крайней мере, других мыслей в голову не пришло никому: мальчишка, затосковав по дому, сбежал. Порассуждали мы малость, подумали, сумеет ли он благополучно добраться домой; двое мужчин-верховых поискали его час-другой, но не нашли, и остальные решили, что до дому мальчишка со временем доберется или же, отыскав по пути приют получше, останется там.

– И вот на этом месте, – объявила Фава, – мне хотелось бы, прервавшись, спросить вас всех, кто что думает о моей истории. Да, правило насчет «не перебивать» я помню, а потому давайте считать, что на этом она и закончилась, но до самого конца я ее доскажу после того, как мы обсудим рассказанное до сих пор. Осталось совсем чуть-чуть.

– А что тут сказать? – заговорил Инклито. – Вот вам наглядный пример, как скверно живется в Сольдо беднякам! Шестнадцать лет, и эта семья потеряла всю доставшуюся им землю. Впроголодь жить была вынуждена. Мы здесь такого стараемся не допускать.

С этим он оглядел нас, приглашая поспорить, но спорить с ним никто не стал.

– И случилось это, значит, два года тому назад? – переспросила его мать. – Ты же, Фава, сама еще малышкой совсем была.

Фава, согласно кивнув, бросила взгляд на Мору: ну, дескать, а что скажешь ты? В этот момент я невольно сравнил обеих – Мору, уже крупнее, выше большинства мужчин, изрядно смахивающую на определенного сорта юношу, вырядившегося в синее платьице и нарумянившего щеки, и Фаву, вдвое меньшую во всех отношениях, если уж не красавицу, то девочку вполне симпатичную, раскрасневшуюся, взиравшую на нее с хитрецой.

– По-моему, ты, Фава, все правильно сделала. Достойно поступила, – неторопливо пробасила Мора. – Знаю, другие со мной не согласны, но я вот так думаю.

Тогда Фава с улыбкой обратилась ко мне:

– Инканто, ты здесь, наверное, старше всех и, по словам хозяина дома, человек исключительной мудрости. Будь добр, позволь нам услышать твое мнение.

– Будучи вправду мудрым, – возразил я, – я воздержался бы от высказывания каких-либо мнений, пока не выслушаю всей истории целиком. Увы, мудрец из меня – так себе, и посему я признаюсь: мне эта история интересна. Особенно в части суда. Помнится, мне как-то раз доводилось слышать об очень похожем судебном казусе: там некая женщина заявляла, будто некая служанка – ее дочь, хотя сама девушка сие отрицала. Ну а теперь давайте выслушаем концовку.

– Как пожелаешь. Случилось все это два года назад, когда я, как и говорит Салика, была куда младше. В прошлом году мне выпала возможность побывать в Сольдо снова. Я, разумеется, ухватилась за эту возможность обеими руками и сразу же по приезде отправилась выяснять, что сталось с Брикко. За два дня сумела найти лачугу, где жила та семья, но, сами, думаю, понимаете, сталкиваться с его мамашей не испытывала никакого желания. Вместо этого побеседовала кое с кем из соседских детишек и описала им Брикко, уточнив, что он был в доме младшим. Не желает ли кто-нибудь угадать, что они мне рассказали?

Я отрицательно покачал головой. Инклито – тоже.

– Ребятишки сказали, что его забрали Прежние. Что он приглянулся какой-то высокородной даме из Прежнего народа, и та похитила его из дому. И что они изредка, от случая к случаю, видят его до сих пор – исхудавшего, бледного, очень-очень печального с виду… но вскоре он исчезает с глаз, будто призрак.

Мать Инклито вздохнула.

– Ну а теперь признайся начистоту, Фава: это все правда? Не твои выдумки?

– Я же не говорю, что он вправду является этим детишкам, – возразила Фава. – Пересказала только, что сама от них слышала… а слышала я это собственными ушами.

– Э-э, мелюзга какой только дичи не навыдумывает, – проворчал Инклито. – Твоя очередь, Мора. Давай послушаем, что ты рассказать сможешь.

Эта история из рассказанных нынче вечером будет самой короткой и самой простой. И вдобавок лучшей, хотя выиграть я не рассчитываю, да и не хочу. Выиграет, как всегда, Фава, и по заслугам. Ни с чем другим я не соглашусь.

Было во времена юности нашего круговорота, то есть во времена вовсе не такие уж давние, одно уютное, тихое поселение, отличавшееся от всех окрестных только тем, что принадлежало лучшему из великанов. Великан тот жил в огромном белом замке за пределами поселения, которым владел, и поселенцев беспокоил разве что изредка. Правду сказать, громадный, невероятно сильный и простоватый, был он так добр, и щедр, и мудр, и отважен, что лучшего владельца жители того поселения даже представить себе не могли. И править сами собой хотя бы вполовину так же замечательно, разумно, как он, не смогли б тоже.

Вы, наверное, думаете, что такой порядок радовал поселенцев всех до единого, и, нужно отдать им должное, многие вправду были довольны… но многие другие – нет.

– По какому такому праву он больше нас вымахал? – спрашивали они друг дружку.

– По какому такому праву вынуждает нас дураками выглядеть рядом с собственной мудростью?

– По какому такому праву он нас богаче? – ворчали они.

А еще говорили:

– Веселый такой, жизнерадостный, аж противно! По какому-такому праву он улыбается да насвистывает, когда дела – хуже некуда?

– Будь я так богат, тоже был бы весел да храбр, – толковали они меж собой, когда великан их не слышал, и думать не думали, что великан мудр, весел и храбр, хотя нет у него ничего, кроме дочери.

Дочь его росла большой, сильной, совсем как он сам, но означало это, что она чересчур велика, чтоб считаться красивой. Кроме того, по молодости лет ей, как это ни печально, очень недоставало мудрости. В академию поселения она пошла вместе с дочерьми обычных поселенцев, но выделялась среди них, будто корова на птичьем дворе. Девчонки из поселения потешались над ней до тех пор, пока она как-то, выведенная из терпения, не задала им взбучку, расшвыряв по углам полкласса. После этого академия, как часто случается с Корпо, разделилась на две партии. В одной из них оказалась дочь великана. Другую составили все остальные, даже наставники.

Так продолжалось около года, до самого появления новенькой, новенькой девочки, оказавшейся красивее первой красавицы и смышленее первой умницы во всей академии. Ясное дело, каждой девчонке захотелось стать ее лучшей подругой. Как же они удивились, когда она остановила выбор на дочери великана! А уж как разозлились!..

После этого академия так и осталась разделена на две партии, причем вторая по-прежнему намного, намного превосходила числом первую… зато в первой имелась девчонка, побеждавшая во всякой игре либо состязании, где требовалось бегать и прыгать, а также девчонка, блиставшая ярче всех и в арифметике, и в сочинениях, и во всех прочих предметах. Тут уж многим из других девчонок захотелось примкнуть к ней. Некоторых вроде как и обнадежили, допустили, но спустя два-три дня дали понять, что взаправду своими их не считают.

Может, кто из вас и подумает: какой же это счастливый конец… но если так, вам просто не приходилось бывать в заведениях вроде той академии, где на дочь великана бычились все поголовно.

– Замечательная история, – сказала Море Фава. – Просто замечательная. За нее и проголосую, и, думаю, ты можешь выиграть.

Мора отрицательно покачала головой.

– Великан ничего не скажет, – повернувшись к дочери, объявил Инклито. – Ему своих печалей хватает, и, может, поэтому он не всегда замечает печали других. Но это ладно. Мне бы хотелось послушать, что скажет наш гость. Инканто?..

– По-моему, – заговорил я, вспомнив собственную хронику виронской карьеры патеры Шелка, – лучшие истории – те, что правдивы. Те, что рассказчик принимает ближе всего к сердцу. Таким образом, твой рассказ, Мора, один из лучших, какие мне только доводилось выслушивать.

Инклито, понимающе, степенно кивнув, повернулся к матери:

– Кто следующий? Ты или я?

– Ты, – ответила ему мать.

Было это десять лет тому назад, во время войны с Элено. Меня поставили во главе сотни бойцов, и служили в моей сотне два брата. Звали их Вольто и Мано, и ненавидели оба друг дружку – страсть. Узнав, насколько, я старался держать их порознь, но когда у тебя под началом всего сотня человек, с возможностями для этого, знаете ли, небогато.

Вольто был высок ростом, тощ, с лица непригляден, угрюм. Непригляден… нет, не как я – меня-то таким лицом Пас наделил. Непригляден из-за неприглядных мыслей в голове. Заставлять таких, как он, работать – сущая каторга: сам больше трудов положишь, чем от него пользы добьешься, но дрался неплохо, да, этого не отнять.

Младший из них, Мано, в сравнении с ним казался – что день против ночи. Всегда бодр, весел, работал не покладая рук, всем нравился и храбрый к тому же был. Отважный юноша… но все это ничего не меняло: ненавидел он Вольто не меньше, чем Вольто его. Однажды рассказал мне, что, когда мелким был, Вольто бил его без пощады всякий раз, как только мать с отцом по делам куда-то уйдут, а раза три-четыре чуть до смерти не убил.

Элено мы одолели, а после задержались на время в их поселении, стараясь вернуть все ими награбленное. Комендантский час, с наступлением темноты всем велено дома сидеть, а чтоб на улицы никто не совался, я штурмовиков расставил по одному почти на каждом углу. И снова, совсем как с дочерью, за собственными печалями да хлопотами позабыл о чужих. И пожалуйста: Мано поставлен на углу в караул, а кто-то прихворнул, и мой сержант взамен хворого посылает Вольто. Посылает сменить Мано на посту под конец его дежурства.

Выстрел. Все бегом помчались посмотреть, что стряслось, глядят: Вольто убит. Когда я к нему подошел, уже и говорить не мог. Ясное дело, каждый подумал, что Мано дождался прихода смены, а там пристрелил его. Каждый, кроме меня. Мано, конечно, все понимали и не винили особенно, но все равно, убийство есть убийство.

Устроили суд. В судьи призвали нового офицера, майора, не знавшего ни того ни другого. Сейчас я, пожалуй, скажу, что это по справедливости, однако в то время думал наоборот. Прихожу повидать Мано туда, где его заперли, и говорю:

– Зачем ты это сделал? Тебя ж повесить теперь собираются. Что я им возражу?

И еще долгое время вытягиваю из него всю историю. Наконец Мано говорит:

– Он убить меня собирался, а проделать все так, чтоб вся наша семья после делала вид, будто меня вообще не было никогда. Сам сознался. «И камня на могилу не жди», – вот как сказал. До конца дней этого не забуду. Я-то думал, опять он все врет, опять на испуг брать пробует. Он же такой… собираешься объезжать лошадей, помни, что лошадь навсегда запоминает плетку, а собираешься говорить с Вольто, помни, что правды от него ждать нельзя. Вольто скорее соврет, чем правду скажет. Даже если нет надобности, соврет все равно. Ему от этого кажется, будто он умнее тебя.

– Так он стрелять в тебя собирался? – уточняю я. – Тебе первым выстрелить пришлось?

А Мано молчит. Только головой качает.

– Расскажу об этом майору, назначенному в судьи, – говорю ему. – Ты же всем по сердцу, и штурмовик ты, все знают, хороший. Ребята с этим майором уже говорили, да и он тоже о вас с братом слыхал. Сам, конечно, отнекивается, но что-то да должен был слышать. Поселение тут малолюдное, всякий у всех если не на виду, так на слуху.

– Нет, – говорит Мано.

– Ну как так «нет»? – говорю. – Вот ты устал, в голове только одно: поскорей бы вернуться к себе в кантонмент да спать улечься. Вот к тебе смена идет, а это он. Видишь ты его лицо, взгляд, поднимает он пулевое ружье, чтоб в тебя выстрелить… потому и пришлось тебе его пристрелить.

– Нет, капитан, – отвечает Мано, – это ж обман выйдет. Боги обман от правды отличат сразу, да и судья тоже.

Оставил я его в покое, ушел, и тут является ко мне мой сержант: он, дескать, ружья обоих осмотрел. Из ружья Вольто стреляли: и пороховой гарью до сих пор пахнет, и даже гильза пустая осталась в патроннике, а ружье Мано чистое.

– Майору докладывать? – спрашивает.

– А как же, – отвечаю, – конечно докладывать: вдруг позже наружу выплывет?

Возвращаюсь обратно к Мано и говорю:

– Зачем ты оружием с ним поменялся? Скверная выходит картина.

– Я, – говорит, – не менялся.

Тут-то он и рассказал мне все до конца. Подходит брат поближе, чтоб Мано его видел как следует, направляет ствол пулевого ружья себе в грудь…

– Руки-то у него, – поясняет Мано, – вон длинные какие. Я даже не думал, что у него получится, что сможет он дотянуться до спуска. Засмеялся… до самой смерти себе не прощу! Поднял я его на смех, вот ему и хватило духу нажать на спуск.

Похоронить Вольто мы еще не успели, а погиб он так давно, что окоченение успело пройти. Взял я его пулевое ружье, приставил к груди и вытянул руку покойного как можно дальше. Ружье ему досталось короткоствольное, а сам он был высок ростом и длиннорук. И дотянуться до спуска, приставив ствол к груди, как оказалось, вполне смог бы.

Так Мано и сказал на суде майору, а я его поддержал. Против нас выступила дюжина человек, сказавших, что братья между собой враждовали смертельно. Каждый по многу раз грозил прикончить другого. Да, Мано им нравился, и говорить так никому не хотелось, но куда денешься, если это правда, а они под присягой? Майор рассудил, что дело проще простого, и велел мне повесить Мано.

Ну а как раз на следующий день мы узнали, что войне еще не конец. С ростенью по нам ударили силы Полисо. Повешенье я отложил. Нет, не в надежде спасти Мано – просто свободных людей под рукой не нашлось. Два дня продержали нас в окружении… настолько худо мне не было с тех самых пор, как погибла Дзитта. Мы думали, там нас всех и положат, но биться собирались до конца. Однако если уж биться до конца, так лучше не до своего – до вражеского. Послать бы нам весточку в Бланко с просьбой о подкреплении, да обложили нас намертво, плечом к плечу вокруг наших позиций торчат. Как миновать окружение, никто из наших не видит.

Пошел я тогда к майору.

– У меня тот человек, застреливший брата, до сих пор под замком, – говорю (спорить с такими людьми, если уж примут решение, без толку). – Позволь его выпустить и отправить к своим с письмом. Убьют его – нам грязной работы меньше. Сумеет пробраться, значит, заслужит помилование.

Майор, как я и ожидал, возражать на все лады принялся.

– Ладно, – говорю, – не хочешь в гонцы его назначать, тогда позволь выпустить и вернуть ему пулевое ружье. У меня каждый человек на счету, а боец он хороший.

На это майор, как я и рассчитывал, согласился. Послали мы Мано в Бланко, и пробиться он смог, только пулю в брюхо словил. К тому времени, как я вернулся домой, лежал при смерти. Пошел я его навестить, а задержись хоть на день – опоздал бы. Сказал ему: он-де герой, всех нас выручил, а его родные будут таким родством хвастать, пока Мольпа замуж не выйдет. В точности так и сказал, до сих пор помню: «До самой Мольпиной свадьбы и еще год после».

– Да что там год, двадцать лет, – говорю, – а я еще детишкам моей Моры похвастаюсь, что ты под моим началом служил.

Сижу я возле его кровати, а тут и помилование от Корпо подоспело, в большущем белом конверте с лентой белого шелка и громадной печатью красного сургуча, такой толстой, что Мано сил не хватило ее сломать. Вскрыл я конверт, прочитал ему вслух бумагу, а он улыбается… лицо уже пожелтело, будто масло в маслобойке, но эта улыбка мне показалась хуже ножа в сердце.

– Пробиться, – шепчет, – всякий бы смог, твое превосходительство. Это как раз дело плевое.

А дело-то было вовсе не плевым. Я лично такой храбрости до тех пор не видел, о чем ему и сказал.

– А вот пристрелить брата, – все так же, шепотом продолжает он, – и чтоб это после с рук сошло… такое многим ли удавалось?

– Ужасная история, сынок, – заметила мать Инклито. – Чего доброго, Инканто подумает, что у нас тут сплошь звери…

– Некоторые и есть зверье, – возразил хозяин дома, отхлебывая вина, – и не только у нас. Таких во всяком поселении хватает.

– Уж это точно… уж это точно, – помрачнев, пробормотала его мать и поправила волосы.

Ладонь ее оказалась необычайно белой, тонкой едва ли не до полупрозрачности.

– Хорошо, что ты вспомнил об этом, Инклито, сынок, – продолжала она. – Я как раз ворошила былое, припоминая историю, которой вам с Морой не придется выслушивать заново, и твой случай напомнил мне об одной из таких.

Вздохнув, мать Инклито повернулась ко мне:

– История давняя, со времен Грандечитты. Эти-то, молодые, думают, будто мы лжем, сочиняем, вспоминая ушедшие дни, но ты, Инканто, знаешь жизнь куда лучше. Кажется, я тогда была на год старше, чем Мора с Фавой сейчас… может, и на два, однако не больше. Ну а в дальнейшее ты наверняка не поверишь, как и они, но в то время я была весьма, весьма недурна собой.

– Ты и сейчас весьма недурна собой, – совершенно искренне заверил ее я, – а уж в возрасте внучки наверняка поражала сердца окружающих красотой.