Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Мы, писатели, изрядно трусливы. Дай нам хоть какой-нибудь выбор, и мы в девяти случаях из десяти выберем самый простой выход, путь наименьшего сопротивления. Вот почему мы вечно рассказываем вам, каково быть писателями – боимся взглянуть правде в глаза и признать, что на самом-то деле писателями вы быть не хотите. Однако многие из вас втайне мечтают о большем. Вам хочется быть родными какого-нибудь писателя, и я далёк от мысли в чём-либо вас упрекать – самому то и дело хочется быть отцом Харлана Эллисона.

Не опускайте рук. Усердствуйте, старайтесь изо всех сил, и ваш звёздный час настанет. Важный редактор из Нью-Йорка позвонит, скажет: «Мне хотелось бы поговорить с Урсулой», – и… Вот оно! Мечта сбылась, вершина достигнута, далее путь – лишь под горку.

Под горку?

Э нет, самый крутой подъём только начинается! Члену семьи писателя требуются многие, многие знания и навыки. Позвольте подвергнуть вас кое-какому экзамену. Допустим, вы – супруга писателя, повелительница кухни, оборудованной электроплитой, электрическим холодильником, миксером, блендером, прессом для мусора и кухонной раковиной, не говоря уж о запасах всяческой бакалеи на три тысячи долларов. Явившись в кабинет писателя и обогнув паровой котёл, вы скажете:

а) у меня мигрень;

б) жду не дождусь похода на этот фильм;

в) я хотела бы помочь тебе с корреспонденцией; или

г) налей-ка мне своего кофейку?..

Совершенно верно, правильный ответ – «г». На самом деле, совсем не трудно, так?

Тогда вот вопрос чуточку посложнее, из двух частей. Допустим, вы – малолетний сынишка писателя. До Рождества остаётся неделя. Что вы скажете писателю:

а) если Санта-Клаус правда есть, почему ты не можешь добиться гранта?

б) а Эдди папка всякий раз разрешает крутить «Рудольф, Красноносый Олень» на полную громкость;

в) а можно, я у тебя напечатаю письмо Санте?

г) всё вышеперечисленное?

Переходим ко второй части. После того как отец согласился отпечатать вам письмо к Санте, какого из этих подарков НЕ СЛЕДУЕТ в нём просить:

а) телевизионную игровую приставку «Роллерболл»;

б) игровой набор «Сумасшедшие гонки», который рекламируют в «Субботним вечером в прямом эфире»;

в) настоящую машину;

г) книжку?

Вот, видите? В действительности дело не так просто, как вам казалось. Возможно, прежде чем углубляться во всё это далее, стоит спросить себя: а вправду ли вы подходите? Чтоб выяснить ответ, закончите одним из предложенных вариантов следующее предложение: «Многие из моих лучших друзей:

а) чёрные;

б) евреи;

в) католики;

г) жутко шумные».

Теперь тем, кто до сих пор остаётся с нами (кто именно, сами знаете), необходимо определить, какая роль в семействе писателя подходит каждому лучше других. Отвечая на следующий вопрос, постарайтесь отнестись к себе с беспощадной честностью. Хорошо ли вам удаётся:

а) глупо хихикать;

б) подкрадываться со спины;

в) закрывать глаза папочки ладошками, когда он печатает;

г) с совершенно невозмутимой миной изрекать: «А наша учительница говорит, научная фантастика – сплошь макулатура»? Если вы ответили утвердительно на «а», «б», «в» и «г», считайте, ваше призвание известно точно. Вы посланы в сей мир, дабы стать младшей дочерью писателя. Далее репетируйте, оттачивайте следующие реплики: «Стиральная машина не заработает»; «Стиральная машина не заработает, пока крышкой не хлопнешь что есть сил»; «Вся эта чистая бумага нужна мне для школы»; «Уверена, ты не знаешь, кто наступил на твою пишущую машинку».

Вполне вероятно, на последний вопрос некоторые из вас дали только три утвердительных ответа из четырёх. Давайте смотреть в глаза фактам: быть может, на роль младшей дочери вы подходите не вполне. Не огорчайтесь: есть шанс, что вы великолепно подойдёте на роль Старшей Дочери. Подумайте, не сложно ли вам:

а) организовать фан-клуб Лорна Грина;

б) спросить у мамы, отчего папе регулярно пишет какая-то девица по имени Анна Лог;

в) спросить у папы, много ли народу пришло на его автограф-сессию, устроенную книжным кафе «Сыч Облезлый» в торговом центре «Корн Кинг»;

г) с абсолютно невозмутимой миной объявить: «Наша учительница говорит, письменная форма коммуникации отживёт своё уже через пять лет»?

Если тут у вас четыре очка из четырёх, попробуйте сказать следующее: «Я заглянула на почту и, кажется, в твоём ящике есть какие-то письма, но сейчас там, наверное, уже закрыто»; «В школе завели учебный курс по научной фантастике, а преподавать его будет старуха Хиггинс: её специально с пенсии вытребовали»; «Я оставила твою пишущую машинку на полу, и угадай, что натворила Тереза».

Ну а теперь переходим к сложному – к роли старшего сына писателя. Дело, не стану морочить вам головы, не из лёгких. Для этого требуется куда больше стойкости и мужества, чем для пивной рекламы, и «славным парням» тут не место. Необходима суровость. Ещё совершенно необходимо разочарование в жизни, если не подлинное, то как минимум показное. Дабы выяснить, подойдёте ли вы, закончите следующие фразы: «Если у меня свободен весь день, я:

а) развлекаюсь игрой в бейсбол;

б) слушаю рок;

в) читаю;

г) бездельничаю».

«Когда вырасту, стану:

а) врачом;

б) юристом;

в) учёным;

г) чокнутым вроде тебя».

И, наконец (внимание, тут главная трудность), «Если мне нужен кипяток для заварки чая, я:

а) налью горячей воды из-под крана;

б) согрею воду на плите;

в) соберу солнечный коллектор;

г) попрошу папку».

Ответы кружочками обвели?.. О’кей, те, у кого сплошь «г», годятся на роль старшего сына вполне.

Ну хорошо, а с оставшимися как же быть? В младшие сыновья, младшие дочери, старшие дочери и старшие сыновья вы, провалившие испытание, не годитесь. На душе у вас – гаже некуда. Ладно, не унывайте: настал час Золушки! Вы подошли на роли мужей либо жён, или, как выразился бы профессор из колледжа, спутников жизни писателя.

Ваша работа делится на три главные области: знакомство с писателем вашей мечты, заключение с ним (или с нею) брака и далее не позволять изловленному (изловленной) в брачные сети тупице расслабляться. Начнём со знакомства.

Читать произведения писателя не требуется – и, мало этого, не рекомендуется: любой писатель куда охотнее заговорит с тем, кто хочет его прочитать, чем с тем, кто уже читал его. Отработайте следующие реплики: «О, мистер Такер, я слышала, вы начали писать! Жду не дождусь выхода вашей первой книги!» Эта фраза для вас, дам постарше годами. Теперь для дам помоложе: «О, мистер Холдеман, мой отец, министр обороны, говорит, что “Бесконечная война” выучила его почти всему, необходимому для работы!» И ещё реплика, но только для дам помоложе, умеющих вилять бёдрами. Если вы владеете сим искусством как следует, подействует безотказно: «О, мистер Спинрад, моя подруга говорит, всё, что вы пишете, внушает ей этакое настроение (тут вильнуть бёдрами)… ну, понимаете!»

Но зазубрить подобные фразы – это ещё не всё. Необходимо также запомнить, каких фраз нельзя произносить ни за что. Вот три из них: «Мистер Фармер, ваша книга на меня так подействовала, будто я напилась в хлам»; «Мистер Будрис, когда вы собираетесь взяться за перо снова?»; и, конечно же, неизменное «Доктор Азимов, можно, я буду звать вас Айком?»

Однако что же, если цель – не писатель, а писательница? Женщины ни за что не купятся на лесть, разящую наповал наивных мужчин. Сказавший нечто вроде «О, мистер Типтри, мой отец, министр обороны, говорит, что ваш рассказ “Любовь есть Замысел, а Замысел есть Смерть” выучил его почти всему, необходимому для работы», вряд ли может рассчитывать на что-либо, кроме взрыва издевательского смеха. Нет, если вам хочется познакомиться с писательницей и произвести на неё впечатление, репетировать нужно следующие реплики: «Возможно, я как-нибудь смогу сводить ваших детишек на бейсбол в двухматчевый день»; «Вообще-то я квалифицированный механик по пишущим машинкам»; и, конечно же, неизменное «Наверняка не поверите, но я из тех самых парней, которые страсть как любят готовить и мыть посуду». Если писательница – еврейка, непременно воспользуйтесь ещё: «Меня зовут Алекс».

Мои поздравления! Знакомство с писателем (или писательницей) состоялось, и вы на пути к замужеству (женитьбе). Теперь пора, как мы, писатели, выражаемся, «закруглить» дело. По счастью, тут для писателей и писательниц реплики подходят одни и те же. Можно попробовать: «Мой отец владеет магазинчиком канцтоваров». Если избранный вами писатель специализируется на фэнтези, можно сказать: «На моих крестинах одна фея сказала, что ставший моим супругом вмиг станет печатать на машинке гораздо быстрее прежнего». И наоборот, в случае, если ваш избранник склонен к наукам точным, не чужд прогрессу: «У меня есть мини-компьютер с последним текстовым редактором за пятнадцать тысяч долларов, но сам (сама) я им почти не пользуюсь».

Вернувшись из свадебного путешествия, будь то три развесёлых дня на мысе Кеннеди, или десять славных недель в общежитии для писателей, преподающих литературу в Университете Айовы, вы будете готовы преподавать «Как быть родными писателя» самостоятельно: уроки вам уже не потребуются. К тому времени вы станете специалистом по засорению канализационных сливов именно в тот момент, когда на уцелевших в катастрофе ополчается робот, а попрактиковавшись самую малость, сумеете даже устраивать так, чтоб ваша собака разрождалась потомством, как только корабль поколений потянет к чёрной дыре.

Далее, говоря откровенно, опасность вам угрожает только одна: не переусердствуйте, совершенствуясь в мастерстве. Вот вам ещё один, совсем короткий вопрос для самопроверки: придёт время, загляните в конспекты и отыщите его. Когда писатель, наконец-то завершив последнюю страницу романа, отправится с рукописью на почту, вы скажете:

а) «Чудесное, должно быть чувство… как насчёт кухню со мною вместе покрасить?»;

б) «Твой робот в стоке застрял»;

в) «Если честно, у моего отца нет магазинчика канцтоваров… и на днях его лишили социального пособия»; или

г) «Джин, не забудь: тебе ещё речь для Ай-Кона писать»?

Итак, перед вами – человек, нагло обманутый собственным же издателем. Я думал, мы с женой прокатимся за счёт приглашающей стороны до Майами в обмен на посещение званого ужина и пару-другую подписанных книг. Знал бы, что придётся ещё вести этот разговор, отказал бы немедля. Об информационной сверхавтостраде, якобы поджидающей нас за ближайшим поворотом, мне не известно ничего – как и кому-либо другому, что бы они ни утверждали, не верьте, ну а скудные знания о библиотеках я сам почерпнул от вас. Будь я из циркачей либо ярмарочных гадателей, назвал бы всё это «холодным чтением». Мы, писатели-фантасты, к подобным вещам прибегаем тоже.

Хорошо. Приставляю пальцы к вискам (надеюсь, не прерывая речи), устрашающе закатываю глаза под лоб, гляжу в будущее…

Библиотека, десятичная классификация Дьюи, стопки, и стопки, и стопки, и стопки, каталогизация, крючкотворство… сохранение!!!

Сдаётся мне, дело плохо. Большинство веяний против вас, а посему разберёмся вначале со сбитым машиной оленем.

Прежде всего, бесплатные общественные библиотеки – феномен девятнадцатого столетия. В 1919-м умер Эндрю Карнеги – если не знаете, кто такой Эндрю Карнеги, спросите старушку миссис Хвиггинс из справочно-библиографического отдела, она объяснит. В девятнадцатом веке считалось, что всякий из нас должен стремиться к образованию, а для широкой общественности «прилично» нам в сём помогать. Поскольку бедные не могли позволить себе платить за учёбу, возникли бесплатные школы. Поскольку бедным были не по карману и книги, им предоставили также бесплатные общественные библиотеки.

Дабы подчеркнуть собственную мысль, хотелось бы процитировать здесь «Грамматику английского языка» Уильяма Коббетта, изданную в 1819-м, ровно за сто лет до смерти Карнеги. Вот как она начинается. Первый абзац посвящения королеве Каролине, гласит: «Да будет благоугодно Вашему Величеству узнать, что труд сей имеет целью заложить твёрдое основание для распространения грамоты среди Трудящихся Слоев Общества, найти практическое применение природному гению, свойственному Солдату и Матросу, Подмастерью и Пахарю, и обратить сей гений в неиссякающий источник богатства, силы и безопасности королевства. Естественно, подобный труд нуждается в одобрении Вашего Величества, единственной среди Королевских Особ особы, справедливо оценивающей всю ценность Народа».

Этим-то всё и сказано. Будьте добры, не забывайте, что Карнеги родился в Шотландии и начал карьеру ещё мальчишкой, с должности «смотрителя шпулей» на ткацкой фабрике. О бесплатных публичных библиотеках он, вечно усталый шпульщик, мог лишь мечтать.

Разумеется, всё это совершенно чуждо общепринятым взглядам двадцатого века, а обычаям двадцать первого века и вовсе прямо противоречит. Новая идея, идея современности, а также идея будущего, ярким примером коей является привлечение меня к выступлению перед данной группой, заключена в том, что общество обязано приспосабливаться к невежеству собственных членов, а невежды, похоже, и рады принуждать к сему общество на каждом шагу. Краны, на которых некогда значилось «ХОЛ.» и «ГОР.», теперь делают синими и красными, причём надписи с них исчезли.

Можно сказать, сейчас мы заново изобретаем иероглифы. Фиксатор капота в моей машине снабжён изображением автомобиля с поднятым капотом, прикуриватель – изображением дымящейся сигареты. А около недели тому назад я наткнулся на угрожающий знак довольно крупной величины с изображением руки, роняющей носовой платок, обведённой красным кругом и перечёркнутой наискось красной чертой, вроде шляпки шурупа с прорезной головкой. Смысл всего этого казался довольно простым: я невзначай забрёл в царство «Микадо» Гилберта и Салливана, а картина сия означает «Не флиртовать!»

Среди других знаков, в последнее время попадавшихся мне на глаза, числится тигр, означавший «Приносите в зоосад побольше младенцев», нож, вилка и тарелка, означавшие «Заправляйтесь бензином у нас», и человек, заглядывающий в открытую книгу, над стрелкой, указывавшей назад, в сторону Чикаго, означавший «Любители чтения, убирайтесь домой».

Для библиотек всё это – знаки очень и очень скверные.

Однако вы, слышу, уже протестуете: мне, дескать, положено говорить о будущем, об информационных сверхавтострадах, а не о дорожных знаках. Ничего, запаситесь терпением.

Сторонники иероглифики утверждают, что с ней надлежит смириться, поскольку очень многие – иммигранты, туристы, даже урождённые американцы – не владеют английским, так как с детства обучены другим языкам, чаще всего испанскому. Подумайте об этом хотя бы минутку. Допустим, едете вы в Испанию, в Мексику или в любую другую испаноязычную страну. Много ли времени вам понадобится на выяснение, что «caliente» значит «горячая», а «frio» – «холодная»? Много ли, если честно? Разве вы не усвоите этого в первый же день? И не будете после гордиться собой: эк я легко и быстро учусь? Насколько трудным для вас окажется постижение смысла таинственного испанского слова «restaurante»?

Сам я не сомневался в сём логическом обосновании многие годы, пока не прочёл небольшую книжку под названием «Рыбий свист». В ней автор, Дэниел Пинкуотер, рассказывает, как рос, слушая ломаный английский отца и свято веря его объяснениям: это, дескать, всё оттого, что родной язык отца – польский. Но вот холодная война, наконец, поутихла, и Дэниел (автор ряда популярных книг для юношества) получил возможность свозить отца в Старый Свет, на историческую родину, где обнаружил, что поляки понимают польский его отца с таким же трудом, как и американцы английский. Охваченный ужасом, Дэниел Пинкуотер понял: отец его не владеет свободно ни одним, никаким языком!

Это и послужило для меня подсказкой к происходящему с ножом, вилкой и порожней тарелкой. А также с умершим в постели, с рукой, обронившей носовой платок, и со всем остальным. В действительности все эти знаки совсем не для тех, кто читает и разговаривает по-испански, по-китайски или владеет любым другим языком. Устроено всё это ради папаши Дэниела Пинкуотера.

Между тем папаш Дэниела Пинкуотера вокруг всё больше и больше, а в наступающем веке число их лишь увеличится, поскольку мы (как я уже говорил) приняли решение подстраиваться под невежд. Когда-то образование было привилегией избранных. Сегодня образование – скучная, тягостная подённая работа, а завтра эта работа окончательно утратит смысл. Большинство студентов считают так: «Сперва докажите, что мне понадобится этот предмет, а не докажете – учить его не стану». И чем больше наше общество подстраивается под неучей, тем труднее становится предоставить им доказательства. В действительности вся иероглифика разом означает: «Тебе вовсе незачем учиться читать».

И это приводит к первому из того, что я хочу сказать об информационной сверхавтостраде. Сверхскоростные автострады – штука прекрасная, но только если у вас есть машина, мотоцикл или грузовик. Никаких тракторов, скейтбордов, телег, запряжённых лошадью, велосипедов, а уж тем более – пешеходов. Этим на автостраде не место: знаки на въездах все вы видели наверняка.

Другими словами, информационная сверхавтострада оставит уйму народу за бортом. Что обделённых, по-моему, возмутит. И недовольство они выместят на любом учреждении, связанном с грамотностью, включая сюда так называемую компьютерную грамотность, уязвимом для политического манипулирования. Если вы ещё не поняли, о каких учреждениях речь, спросите старушку миссис Хвиггинс из справочно-библиографического отдела, она объяснит.

Ну а сейчас пора разобраться, что в действительности имеется в виду под информационной сверхавтострадой. Название это, вполне очевидно, попросту очередное «модное словцо» – лично мне этот термин нравится куда больше, чем «слоган», поскольку я никак не могу выкинуть из головы, что изначально, в шотландском гэльском, «слоган» означало «боевой клич».

В той степени, в какой «информационная сверхавтострада» вообще хоть что-нибудь значит, выраженьице это означает, что всякий, располагающий компьютером, сможет соединиться с остальными владельцами схожего оборудования, и, таким образом, всем им станет доступна вся общедоступная оцифрованная информация. Какая тут вырисовывается картина? Довольно простая и нисколько не обнадёживающая – та же платная (признайтесь, вы ведь не думали, что она будет бесплатной?) магистраль от побережья до побережья, соединяющая сотни отрезков автодорог местного значения, улиц, объездов и тому подобного.

При этом насчёт доступности ВСЕЙ оцифрованной информации не говорится нигде. Разумеется, правительства и корпорации будут по-прежнему держать под замком почти всё, а многие отдельные личности как минимум постараются скрыть то, что для них неудобно.

Ещё, к величайшему моему сожалению, без слов ясно, что множество общедоступных данных на нашей сверхавтостраде окажутся ложными. Согласно подсчётам на данный момент, от четверти до половины исследований, публикуемых в научных журналах, – фальшивки. Относительно новый, феномен этот крайне опасен, тем более что доля фальшивок увеличивается день ото дня.

Мало этого, сегодня поток обрушивающихся на нас фальшивок фильтруется подобно сигаретному дыму. Каждая из статей перед публикацией должна пройти проверку, миновать сотрудников и редакционную коллегию журнала, в который предложена, а сотрудники и редколлегии научных журналов, осведомлённые о проблеме фальшивок, как никто другой, отвергают множество непродуманных, выполненных спустя рукава либо подозрительно выглядящих исследований. Информационная сверхавтострада обойдёт все эти фильтры стороной. Всякий, вздумавший поискать гипотетические взаимосвязи между гамбургерами и покушениями на растление малолетних, получит в полное распоряжение как исследования, заказанные и оплаченные теми, кого некогда называли «говяжьим трестом», так и исследования, публикуемые индуистами с вегетарианцами.

И подождите, это ещё не самое худшее.

Большую часть сегодняшних научных фальшивок порождают претенденты на докторскую степень либо учёные-дилетанты, надеющиеся на грант. Представьте, что произойдёт, когда к их изготовлению подключатся хакеры да любители затейливых розыгрышей! Представьте, что помянутые учёные-дилетанты начнут писать под новыми, вымышленными именами статьи, подтверждающие их липовые «открытия»! Общественным библиотекам в сём плане беспокоиться не о чем, но, боюсь, те из вас, кто трудится в университетских библиотеках, погрязнут во всём этом по пояс. «Действительно ли доктор Смит с вашего факультета подтвердил, что с неконтролируемым желанием бросать младенцев тиграм в первую очередь коррелирует не лук, не говяжий бифштекс, не булочка, а именно особый фирменный соус?»

Вправду ли доктор Смит существует? Да, существует, и не один. И данные о статье существуют? Да, и данные существуют, но не на бумаге, а в компьютерной базе данных. Действительно ли её написал доктор Смит? Нет, доктор Смит её не писал, а хотите спросить у него самого, удачи вам в его поисках.

Конечно, многие из вас уже заклеймили меня как безнадёжного технофоба, рассказывающего дикие антиутопические басни о чудовищных самоходных махинах с широкими хромированными улыбками, губящих куда больше младенцев, чем тигры и скарлатина, вместе взятые.

Не-е-ет, ничего подобного!

Всё дело лишь в том, что… знаете, а давайте-ка я расскажу вам о профессоре, преподававшем нам, зелёным первокурсникам, математику. Звали его, ну, сколько мне сейчас помнится, профессор Шлезвиггольштейнунтготтдамнеррунг; был он молод, довольно пухл, а по-английски изъяснялся с жутким тарабарским акцентом. Ездил он, единственный на факультете в те дикие, тёмные времена, на велосипеде, носил шерстяную, связанную с множеством серьёзных огрехов шапочку и шерстяной шарф, очевидно, связанный той же рукой.

Мы, тоже совсем молодые, скопище деревенских мальчишек, совершенно подавленных высокоучёной, загадочной атмосферой скотоводческого колледжа, пополам с городскими парнями вроде меня, приведёнными в ужас перспективой безвылазно проторчать целых четыре года в тесноте обветшалых построек посреди голой безлюдной прерии, в те дни боялись всего и вся.

И старшекурсников, и кампусных копов, и еды в кафетерии, и друг друга, и даже (как ни стыдно мне признаваться в этом сейчас) кафедры английского языка. Перед кафедрой химии, кафедрой физики, кабинетом декана, а особенно – превыше всего остального – перед кафедрой математики мы вообще замирали, цепенея от ужаса.

Тем не менее после первой же пары лекций мы общим голосованием решили взять профессора Шлезвиггольштейнунтготтдамнеррунга под покровительство, будто ручного зверька. Развеселившаяся толпа студентов могла, стянув его вязаную шапочку, забросить её на крышу или выпустить воздух из шин его велосипеда. Мы себе ничего подобного не позволяли, ограничиваясь мелкими розыгрышами, каверзами да плутовством наподобие краж из его старого, обшарпанного портфеля конспектов лекций и сговоров с целью дезинформировать его насчёт американских праздников с выходными.

Странностей и чудинок за ним числилось множество, однако до сего дня мне особенно ярко запомнилось, что он носил при себе старинные бронзовые карманные часы, словно бы унаследованные от того же незадачливого немецкого юрисконсульта, что и портфель, и новые грошовые часики на запястье. Желая узнать время, он смотрел на стрелки тех и других, складывал показания и делил сумму пополам – причём полученный результат, как правило, не совпадал с действительностью. Однако самой устойчивой его причудой была привычка выполнять любые мыслимые вычисления при помощи логарифмической линейки с точностью до пяти знаков, по большей части получая неправильный результат. Если ему, к примеру, требовалось умножить семнадцать на два, он, взявшись за логарифмическую линейку, получал тридцать три целых и девятьсот девяносто семь тысячных. Ну что ж, для инженерных задач погрешность, наверное, допустимая.

Пятнадцатью годами позже компания, куда меня приняли на работу, убедившись, что более я ни на что не гожусь, сделала меня программистом ЭВМ. Было это, сами понимаете, довольно давно, в эпоху первопроходцев, когда память нежданно нагрянувших в мир ламповых компьютеров ещё оставалась ясной, а о компьютерах домашних никто даже не мечтал. Последние годы своей инженерной карьеры я проработал программистом, а оставил эту работу в 1972-м. Мне полагалось объяснять компьютеру, как объяснить фрезерному станку с числовым программным управлением, как изготавливать то-то и то-то – по большей части, выдувные пресс-формы для пластиковых бутылок.

Как вскоре выяснилось, бутылки наш компьютер не интересовали совершенно. Компьютер старательно притворялся, будто работает, на протяжении всего проекта (что от случая к случаю проделывал и я сам). Я вполне ясно, определённо велел ему обрисовать контуры бутылки наподобие портновского манекена, а он раз за разом продолжал лепить нечто вроде бутылки Клейна.

Или ещё чего-нибудь этакого.

Недолгое время спустя я понял, что этот компьютер представляет собой на деле. Кибернетическая наука, к каковой научная фантастика привила мне безграничное уважение, десятками лет, не покладая рук, изводя кучи кремния и германия, резины и медной проволоки, листовой жести, и пластика, и бог знает чего ещё, наконец, триумфально породила на свет нового Франкенштейна, профессора Шлезвиггольштейнунтготтдамнеррунга.

Этот компьютер разбирался в математике куда лучше, чем когда-либо разберусь в ней я, но, кроме математики, не разбирался ни в чём вообще. Его мог бы сбить с толку пятилетний ребёнок. Порой его сбивал с толку даже я сам, причём изо всех сил стараясь направить компьютер на путь истинный.

Мало этого, у нас имелась оператор клавишного перфоратора – в безмерном своём невежестве и простоте мы тогда прибегали к услугам специальных людей, называемых «операторами клавишного перфоратора», а вот будет у меня время, я вам ещё о перфокартах подробнее расскажу – по имени Бобби Бобринс. Нет-нет, я ничего не выдумываю, именно так её звали в действительности. Невысокая, симпатичная, она умела прыгать со скакалкой, распевая «На славном корабле “Леденец”» – столь же великолепного подражания Ширли Темпл я в жизни не видывал! Объединив наши потрясающие творческие потенциалы, мы с мисс Бобринс могли скрутить этот компьютер в бараний рог задолго до середины программы.

В 1972-м я, как уже говорил, оставил программирование и подыскал себе честную работу. Поначалу там пришлось нелегко, и порой – но, к счастью, нечасто – мне случалось затосковать по профессору Шлезвиггольштейнунтготтдамнеррунгу. То есть по этому треклятому компьютеру. Однако я обнаружил, что, если покрепче зажмурить глаза и со всем усердием задуматься о пластиковых бутылках, всю ностальгию по тем временам тут же снимает как рукой.

В самом начале повального увлечения компьютерами среди писателей Альгис Будрис и ещё дюжина друзей наперебой толковали, что мне просто необходимо обзавестись домашним компьютером тоже. В ответ я просил их назвать хоть одну полезную возможность, которую мне предоставит компьютер, и они перечисляли дюжины довольно-таки приятных вещей. К несчастью, всего лишь приятных. Полезность – это нечто иное.

Нет, что компьютеры – машины воистину дивные, я отрицать даже не думаю. Если вам нужно охотиться за подводными лодками при помощи статистических методов – ради чего электронно-вычислительные машины и сооружались в самом начале, – тут они просто творят чудеса. В расчётах орбит для НАСА равных им не найти тоже. Однако попробуй доверить им простейшее дело…

Вот, например, библиотека, где я частенько бываю, избавилась от старых каталогов на карточках, заменив их компьютерами. Компьютерные каталоги чудо как хороши. Допустим, вас интересует охота на бекасов. Эти компьютеры – множественное число я тут использую неспроста, поскольку к вашим услугам их зачастую аж сразу две штуки – выдадут вам список всех до единой книг об охоте на бекасов, имеющихся в каждой из библиотек северо-западных пригородов Чикаго. И даже скажут, какие из этих книг имеются в фондах той самой библиотеки, куда вас занесла судьба. Но…

Но в одном деле они вам не помогут ни при каких обстоятельствах. Ругайтесь до поту, стучите по столу кулаком, пока библиотека не закроется на ночь, но компьютеры никогда, ни за что не объяснят вам, где именно эти книги найти. Для этого, хочешь не хочешь, придётся обратиться к библиотекарю.

И вот со временем вас озаряет мысль: так ведь без компьютеров можно обойтись совершенно, попросту, как обычно, подойдя к библиотекарю и спросив: «Скажите, где у вас книги об охоте на бекасов?»

Таким образом, библиотека – скорее, площадка для отдыха: повторять путь операторов клавишного перфоратора библиотекари явно не намерены. С другой стороны, она изрядно похожа и на сбитого автомобилем оленя, поскольку библиотекарям целые дни напролёт приходится иметь дело с людьми, доведёнными до белого каления невозможностью, как говорится среди компьютерщиков, «получить доступ» к простейшей необходимой им информации.

Чтоб написать текст сего невеликого выступления, мне пришлось кое-что почитать (как выясняется, подобная подготовка зачастую необходима, особенно если совершенно ничего не знаешь о теме), и, дабы плавно перейти от сбитого машиной оленя к площадке для отдыха, я хотел бы процитировать несколько фраз и абзацев, на которые имел счастье наткнуться, – и, разумеется, поспорить с авторами, поискать в их мыслях изъяны, как обычно читая всё что угодно.

Вот что пишет превосходный фантаст Дэвид Брин: «С другой стороны, вплоть до 1979-го ни один автор даже близко не подошёл к предсказанию чего-либо настолько же фундаментального для нашего современного мира, как домашний компьютер».

Причина – и Брину отнюдь не составило бы труда догадаться об этом – в том, что писатели не занимаются предсказаниями вещей, не относящихся к делу. Знакомые мне владельцы домашних компьютеров читают и пишут электронные письма, по большей части, не содержательнее светской болтовни на фуршетах. Если им это в радость – что ж, замечательно, но истории писателю из подобного не сделать. Ещё они играют в электронные игры – ну да, забавно, однако… Что ещё? Ведут домашнюю бухгалтерию, играют на бирже – увы, и в этом нет ничего нового. Мои друзья-писатели, сменившие пишущие машинки на компьютеры, уверяют, что теперь пишут больше и лучше. Я их читаю. Действительно, пишут они куда больше.