Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Едва сталь впилась в руку, предплечье словно сковало льдом. Судорожно откатившись вбок, он увидел, как оборванец с землисто-серым лицом, вооруженный его кинжалом, падает под ударом дубины товарища. Еще один рыбкой нырнул за упавшим клинком, и обладатель дубины тут же сцепился с ним.

По ушам хлестнул пронзительный вопль. Повернувшись на голос, незадачливый искатель сокровищ увидел четвертого из преследователей, вооруженного его пикой… и насаженного на пику Эаты.

Гостиница, где останавливался искатель сокровищ, находилась совсем рядом с рекой, однако, довольно далеко пройдя вдоль берега к югу в поисках лодки Эаты, он напрочь об этом забыл. Называлась гостиница «Лебедем», но и об этом он позабыл тоже.

– Брось швартов одному из этих лодырей на причале! – крикнул ему Эата. – За аэс он и подтянет нас, и ошвартует!

Левая слушалась из рук вон плохо, и посему бросок оказался крайне неловким, однако один из праздношатающихся, проворно метнувшись к краю причала, сумел поймать свернутый в кольца швартов.

– Со мной кой-какая поклажа, – крикнул кладоискатель счастливцу, потянувшему швартов на себя. – Не согласишься ли ты до «Лебедя» ее донести?

Эата спрыгнул на нос.

– Зовут оптимата Симуляцион, – сказал он лодырю с пристани. – В «Лебеде» он останавливался три ночи назад. Содержателю гостиницы об этом скажи и добавь: оптимат-де желает снять ту же самую комнату.

– Как же не хочется бросать дело на полпути, – признался незнакомец, нащупывая кошель и неловко возясь с узлами шнура, стягивавшего горловину. – Однако на юг я теперь вернусь только после того, как поправлюсь.

– Если в тебе есть хоть капля ума, ты туда впредь не сунешься вовсе.

Лодырь швырнул пожитки незнакомца на причал и спрыгнул на настил сам.

– Хочу отблагодарить тебя хоть как-нибудь, – сказал незнакомец, вынув из кошеля хризос. – Скажи, не мог бы ты вернуться к следующему полнолунию, отыскать меня и, если успею поправиться, снова сходить со мной в низовья?

– Не возьму я твоего желтяка, – ответил Эата. – Вот азими, который ты за аренду пики мне задолжал – дело другое.

– Но ты вернешься?

– За азими-то в день? Конечно, вернусь. И любой другой лодочник вернулся бы охотно.

Незнакомец задумался, не сводя взгляда с Эаты, безмятежно глядевшего на него в ожидании продолжения.

– По-моему, тебе можно довериться, – наконец сказал он. – Не хотелось бы мне, понимаешь ли, идти к тем развалинам с кем-то другим.

– Вижу, – усмехнулся Эата. – Потому и собираюсь дать тебе дельный совет. Отойдешь от реки пару улиц, увидишь там мастерскую ювелира с Озеллой – это такая золотая птичка – на вывеске.

– Что такое Озелла, я знаю.

– Значит, найдешь без труда. Сверни свою карту… – Осекшись, Эата расхохотался от всей души. – И не стоит так дергаться. Хочешь вести дела с людьми вроде меня, для начала лицом владеть выучись.

– Не думал, что тебе про нее известно.

– Она у тебя в сапоге, – понизив голос, сообщил Эата.

– То есть ты за мною подглядывал?!

– В смысле, видел, как ты вынимал ее? Нет. Вспомни: раз, присев на планширь, ты отдернул от воды ноги, а после еще и спать лег, не разувшись. Для лодочника такое в порядке вещей, но ты?.. Нет, ты б сапоги непременно сбросил, не будь в них еще чего-нибудь, кроме собственных твоих ног.

– Вот оно как…

Эата отвел глаза, устремив взгляд к юго-западу, вслед неторопливому, безостановочному течению великого Гьёлля.

– Знавал я человека, разжившегося одной из таких карт, – сказал он. – Видишь ли, указанные на них клады можно искать полжизни и ничего не найти. Быть может, нужное место теперь под водой. Быть может, клад давным-давно найден кем-то другим. Быть может, его вообще никогда не существовало. Понимаешь? А главное, верить уже нельзя никому. Ни лучшему другу, ни даже собственной женщине.

– А если друг с его женщиной, сговорившись, отнимут или украдут карту, – подхватил незнакомец, – кто-то из них вполне может прикончить другого, чтоб все забрать самому. Да, вижу, вижу, к чему ты клонишь. Не думай, мне карта досталась не так. Свою я нашел между страницами одной древней книги.

– Я надеялся, что тебе досталась моя, – неторопливо продолжил Эата. – Однако к чему я клоню, ты так и не понял. Я сам, нарочно устроил так, чтоб они утащили ее. Чтоб забрали и отвязались от меня навсегда. Чтоб самому не закончить так же, как те, с кем мы давеча бились. Напился, ключ им, будто бы невзначай, показал, а потом на глазах у них запер карту в сундук.

– Но проснулся, – заметил незнакомец.

Эата повернулся к нему.

– Так Лет, идиот, замок ломать начал! – с неожиданной злостью прорычал он. – Я-то думал…

– Если неприятно вспоминать, не рассказывай. Я любопытствовать не стану.

– И он, и Синтихия были куда моложе моего. Я-то думал, они просто впустую растратят жизни на поиски, так же, как я впустую растратил в погонях за кладом и свою жизнь, и жизнь Макселенды. Не ожидал я, что Лет решится убить ее. Не ожидал…

– Так ведь убил ее он, а не ты, – напомнил ему незнакомец. – И карту красть ты их не заставлял. И вообще, не Предвечный же ты, чтоб за всех и каждого быть в ответе.

– Однако я мог дать им совет… объяснить, что почем, – возразил Эата. – И тебе посоветовал бы сжечь эту карту, только знаю: ведь ни за что не сожжешь. Вот потому ты ее просто сверни, запечатай своей печатью и отнеси к тому ювелиру, о котором я только что говорил. Он – старик честный, за какой-нибудь орихальк запрет ее в несгораемый шкаф, а ты отправляйся домой, выздоравливай в тишине и покое… хотя, если у тебя в голове есть хоть капля ума, за картой ты и поправившийся не вернешься.

Незнакомец покачал головой.

– Нет, я пока здесь останусь, в гостинице. Денег хватит. Да, и азими я тебе еще должен. За пику, как договаривались. Вот, держи.

Эата, приняв серебряную монету, щелчком подбросил ее кверху. В лучах алого солнца новенький, только что отчеканенный азими с отчетливым, глубоко выбитым профилем Севериана на одной из сторон, сверкнул, словно тлеющий уголь.

– Старательно же ты кошель завязал, – хмыкнул Эата. – Узел, другой, третий – и все из страха, как бы я не добрался до денег, пока ты спишь. Однако послушай, что я тебе скажу. Если я вернусь за тобой, мне достанется все, что там есть, до последнего аэса, и задолго до того, как ты что-то найдешь. Сам вытащишь и отдашь, монетку за монеткой.

С этими словами он швырнул азими за борт, высоко-высоко над водой. Сверкнув еще раз, напоследок, монета навеки канула в темные глубины Гьёлля.

– Нет, я за тобой не вернусь, – подытожил Эата.

– Да ведь карта-то верная! – выпалил незнакомец. – Вот, взгляни!

Вынув из-за голенища сапога карту, он принялся неуклюже (слушалась рассеченная рука плохо) разворачивать пергамент, однако, оценив выражение лица Эаты, остановился, сунул карту в карман и поднялся на шканцы.

Израненный, ослабший от потери крови, подняться на пристань без посторонней помощи он не сумел. Один из оставшихся лодырей протянул ему руку, и незнакомец оперся на нее, в любой миг ожидая удара пикой в спину, но не дождался ничего, кроме глумливого смеха Эаты.

Взойдя на настил и утвердившись на ногах, он вновь повернулся к лодке.

– Будь любезен, оптимат, отшвартуй меня! – крикнул с борта Эата.

Незнакомец кивнул в сторону причальных тумб, и пристанский лодырь, подавший ему руку, распутал швартов.

Эата оттолкнул лодку от пристани и потянул на себя гика-шкот, ловя парусом ветер.

– Ты за мной непременно вернешься! – во весь голос крикнул ему вслед незнакомец. – Вернешься, потому что на этот раз я возьму тебя с собой на берег! В долю тебя возьму!

Залатанный бурый парус медленно, будто нехотя, наполнился ветром. Шкоты, поскрипывая, натянулись, и небольшая грузовая лодка начала набирать ход. На крик Эата не оглянулся, однако рука его, дрогнув, крепче стиснула румпель.

Я – Одилон, ключник, сын ключника Одилона. Тот самый, поставленный нашим Автархом, Северианом Великим, чьи желания – мечты его подданных блюсти покой и порядок, ни много ни мало, во всем Апотропном Гипогее. Правление его длится вот уже пятый год.

Всякому, кто знаком с укладом нашей Обители Абсолюта (здесь позвольте заметить, что на осведомленность читателя в сих материях я отнюдь не рассчитываю и вовсе не желаю ему таковой), известно, что Апотропный Гипогей есть ее часть, устроенная сообразно удобствам и нуждам Отца Инире, и за двадцать лет моей непорочной (надеюсь) службы в оной, а также на протяжении лет предыдущих, помогая исправлять ту же должность отцу, также ключнику по имени Одилон, мне довелось повидать и услышать множество странного – и моему папеньке, разумеется, тоже.

Тем вечером, воспользовавшись передышкой в нескончаемой череде дел, обусловленных занимаемой мною должностью, я, по обыкновению, направил стопы к «кулина магна» нашего гипогея, дабы слегка подкрепить силы. Труды поваров также уже подошли либо почти подошли к завершению, и половина их, если не более, вместе с двумя-тремя кухонными мальчишками и оравой девиц-судомоек сидя у угасающего огня, как водится среди подобного сорта людей, развлекали друг дружку разнообразными россказнями да похвальбой.

За неимением занятий более полезных, и вдобавок изрядно нуждаясь в отдыхе, я велел главному повару уступить мне кресло, а за едой прислушался к их болтовне. Был канун Дня Всех Святых (другими словами, самый конец месяца Осенней Вспашки), отчего разговор вполне естественным образом свернул в сторону всевозможных призраков и домовых. Сжевать ломоть хлеба с говядиной и запить его подогретым, сдобренным пряностями элем – дело отнюдь не из долгих, однако побасок о ларвах, лемурах и тому подобном, выслушанных мною за это время, хватило бы, чтоб насмерть перепугать всех детишек Содружества, а всех взрослых в Содружестве повеселить от души.

Смеялся над ними и я, возвращаясь сюда, в мой кабинет, где мне предстояло скрупулезно изучить и, вне всяких сомнений, одобрить меню праздничного ужина в честь Дня Всех Святых, но неожиданно для себя самого обнаружил, что, изумленный всеми этими сказками, теряюсь во множестве удивительных – на грани дикости – предположений. Как признает любой из людей мыслящих, в темных безднах сего мироздания, Бриа, рыщет немало могущественнейших сил, пусть и обычно сокрытых от наших взоров его нескончаемой ночью. Разве долг не велит человеку, увидевшему мельком хоть что-нибудь, способное пролить свет на их тайны, описать увиденное как можно подробнее? И разве пустопорожние сказки наподобие тех, коих я вдоволь наслушался у кухонного очага, не идут лишь на пользу тьме, в коей мы движемся ощупью, добавляя в нее черноты? Посему я и решил записать на сих страницах, для (может статься) просвещения моих преемников и всех, кто еще сподобится это прочесть, историю – целиком, во всей полноте известных мне подробностей – череды происшествий, достигшей (на мой взгляд) кульминации в ночь накануне Дня Всех Святых ровно десять лет тому назад. События более ранних времен я изложу здесь со слов папеньки, также ключника по имени Одилон, сверстника шатлены Санчи.

Девочкой шатлена Санча (по свидетельству папеньки) была необычайно очаровательной – с личиком пери, с неизменной смешинкой в глазах, лицом смуглее большинства детишек из семей экзультантов, но столь высокого роста, что уже лет в семь-восемь ее нередко принимали за шестнадцатилетнюю.

Разумеется, не привлечь к себе внимания Отца Инире подобное дитя не могло никак. Согласно древнейшим хроникам нашего гипогея к детишкам (особенно к девочкам) он питал особую слабость всю жизнь; сдается мне, остаться на Урд, приняв на себя обязанности опекуна и наставника нашей расы, его подвигло лишь то обстоятельство, что все мы, даже мудрейшие среди нас, в его глазах – всего-навсего дети. Позвольте сразу заметить: зачастую его внимание шло детишкам на пользу. Да, верно, порой оно оборачивалось бедой, однако подобное случалось крайне редко и, полагаю, ни в коей мере не по его желанию.

Среди экзультантов, квартирующих в нашей Обители Абсолюта, издавна было в обычае держать детей взаперти, в стенах собственных апартаментов, позволяя им странствовать десятью тысячами коридоров, тянущихся под поверхностью Урд далеко-далеко (кое-кто утверждает, будто до самой Старой Несской Цитадели), не иначе как под неусыпным присмотром одного из доверенных слуг высшего ранга. Ну, а среди отпрысков благородных семейств издавна было в обычае удирать от старших слуг, коим вверен присмотр за ними, при первом же удобном случае, дабы поиграть с куда более многочисленными детьми прислуги, либо попросту невозбранно исследовать бессчетные лиги десятка тысяч коридоров дворца, и в результате сих шалостей проказники, не в силах самостоятельно отыскать путь назад, время от времени теряются – причем порой навсегда.

Когда бы Отец Инире ни встретил одну из подобных девочек, доселе ему незнакомых, он заговаривает с нею и, оставшись доволен ее миловидностью и ответами, может на время отвлечься от величайших государственных дел, дабы рассказать ей ту или иную сказку о мирах, отстоящих от нашего много дальше, чем Дис. (Из особ взрослых этих сказок не слышал никто, поскольку дети не запоминают их столь хорошо, чтоб после пересказать, хотя зачастую бывают весьма ими очарованы, а прежде чем самим достичь взрослых лет, забывают даже то, что запомнили – признаться, я сам помню из сказки, однажды рассказанной мне Отцом Инире, не более пары фраз.) Если же времени на сказки нет вовсе, Отец Инире обычно одаряет дитя какой-нибудь яркой, разноцветной игрушкой из тех, что и мудрецы, и скромные люди вроде меня, не говоря уж обо всех поголовно женщинах и детишках, называют волшебными.

Встретившись с той же девочкой во второй раз (а случается это нередко), он спрашивает, что сталось с игрушкой, или не хочется ли ей послушать еще одну сказку из имеющихся у него в запасе. Коль скоро игрушка окажется хозяйкой не сломана и не потеряна, Отец Инире может подарить ей новую, а коль скоро девочка вежливо (ибо учтивость Отец Инире ценит превыше всех знаний на свете) попросит о том, может рассказать еще сказку. Но коль скоро – а происходит это очень и очень редко – дитя, получившее в дар игрушку, предъявит ее в целости и сохранности, однако на сей раз вместо второй игрушки попросит рассказать сказку о мирах, отстоящих от нашего много дальше, чем Дис, Отец Инире с того же дня причислит сие дитя к особо близким своим друзьям и ученикам и не оставит девочку (либо мальчика, хотя такое случается куда реже) без попечения до конца жизни. (В словесности я, откровенно говоря, не силен, о чем тебе, читатель сей повести, уже прекрасно известно, но как-то раз слышал от человека, весьма искушенного в словесных науках, будто слово «ученик» в его древнейшем, чистейшем виде означало собственный образ, отраженный в глазах другого.)

Вот такой ученицей и сделалась для него Санча как-то раз, зимним утром, когда ей было лет семь или около и моему папеньке примерно столько же. Должно быть, всеми ее ответами Отец Инире остался очень и очень доволен, хотя, несомненно, возвращался к себе в покои, в наш Апотропный Гипогей, после некоего важного разговора с Автархом, затянувшегося на всю ночь. Санчу он пригласил с собой, и посему мой папенька, как нередко рассказывал, встретил их в том белокаменном коридоре, что среди нас зовется Путем Светил. Даже в то время, сам будучи всего лишь ребенком, отец поразился до глубины души, увидев их, идущих рядышком за оживленной беседой, – Отца Инире, согнутого едва ли не вдвое, словно гном из книжки для малышей, с носом не больше носика алуатта, и Санчу, уже изрядно превосходившую его ростом, прямую, как юное деревце, ясноглазую, с соболиными волосами, с любимой кошкой на руках.

Повествуя о происшедшем меж ними в покоях Отца Инире, я вынужден полагаться только на то, что сама Санча поведала горничной по имени Од много лет спустя. Отец Инире показал девочке множество удивительных, воистину волшебных предметов, а после и тот самый круг чудесных зерцал, сила коего способна творить из волн эфира живые создания, а живое создание, дерзновенно в него вошедшее, перенести в виде эфирных волн к самым границам Бриа. Тут-то Санча, несомненно, посчитав зерцала всего лишь игрушкой, и бросила в круг свою кошку – согласно рассказам папеньки, серую с легкой рыжинкой, с множеством темно-серых, почти черных полосок поперек спины.

Зная Отца Инире, как имел честь знать его все эти годы, я твердо уверен: он пообещал бедной Санче приложить все усилия к возвращению ее любимицы и слово свое сдержал. Что же до самой Санчи, Од говорила, будто та кроме этой кошки в жизни не любила ни единой живой души, кроме самой себя, разумеется, но я сие полагаю лживым наветом, а Од – пустоголовой девчонкой, знавшей шатлену лишь в старости.

Не раз и не два замечал я, что слухи в нашей Обители Абсолюта гуляют, будто своевольные ветры. Казалось бы, число коридоров здесь вправду достигает десятка тысяч (хотя мне, при всех моих насущных заботах, подсчитывать их недосуг), а покоев у нас миллион и даже больше, и всех их никаким сплетням не облететь никогда. Однако самый пустяковый из слухов достигает тысячи ушей в течение дня, а то и менее, и посему всем вокруг быстро стало известно: за маленькой Санчей-де всюду ходит хвостом какая-то потусторонняя тварь. Поговаривали, будто, когда она играла наедине с кем-то из подруг, со стола кто-то спихнул и разбил пошетту. В другом случае некий юноша, сидя с Санчей (надо полагать, к тому времени сделавшейся несколько старше) за разговором, внезапно заметил на ковре подле ее ног истерзанный воробьиный трупик, причем, появись он там до начала беседы, Санча, садясь в кресло, непременно наступила бы на него.

О скандале, касавшемся Санчи и некоего Ломера, тогдашнего сенешаля шатлены Нимфы, я не скажу ничего – или, по крайней мере, почти ничего, хотя в те дни скандал сей, увы, был у всех на слуху. Санча тогда еще не вышла из детского возраста: по-моему, ей едва сравнялось четырнадцать, либо, как утверждали некоторые, пятнадцать, а Ломер вплотную подошел к тридцатилетнему рубежу. Возраст и положение избавили Санчу от формального наказания, однако благодаря им же сомнительная репутация была обеспечена ей на всю жизнь. Ломер, приговоренный к смерти, подал на имя Автарха прошение о помиловании, а шатлена Нимфа, вступившаяся за сенешаля, ценою немалых усилий добилась того, чтоб прошению дали ход. Ломера отправили в аванзалу, дожидаться слушания дела, но если его дело чем-то и завершилось, я сего не припомню. Шатлена Леокадия, по слухам, подстроившая все это в пику сопернице, шатлене Нимфе, никакой кары не понесла.

Достигнув совершеннолетия, Санча получила в наследство от отца виллу на юге и, таким образом, стала шатленой Санчей. Автарх Аппиан без промедления позволил ей покинуть нашу Обитель Абсолюта, и, по словам папеньки, никто при дворе не удивился, услышав, что она вскоре обручилась с наследником Форзов – провинциального рода, не расположенного вникать в придворные сплетни и не спешившего принимать услышанное на веру, тогда как шатлена была довольно-таки состоятельной юной девицей из весьма благородной семьи и вдобавок непревзойденной красавицей. Дальнейшая ее жизнь интересовала нас лишь постольку-поскольку, и посему затем она исчезла из поля зрения на целых пятьдесят лет.

На третьем году моей службы в должности, перешедшей ко мне по наследству от папеньки, шатлена Санча вернулась и попросила предоставить ей комнаты в нашем гипогее, а Отец Инире, блюдя старую дружбу, отнесся к сему благосклонно. В те дни мне не раз доводилось подолгу беседовать с ней – ведь, дабы шатлена ни в чем не испытывала неудобств, мне, ведавшему ее обустройством, требовалось учесть целую тысячу мелочей.

К тому времени от всей ее достославной красоты остались одни только глаза. Годы согнули ее спину в той же мере, что и спину Отца Инире, зубы ей изготовил провинциальный токарь-косторез, нос превратился в крючковатый клюв хищной птицы. Вдобавок, не знаю уж, в силу каких причин, от ее особы теперь исходило пренеприятнейшее амбре, и, очевидно, шатлена прекрасно об этом знала, так как распорядилась топить очаги в своих покоях благовонным сандаловым деревом.

О давнем злосчастном приключении в нашем гипогее она при мне не упомянула ни словом, а вот житье у Форзов описывала весьма подробно, но о подробностях я умолчу. Довольно будет сказать, что она родила полдюжины малышей, что муж ее отошел в мир иной, а родовым поместьем управляет их старший сын. Не ужившаяся с его женой, шатлена рассказывала о ней множество пренеприятных историй, худшая из которых состояла в том, что однажды невестка во всеуслышанье объявила шатлену «глигуа» – так среди автохтонов южных земель называют особ, якшающихся с диакками, плетущих чары и тому подобное.

До этого мыслей о незримой, неосязаемой кошке, якобы всюду сопровождавшей сию преклонных лет даму, мне в голову не приходило, однако странное слово намекало на некую странную историю, и с того самого момента я постоянно держал ухо востро, но, увы, фантома ни разу не углядел даже мельком и никаких подозрительных звуков также ни разу не слышал. Несколько раз я пытался повернуть разговор в сторону ее былой дружбы с Отцом Инире либо кошек, так сказать, per se – к примеру, заметив, что подобный зверек мог бы неплохо скрасить одиночество особы, отделенной от родных многими лигами пути. Первое повлекло за собой лишь расплывчатые восхваления добросердечия и учености Отца Инире, а второе – пространные рассуждения о попугаях, о мармозетках и прочих подобных им домашних животных.

Но вот как только я собрался откланяться, в покои шатлены явилась Од (уже направленная мною служить шатлене Санче, так как с собою из Форза шатлена прислуги почти не привезла) с жалобами на то, что ее не известили о имеющейся у шатлены кошке, а ведь для кошки требуются и корм, и своевременная доставка свежего песка. Шатлена как ни в чем не бывало ответила, что никакой кошки у нее нет, а ту, о которой доложила Од, велела прогнать из апартаментов немедля.

Шли годы, однако ни в попугаях, ни в мармозетках шатлена Санча нужды не испытывала. В давний скандал вдохнули новую жизнь несколько дам, помнивших о нем с детства, а ныне, под старость, вовсе выживших из ума, и сие привлекло к шатлене целый сонм протеже из дочерей армигеров и экзультантов, жаждавших похвастать широтою воззрений и заодно, ничем не рискуя, искупаться в лучах ее дурной славы. Слухи о призрачной кошке не унимались – поговаривали, к примеру, будто она время от времени расхаживает по клавишам коральчело, однако слухов по нашему гипогею гуляет без счета, и эти из них были далеко не самыми странными.

Как лицу, представляющему всех слуг Отца Инире, мне вменено в обязанность навещать тех, кого под нашим кровом постигнет смертельный недуг. Посему я и был призван в покои шатлены Санчи, лежавшей при смерти, посему и оказался у ее изголовья в тот самый миг, когда она, прямо посреди разговора со мною, испустила предсмертный крик.

И вот сейчас, подведя свой рассказ к концу, я почти не представляю себе, чем его завершить, кроме неприкрашенного, сухого изложения фактов.

На крик умирающей шатлены обернулись все, кто ни случился рядом. И каждый, подобно мне, увидел, как на белоснежном шелке стеганого одеяла появился неизвестно откуда темный отпечаток лапы какого-то зверя, а рядом с ним – вещица наподобие куклы. Совсем небольшая, не длиннее моей ладони, кукла, однако ж изображала в мельчайших подробностях прекрасную девочку, едва-едва сделавшуюся юной девицей. Вдобавок изготовлена она была не из раскрашенного дерева или любого другого материала, из каковых обыкновенно делаются подобные куклы: стоило доктору кольнуть ее ланцетом, в месте укола набухла рубиново-алая капелька.

Во исполнение строжайших указаний Отца Инире крохотную фигурку предали погребению вместе с шатленой Санчей. Вывести с одеяла пятно, оставленное лапой зверька, дворцовые прачки так и не смогли, и я распорядился отослать одеяло шатлене Леокадии, к тому времени достигшей весьма преклонного возраста и изрядно ослабшей зрением.

С тех пор она вовсе ослепла, однако горничные шатлены Леокадии то и дело докладывают о серой кошке, преследующей ее в сновидениях. Негоже, негоже высокородным особам вовлекать в свои распри вражеских слуг…