Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Однако мне хотелось бы, чтобы написанное мною прочли, и не только один-единственный человек (хотя я очень рад, что эти строки читаешь ты), но многие, столь многие, что труд мой непременно попадется на глаза тем, для кого предназначен в первую очередь. Сыновья мои, как же я вас люблю! Неужто вы вправду сейчас меня слышите? Крапива, отрада моего сердца, помнишь ли ты нашу с тобой первую ночь, во Дворце Кальда? Другой такой у нас не было и уже не будет, не может быть. Надеюсь – и знай, я в жизни не говорил так серьезно, так искренне, – надеюсь, ты не осталась верна мне. Надеюсь, тебе встретился порядочный, честный человек, решивший связать с тобой судьбу и помочь вырастить сыновей. Крапива, Крапива… слышишь ли ты мой голос в этих строках?

Еще я хотел написать, что остаток той ночи, когда мы впервые столкнулись с Крайтом, прошел без происшествий и большую часть его я просидел без сна, почесывая беднягу Малыша меж ушей. Вот, написал.

Однако вначале следовало бы сказать: думая, что мне хочется пуститься в расспросы о морской богине, которую Взморник звала Матушкой, моя спутница нисколько не ошибалась. Столкнувшись с ее крайней неохотой распространяться насчет богини, я принялся искать окольные пути к истине… хотя тут следует написать «к какой-то толике истины», и подобрался бы к ней, если б не спешка. (Допустим, нетерпение Жилы порождено юностью, но чем же тогда порождено мое?)

Да, к толике истины, поскольку даже Взморник, оказавшаяся под опекой богини еще до того, как выучилась плавать, никак не могла знать о ней все.

А кто, кстати заметить, мог знать всю правду о Взморник? Уж точно не сама Взморник, это наверняка, пусть даже все остальное – загадка. В чем она, та загадка, действительно состоит, я ко времени, о котором пишу, до встречи с Крайтом, еще не сообразил, но объясню ее суть здесь, дабы ты, мой читатель, смог взвесить все обстоятельства сам… Я же, в конце концов, пишу не просто для твоего развлечения.

Истинная загадка Взморник заключена вот в чем: если Матерь заботилась о ней, дабы с помощью Взморник приманивать к себе других, подобно птицеловам, приманивающим добычу на подсадную птицу, то не отправила ли ее к сородичам – к нам, чтоб она выучилась приманивать как можно больше людей, либо приманивать оных лучше, вернее? Попросту говоря, претерпела ли Матерь перемену чувств или вынашивает некие далеко идущие планы с целью погубить, уничтожить нас без остатка? Вот что нам крайне, крайне необходимо узнать.

* * *

Ближе к полудню ветер усилился и повлек нас вперед так споро, что я начал прикидывать, не прибавить ли парусов. Я, о чем уже говорил, мореход осторожный, к риску не склонен, но осторожность велит мореходу всеми силами избегать подводного камня чрезмерной осторожности, а прибавление парусов, очевидно, значительно ускорило бы движение, не подвергая нас опасности.

Долгое время я, щурясь, изучал западный горизонт, поплевывал в воду, подергивал себя за бороду (чем изрядно забавлял Взморник и сам был этому очень рад, хотя вслух в том не признавался) и, наконец, смастерил из короткой жерди, привязанной к гику, и длинного треугольного полотнища парусины, привязанного верхушкой к гафелю, этакое дополнение к гроту. Вышло так хорошо, что я соорудил еще один косой парус наподобие кливера, который мы, в подражание оснастке лодки Кречета, приспособили на форштаг, и ободрил себя самого, заверив Взморник, что, едва бриз окрепнет, уберу оба.

В результате всего этого искомый остров (во всяком случае, остров, который мы сочли тем самым, где Стрик с командой пополняли запасы воды) показался впереди еще до заката. Конечно, полной уверенности в том, что остров именно тот, я не испытывал и не испытываю до сих пор, но – может быть, может быть. Их описанию он соответствовал в точности, а обнаружили мы его, следуя указаниям Стрика – то есть идя круто к ветру почти на запад. Позднее я убедился, что подобных островов – поднимающихся над морем гор, обильно поросших лесом, – вдоль всего побережья насчитывается множество. Милостью юго-западного ветра мы в скором времени обнаружили на северной стороне острова небольшую, прекрасно укрытую от непогоды бухту, а в глубине ее, среди валунов – устье быстрого ручья.

Там мы бросили якорь, наполнили бутылки водой, и я отправил Малыша на берег побегать вокруг и исследовать густые зеленые заросли, круто уходившие вверх. Говоря откровенно, я чувствовал себя здорово перед ним виноватым – вон сколько раз, идя вдоль побережья, оставлял его стеречь лодку – и готов был оставить его на острове поправляться: ведь житье на воле наверняка и радостнее, и для здоровья куда полезнее тесноты шлюпа. Вдобавок мне вспомнилось, как Шелк не раз пытался выпустить на свободу Орева, а подражать Шелку я усердно стараюсь всю жизнь (и здесь, в Гаоне, разумеется, тоже), причем временами не без успеха.

Возможно, сие удается мне все лучше и лучше. По крайней мере, люди, кажется, думают именно так… однако пойду-ка я лучше посплю.

* * *

Пожалуй, не стоило мне вчера останавливаться, не упомянув, что ту ночь мы провели в бухте, на якоре. Спать мы улеглись (по счастью, без Малыша) бок о бок, под фордеком, и вскоре Взморник спросила, не собираюсь ли я с утра продолжать путь. Судя по тону, идти дальше ей явно не хотелось.

Мне, честно говоря, идти с утра дальше не хотелось тоже, и посему я ответил, что думаю задержаться здесь еще на день, поохотиться, и, если нам повезет, завтра к ужину у нас будет свежее мясо. Сколько мне помнится, из мясного на борту к тому времени осталась только краюха жутко соленой ветчины, полученной от Мозга, и надоела мне эта ветчина – словами не передать, а рыба – еще того хуже.

Начало следующего дня выдалось ясным, тихим и подбросило мне задачку, в то время – ведь я даже не подозревал, что для меня припас этот остров, – казавшуюся довольно серьезной. Взморник очень хотелось пойти со мной, а Малышу, если такое возможно, хотелось прогуляться еще сильнее – настолько, что оставлять его на борту было бы зверством чистой воды. Нет, все бы ничего… вот только если со шлюпом стрясется беда, всем надеждам привезти в Новый Вирон Шелка конец.

Поразмыслил я, не оставить ли Малыша на борту, как прежде, но много ли проку от молодого гуса в качестве сторожа, притом, что помянутый молодой гус, надо заметить, еще не набрался сил? В случае внезапного шторма – никакого. В случае нападения команды с какой-либо другой лодки, подобно нам зашедшей сюда пополнить запасы воды, – ровно столько, чтобы его прикончили без разговоров.

Подумывал я и о том, не попросить Взморник остаться. Однако, если погода переменится к худшему, что она сможет поделать? Разве что убрать паруса (а паруса уже убраны) да оставаться на якоре здесь, в укромной бухточке, с чем шлюп вполне справится и без нее. Что же до защиты шлюпа от команды с другой лодки, многое ли в одиночку сумеет сделать безоружная девушка без правой руки? От честных людей шлюп защищать не потребуется, а бесчестные попросту надругаются над ней, либо убьют… либо то и другое.

Секунду-другую я даже прикидывал, не остаться ли при шлюпе самому, но Взморник не смогла бы управиться с пулевым ружьем и проще простого могла попасть в беду. В итоге на охоту мы отправились все втроем. Вне всяких сомнений, это было предопределено свыше.

Остров оказался местечком тихим, мирным, безлюдным: похоже, на его густо поросших лесом склонах обитала лишь горстка птиц. Могучие деревья цеплялись за голый камень даже там, где, казалось бы, не выжить никакому растению, либо глубоко зарывались корнями в чернозем крохотных потаенных долин. На Зеленом деревьев растет без числа, да каких – чудовищных деревьев-древоедов вдесятеро выше самых высоких деревьев, какие встретились мне на том острове, однако они вечно воюют между собой, причем им ни на минуту не дают роздыху ползучие, вьющиеся смертоносные лианы, мне показавшиеся живым воплощением зла, как только я впервые увидел их.

Впрочем, на Зеленый наш остров не походил ничем, кроме огромных стволов деревьев, отвесных обрывов да скалистых мысов, схожих с далекими громадами утесов Зеленого ровно в той же степени, в какой домашний кот схож с гуртигром. В подножье одной из скал, омываемых чистым холодным ручьем, мы обнаружили глубокую пещеру – абсолютно сухую, с такими высокими сводами, что рослому человеку, въехавшему внутрь верхом на рослом коне, не пришлось бы ни нагибаться, ни даже снимать шляпу. Осмотрев ее, мы со Взморник завели разговор о возвращении сюда вдвоем, после того как я доставлю в Новый Вирон Шелка. Перегородить вход стеной из прочных бревен – и живи себе в тишине да покое всю жизнь, огородничая, рыбача, ловя птиц и мелких зверьков… Вправду ли подобные разговоры с нашей стороны так уж преступны? Я ведь прекрасно знал, что этому не бывать, что по возвращении на Ящерицу меня будут ждать Крапива, сыновья и мельница…

Конечно, сбыться сии мечты не могли бы, даже если б я не вернулся домой, однако Взморник об этом наверняка даже не подозревала, а значит, деля с нею грезы о подобном уюте и поощряя их, я поступил дурно – жестоко и подло по отношению к ней. Тут нужно быть полностью честным: Шелк, несомненно, счел бы это серьезным злом. Да, я действительно совершил преступление, оказался (и посейчас остаюсь) бессердечным чудовищем. Все это чистая правда, но не суди меня слишком строго: случалось мне совершать грехи куда худшие, зато целых полчаса оба мы были счастливы, насколько могут быть счастливы два человека. Может статься, Иносущий осудит меня за это, но сам я об этом получасе не жалею ничуть.

Если уж Шелк с Гиацинт в каком-то смысле действительно остались навеки возле пруда с золотыми рыбками в гостинице «У Горностая», разве не можем мы со Взморник в том же смысле до сих пор жить в той самой сухой пещере среди громадных, обросших мхами деревьев на острове, для меня навсегда оставшемся просто Островом? Да, я сказал, что могу быть жестоким, поскольку знаю это наверное, а еще знаю, что мироздание, круговорот круговоротов, может проявлять жестокость куда страшнее моей. Остается только надеяться, что ему не хватит жестокости лишить пусть даже мельчайшую, самую призрачную частицу моего существа счастья, обретаемого ею там, со Взморник.

* * *

Наконец дело дошло до момента, когда мне захотелось вернуться к шлюпу. Ни дичи, ни следов какой-либо дичи мы не нашли, а устали изрядно – даже Малыш, поначалу энергично рыскавший впереди, всюду с шумным сопеньем и фырканьем суя нос, плелся сзади. Мало этого, я (хотя вслух в том не признавался) позабыл дорогу назад и всерьез опасался, что нам придется выходить к берегу острова наугад, а уж там, по возможности следуя вдоль береговой линии, искать крохотную бухту на севере, где мы бросили якорь. Устали мы к тому времени, как я уже говорил, очень, а путь (может статься, весьма и весьма продолжительный) еще даже не начался… и мы вполне могли не отыскать шлюпа засветло.

Взморник указала на гребень скалы, не слишком далекий, однако едва различимый сквозь заросли.

– Подожди здесь, – предложила она, – а я поднимусь туда, проверю, что с той стороны, пока вы с Малышом отдыхаете. Я быстро.

Естественно, я ответил, что пойду с ней, и взял на себя нелегкий труд идти первым.

– Там так солнечно, – заметила Взморник, пока мы одолевали последний отрезок склона. – Значит, деревьев нет. Таких больших, как эти, – уж точно.

Я возразил: утес, дескать, довольно высок и внизу, по ту его сторону, деревья непременно найдутся, а нам откроется прекрасный вид на остров с окрестными водами. Однако в действительности с гребня нам открылась картина вовсе не столь захватывающая, но много, много более странная.

Внизу оказалась округлая долина без единого зрелого дерева из тех, что густо росли на склонах горы, поросшая кустарником, ползучими вьюнами да юными деревцами, не выживающими в лесу, – зеленая, цветущая, дышащая новизной, которой я не в состоянии описать, но почувствовал сразу же, с первого взгляда. После нескольких часов подъема на кручу сквозь безветрие древнего леса она казалась… одним словом, нас словно бы пробудили от глубочайшего сна, окатив с головы до ног ведром ледяной.

– Ах! Смотри, смотри! – воскликнула Взморник, крепко прижавшись ко мне.

В ее голосе явственно слышалось восхищение и даже благоговение, однако она задрожала от страха, хотя для меня в тот момент причина всего этого оставалась загадкой.

– Стены, Бивень! Их стены! Неужто не видишь?

Я, поморгав, пригляделся, вновь поморгал и лишь после этого сумел разглядеть изогнутый контур каменной кладки, почти целиком утонувшей в волне буйно тянувшейся кверху листвы.

– В море, я знаю, кое-где есть такие же, – вполголоса продолжила Взморник. – «Под водой», как ты говоришь.

Я двинулся вниз. Взморник нехотя, а Малыш с еще большей неохотой последовали за мной.

– Человеческие существа, люди наподобие нас с тобой, выходцы из Круговорота, построить их не могли. Слишком уж они древние.

– Нет, не могли…

– Построили их Прежние – Прежний народ, больше некому. Невдалеке от Нового Вирона есть одно место… но, по-моему, те постройки не так стары. А Жила говорил, что отыскал среди леса алтарь. Об этом я тебе, помнится, рассказывал.

Не дождавшись ответа, я оглянулся на Взморник, и та робко, со страхом, кивнула головой.

– Изначально алтарь Жилы, наверное, находился в какой-то молельне, святилище… а это строение, чем бы оно ни служило, гораздо больше.

Тут я остановился, едва не споткнувшись о кромку растрескавшегося стекла, возвышавшегося над землей примерно на пару ладоней.

– Ты ведь хотел вернуться назад? – Теперь страх прокрался и в голос Взморник. – Я тоже. Идем обратно сейчас же.

– Минутку…

Несмотря на темно-синий цвет, торчащее из земли стекло казалось куда прозрачнее самого чистого, лучшего стекла работы мастеров из Трехречья. Стоило подобрать один из осколков, меня охватило странное, абсурдное ощущение, будто сейчас он покажет мне, как выглядело это место сотни, а может, и тысячи лет тому назад. Разумеется, ничего подобного осколок синего стекла мне не показал, однако, как только я поднес его к глазам, солнце словно бы озарило долину гораздо ярче, чем прежде, когда я любовался ею невооруженным глазом.

– Здесь ничего, ничего не осталось, – пробормотала Взморник. – Ничего, кроме древних развалин, обломков, не нужных никому, даже деревьям.

– Однако что-то долгое время мешало деревьям расти здесь, – заметил я. – Может, какие-то химикаты в земле, а может, тут, под землей – просто изрядно прочная, толстая мостовая… и, что бы там ни было, держалось оно вплоть до недавнего времени. Взгляни на все эти юные деревца. По-моему, ни одному из них нет и десяти лет.

Взморник безмолвно кивнула.

– Я вот гадаю, как действует это синее стекло. Такое ощущение, будто оно… видит куда больше света Короткого Солнца, чем мы, и показывает его нам. Вот, погляди.

– Не хочу! – наотрез, упрямо мотнув прелестной головкой, отказалась Взморник. – И на деревья их глядеть не хочу, и сквозь стекло их тоже. Мы с Малышом немедля идем назад, к твоей лодке.

– Если б мы…

Внезапно осекшись, я вздрогнул от неожиданности и выронил осколок стекла, разбившийся вдребезги у моих ног.

– Что стряслось?

За разговором я не сводил взгляда со дна долины и благодаря синему стеклу заметил движение в зарослях.

– Вон там, – пояснил я, указав в нужную сторону стволом пулевого ружья. – Тот куст дрогнул. Нет, не самый большой – соседний, поменьше. Там прячется какой-то зверь, причем довольно крупный.

– Не надо!

Я шагнул было вперед, но Взморник вцепилась в мое плечо что было сил.

– Постой. Послушай, пожалуйста, что я думаю, хорошо?

Я согласно кивнул.

– По-моему, дело не в… не в вылитых на землю снадобьях и не в камне под землей – вообще ни в чем подобном. Кажется, здесь… здесь они продержались дольше.

Вот этого мне в голову прежде не приходило, и, видимо, на моем лице отразилось нешуточное удивление.

– Здесь, среди моря, на крохотном островке, так далеко от всех других, живущих на суше… Долгое время они латали, подкрашивали стены, выкорчевывали деревья и дикие кусты, но лет десять назад… десять, так ты сказал?

– Так.

Тут задрожал еще один куст, чуть дальше первого, причем так призрачно, неуловимо, что дрожи ветвей проще простого было бы не заметить.

– Но лет десять тому назад опустили руки. Может, их осталось чересчур мало для стольких трудов, а может, они сочли всю эту работу бессмысленной… Знаю, ты думаешь, я дурочка…

– Вовсе я так не думаю, – возразил я. – Наивна, да, но это же – дело совершенно другое.

– Ладно, пускай я дурочка, но ведь представить на их месте людей вроде нас могу? Двуногих, как ты, и я, и все люди с той лодки… и вот живем мы здесь, а больше нигде никого нет. Живем, чиним лодки и выстроенные нами стены, а после кто-нибудь умирает, и для каждого из остальных работы становится больше. Потом умрет кто-то другой, и вскоре мы прекратим труды, однако умрем-то не все. Последний из нас проживет еще долгое, долгое время.

– Хорошо, хорошо, – уступил я. – Если это один из Прежних, в него – или, скажем, в нее – я стрелять не стану. Однако мне очень хотелось бы взглянуть на них.

Сказать откровенно, сам я не верил, что это один из Прежних, в чем оказался совершенно прав.

Минут около пяти, показавшихся мне целым часом, рыскал я по кустам, а Малыш рысцой трусил за мной следом, и, наконец, спугнул укрывшегося в зарослях зелюка. Выскочивший из укрытия зверь скачками, по обыкновению петляя из стороны в сторону, помчался прочь.

Малыш, азартно взвизгнув, рванулся за ним в погоню. Я вскинул к плечу пулевое ружье и в последний миг успел выстрелить. Зелюк, споткнувшись, рухнул на колени, но меньше вздоха спустя вскочил, свернул вправо, прыгнул раз, другой и скрылся из виду в кустах. Вмиг позабыв об усталости, я, направляемый возбужденным «хрунк-хрунк-брунк» Малыша, бросился за ним следом…

И вдруг провалился во тьму.

На сем – прямо на сем, без лишних слов – я собирался завершить и сегодняшний труд, и всю эту главу моего повествования. Дочиста вытер и убрал на место новое перо Орева, захлопнул небольшой потертый пенал, подобранный на пепелище нашей старой лавки, где его, должно быть, оставил отец, и запер на ключ ящик стола, хранилище этой повести, стопы бумаги, уже достигшей изрядной толщины.

Однако в этот раз так не получится. Не может мое падение стать обычным, проходным эпизодом наподобие Вейзера, рисовавшего карту, и всего прочего. Им, этим падением, следует закончить весь мой труд (что, пожалуй, оказалось бы самым разумным), иначе его невозможно завершить вообще.

Посему скажу тебе, читатель, кем ты ни окажись, вот что. Этим падением завершилась лучшая часть моей жизни. Темная яма в земле стала ее могилой.

Час наверняка крайне поздний, но уснуть я никак не могу: где-то там, в дальней дали, Взморник снова поет свою песнь волнам моря.

Должно быть, сознание вернулось ко мне лишь перед самой затенью. После я долгое время лежал навзничь, то открывая, то закрывая глаза, но совершенно не думая о том, что вижу. В темнеющем небе одна за другой загорались звезды. Помню, как прямо над моей головой появился Зеленый, как после он вновь скрылся из виду, ушел за край ямы, и невинные звезды, разбежавшиеся кто куда при его появлении, вернулись по местам.

Примерно в это время я почувствовал холод, а осознав, что мерзну, захотел согреться. Возможно, начал двигаться, растирать ладонями тело, или, дрожа, обхватил плечи – этого я точно не помню. В поле зрения возникали и вновь исчезали поблескивавшие глаза, заостренные лица, но о помощи я не взывал и, ясное дело, ни от кого таковой не получил.

Согрели меня лучи солнца, однако открывать глаза я, помня, что солнце ослепит, и довольно болезненно, не спешил. Затем солнце скрылось, и я, подняв веки, чтобы взглянуть, куда оно могло подеваться, увидел над краем ямы знакомую мохнатую морду Малыша, разглядывающего меня сверху. Вздохнув, я закрыл глаза, а к тому времени как снова открыл их, Малыш исчез.

Думаю, вскоре после этого я и пришел в себя, и, сев, почувствовал разом, насколько промерз, как ломит все тело, а главное, как жутко мне хочется пить. Казалось, мой дух куда-то ушел, оставив тело необитаемым, совсем как на Зеленом, но в данном случае он воротился обратно, а все эти воспоминания (уж какие есть) – воспоминания тела, не духа. Похоже, наступивший день мало-помалу близился к вечеру, а я сидел среди палой листвы на земляном дне ямы около двенадцати кубитов в глубину.

(Мой рост, надо заметить, в то время составлял три кубита с двумя ладонями – намного меньше, чем сейчас. Глядя на стенки ямы, пока дневного света хватало, чтоб оглядеться, я оценил их высоту примерно в три, если не в четыре собственных роста).

Когда-то они были обложены гладкими плитами, но не крылокаменными, не гранитными и не из какого-либо другого знакомого мне камня. Со временем кладка кое-где обвалилась, обнажив землю пополам с мелким щебнем. Прорехи внушали надежду выбраться из ямы, однако, попробовав встать, я почувствовал жуткую слабость, а голова закружилась так, что я едва не упал и поспешил опуститься на землю.

Вполне допустимо, что эта яма задумывалась как ловушка изначально, но я так не считаю. Сдается мне, то были просто остатки какого-то здания, возведенного Прежним народом – возможно, подвал башни или другой похожей постройки. Сама башня (если я не ошибся насчет ее существования) многие сотни лет тому назад рухнула, обломки ее раскатились по всей долине, а оставшаяся от нее яма с тех пор ловит осенние листья да злосчастных горемык вроде меня. Со временем коварные стебли ползучих растений затянули проем ямы, прикрыв его чем-то сродни циновке, разорвавшейся в клочья под моей тяжестью. Несколько длинных плетей свисали вниз до сих пор, и мне показалось, что с их помощью я смогу взобраться наверх – только бы дотянуться до них… однако мне, как уже говорилось, не хватало сил даже устоять на ногах.

Наступившую ночь я, как ни странно, провел без сна, хотя после падения проспал очень долго, по меньшей мере, три дня напролет. Сидел на дне ямы, дрожал, а, сгребая в кучу палые листья, чтоб устроить из них хоть какое-то подобие теплой (ну, на худой конец, не столь холодной) подстилки, отыскал поблизости пулевое ружье и чистые косточки да черепа полудюжины мелких зверьков, предсказывавшие мою судьбу яснее любой ворожбы. Молился, а с промежутками около часа стрелял из ружья в воздух, надеясь, что Взморник, где она ни окажись, услышит стрельбу и поймет: я еще жив. Когда же патронов в запасе осталось всего два, я решил сберечь их до тех пор, пока поблизости не объявится кто-нибудь.

(Наверное, до тех пор, пока не услышу ее голос, но на самом-то деле я слышу ее и сейчас, хотя она так далеко…)

Тогда я – так уж я пообещал себе самому – выстрелю еще раз, всего один раз, а если из этого ничего не выйдет, у меня останется последний патрон.

Наступившее утро ознаменовалось теплом… и новым лицом, возникшим над краем ямы. В то время я принял его за лицо мальчишки либо мужчины весьма небольшого роста.

– Вот ты где, – заговорил его обладатель.

С этим он поднялся на ноги, и тут я, должно быть, увидел, что он совершенно наг. Возможно, вдобавок понял, что он не человек, но если и так, сие не произвело на мой разум особого впечатления.

Еще секунда-другая, и он, к моему безмолвному изумлению, спрыгнул с края ямы вниз, ко мне.

– Вытащить тебя хочу, – объяснил он.

Вне всяких сомнений, сказано это было иронически, однако я иронии не уловил. Я понимал одно: спаситель пришел!

– Так как, вытаскивать?

Согласно логике, мне следовало бы сказать, что теперь он в ловушке вместе со мной, но я, естественно, ничего подобного не сказал.

– Да, будь добр, – ответил я и, полагаю, согласно закивал. – Будь добр, помоги мне, если сумеешь.

– Сумею… ты, главное, позволь. Что скажешь?

Не сомневаюсь, в ответ я снова кивнул.

Шагнув к моему пулевому ружью, он – миниатюрный, бесполый – поднял оружие, передернул затвор и вскинул ружье к плечу, целя в солнце, а может, просто в верхнюю кромку ямы.

– Мне с ним не управиться, – признался он, – но ты, Бивень, управишься без труда.

– Осторожней! – Превратившийся в негромкий хрип, мой голос показался чужим, незнакомым. – Осторожней: оно снято с предохранителя, а ты только что отправил в патронник новый заряд!

– Знаю, – ответил он, обнажив в улыбке складывающиеся клыки длиною почти до самого подбородка. – Из него ты можешь убить меня. Всего-то прицелившись и нажав на спуск. Верно?

– Но я же… не стану…

– И лишишься последнего шанса на спасение.

С этим он снова осклабился и попробовал длинный изящный клык подушечкой большого пальца, будто вдруг усомнившись в его остроте.

– Знаю, – согласился я.

В ответ он разразился звонким, восторженным мальчишечьим смехом.

– И кто я такой, тоже знаешь?

– Я знаю, что ты за существо… ты об этом?

– А кто я, стало быть, нет?

К этому времени я уже не сомневался, что он явился лишить меня жизни, и опустил взгляд к палой листве.

– Я – лучший твой друг, Бивень, единственный твой друг во всем круговороте. Разве у тебя есть другие?

Усевшись передо мной, он уложил мое ружье на колени.

Ответить тут было нечего, и посему я промолчал.

– Ты ненавидишь и меня, и весь наш народ. Что недвусмысленно дал мне понять, когда я заглянул к вам на лодку. Отчего же ты нас так ненавидишь?

Мне тут же вспомнился Жила – мертвенно-бледный, едва дышавший в крохотной кроватке, сделанной нами специально для него, однако я ответил:

– Если ты вытащишь меня отсюда, я вовсе не стану тебя ненавидеть. Наоборот, буду очень тебе благодарен.

– Откуда же взялась та ненависть, когда ты, проснувшись, обнаружил меня у себя на борту?

Молчал я довольно долго, по меньшей мере минуту, но он, казалось, готов был ждать хоть весь день.

– Сам знаешь, – в конце концов буркнул я.

– Даже не подозреваю, – покачав головой, возразил он. – Знаю только, отчего вы, жители Синего, не любите нас, и это достойно сожаления, хотя вполне понятно. Отчего ты, отдельный индивидуум по имени Бивень, всем сердцем ненавидишь меня, мне неизвестно.

Я промолчал.

– Меня. Не всю нашу расу в общем, но меня – да-да, я чувствую. Отчего же Бивень ненавидит меня? Правда, я до сих пор не назвался… не определился пока что с именем, а времени у нас полно… но отчего ты меня ненавидишь?

– Да ни при чем тут ненависть, – возразил я. – На шлюпе я тебя испугался, потому что знал: ты явился пить нашу кровь.

Ингум лишь смерил меня выжидающим взглядом.

– О вас, об ингуми, я знаю достаточно, чтобы перепугаться вдесятеро сильнее. Знаю, как вы сильны и что плаваете куда лучше нас, да еще и летать умеете. И насколько вы умны, знаю тоже.

– Вправду? Насколько же мы умны? Расскажи, послушаю с удовольствием.

– Ты говоришь на моем языке не хуже меня, а если захочешь, притворишься одним из нас так, что я даже не заподозрю подвоха. В Круговороте Длинного Солнца одному из вас удалось стать нашим Пролокутором… – Тут я слегка замялся. – Объяснять, кто такой Пролокутор, нужно?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Нет. Продолжай.

– Он притворялся дряхлым, еле передвигавшим ноги стариком, но всех вокруг видел насквозь и раз за разом обводил вокруг пальца наш Аюнтамьенто. И остальных успешно дурачил тоже. Долгие годы никто не сомневался в том, что он человек.

– Понятно. То есть он был хитроумным врагом, едва не погубившим тебя.

Под определенным углом зрения в глазах ингума поблескивал свет сродни отблескам желтого пламени.

– Нет, врагом он мне вовсе не был. Он был мне другом… ну, если не мне, то Шелку уж точно, а я тоже был другом Шелка.

Донельзя изможденному, терзаемому болью, мне даже в голову не пришло, что этот ингум навряд ли когда-либо слышал о Шелке.

– Хочешь сказать, ты возненавидел этого человека, потому что он подружился с твоим другом?

– Нет… я всего-навсего чересчур просто описал положение.

– Жизнь вообще чаще всего проста.

– Патера Кетцаль не был человеком вовсе, но мы об этом не знали. Он был одним из вас… и пил кровь!

– Эх, побеседовать бы мне с ним, – негромко, будто про себя, пробормотал ингум.

– Он мертв.

– О-о, вот как? Вы напали на друга и убили его, обнаружив, что он – один из нас?

Как ни хотелось мне ответить, что убил патеру Кетцаля вовсе не я, о чем сейчас всем сердцем жалею (причем ответил бы чистую правду), сильнее, отчаяннее всего мне в ту минуту хотелось выбраться из ямы.

– Ничего подобного. Мы даже не подозревали, кто он, до самой его гибели. Подстрелили его тривигантки, с которыми мы дрались. Рана оказалась смертельной.

Все это тоже было чистой правдой.

– Значит, теперь ты ненавидишь его за то, что он пил вашу кровь и обманывал вас, и переносишь ненависть к нему на меня? В этом-то и вся причина?

– Ты пил кровь Малыша.

– Твоего гуса? Да, пил. Ну а еще?

И тут я вправду пустился в подробные объяснения:

– У меня есть жена и дети…

– Знаю. На острове, называемом Ящерицей, или островом Ящерицы.

Очевидно, я в изумлении разинул рот.

– Ладно. Ты отвечал на мои вопросы, и я отвечу тебе на этот. Помнишь, когда я приходил к вам на лодку, твоя сирена обмолвилась, что ты разговаривал с командой другой?

– Сирена? – К охватившему меня изумлению прибавилась неспособность ясно мыслить. – Ты о Взморник?

– Ну, можно назвать ее и так.

– Да, она очень красива собой, но… – Тут я невольно сглотнул, хотя во рту так пересохло, что ладони – и те казались влажней языка. – Но она же вовсе не… не обольстительница. Она еще совсем молода…

Ингум улыбнулся (а я и забыл, что они тоже умеют улыбаться).

– Ладно, забудем об этом слове. Твоя юная спутница обмолвилась, что ты разговаривал с людьми с другой лодки.

– Но не… не из этого же ты разузнал о моей семье!

– Именно «из этого» и разузнал. Отыскал ту лодку, оказавшуюся не слишком-то далеко от вашей, и побеседовал с ее командой. Естественно, меня они принимали за одного из вас, тем более что я сообщил им кое-какие ценные сведения, выдуманные на ходу. Взамен мне назвали твое имя и имя твоей жены и рассказали, куда ты держишь путь – что мне, главным образом, и требовалось. Поселений, житель которых может носить имя Бивень, существует не так уж много, и я отправился в ближайшее. В Новый Вирон. Летать мы, сам знаешь, умеем гораздо быстрее, чем плавают ваши лодчонки. Там я тоже навел кое-какие справки и разузнал остальное, причем без малейших хлопот.

Если мое лицо к тому времени не помрачнело как туча, оно бессовестно лгало: сказать правду, я был готов выхватить у ингума пулевое ружье и пристрелить его.

– Что ты сделал с моей семьей?