Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Л. М.: Мировоззрение, выраженное в таком заключении, выглядит в корне религиозным.

Дж. В.: А я не глумлюсь над религией подобно многим, стоит им только увидеть хоть что-либо, имеющее какое-то отношение к размышлениям о том, чего нельзя потрогать. Я – воцерковлённый католик, хотя не думаю, что это определение даёт окружающим верное представление о моих убеждениях. Как правило, представления о католиках весьма ограничены, стереотипны, основаны на образах, взятых из кино либо из антикатолических памфлетов, однако католическая вера – нечто гораздо, гораздо большее. К примеру, я прекрасно знаю, что священнослужители не способны ходить по водам, что они – всего-навсего люди, старающиеся, и зачастую безуспешно, строить жизнь согласно весьма нелёгкому идеалу. Однако я, разумеется, не отвергаю религиозные взгляды или мистические суждения иных форм с ходу. Я их читаю, стараюсь составить о них собственное мнение, а в «Книге Нового Солнца» попробовал описать кое-какие выводы, вытекающие из собственных верований.

Л. М.: Кем из современных писателей вы искренне восхищаетесь?

Дж. В.: Среди фантастов могу выделить Альгиса Будриса, Джоанну Расс, Урсулу Ле Гуин, Дэймона Найта, Кейт Вильгельм, Майкла Бишопа, Брайана Олдисса, Нэнси Кресс, Майкла Муркока. А также Теодора Старджона, Кларка Эштона Смита и Фредерика Брауна, ныне покойных, но отнюдь не забытых. Ещё один фантаст, которым я весьма восхищен, – Р. А. Лафферти, пишущий нечто крайне странное, трудноописуемое (история Святого Брендана из «Покоя» – моя версия истории самого Лафферти), на старости лет умудрившийся породить вокруг себя целый культ, но, на мой взгляд, автор весьма и весьма недооценённый. Среди нефантастов мне больше всех нравятся Набоков («Бледный огонь» – книга подлинно изумительная) и Борхес. Один из моих любимых романов – «Всемирная бейсбольная ассоциация» Роберта Кувера. Ещё я очень люблю роман «Смоляной малыш» Джерома Черана, писателя, о котором не знаю более ничего. Конечно же, нравятся мне и многие, очень многие из писателей прежних времён: Пруст, Диккенс, Э. М. Форстер (только-только начал его читать), Честертон, о котором я уже упоминал, Джордж Макдональд, По с Лавкрафтом (Лавкрафта обычно относят к фантастам, но, на мой взгляд, в действительности он – достойный преемник Эдгара По). Ещё я прочёл многое из Артура Конана Дойла, а на Киплинге, можно сказать, вырос, что и послужило одной из причин воспользоваться строками из его «Рассветного ветра», выбирая эпиграф для «Цитадели Автарха».

Л. М.: Вы выросли в эпоху тех, кто стал свидетелями разработки ядерного оружия и высадки человека на Луну. Похоже, наука и технологии ведут нас в два разных будущих: одно невообразимо ужасно, другое исполнено дивных чудес. Куда приведёт нас путь технологии?

Дж. В.: Путей перед нами открыто куда больше двух. Наше распоряжение технологиями внушает мне и оптимизм, и пессимизм. Да, вы совершенно правы, с их помощью уже создано немало чудесного и немало ужасного. Причина величайшей из экологических катастроф за всю историю планеты тоже кроется в технологиях – в изобретении пластмасс. (Получив шанс вернуться в прошлое и предотвратить единственное из открытий, сделанных человечеством, я воспрепятствовал бы именно их появлению.) С другой стороны, мы вышли в космос, достигли чудесных результатов в науках о живой природе, не говоря уж о кибернетике и совершенствовании роботов. Технология – всё равно что кулак либо пистолет: хороша или плоха в зависимости от того, к чему её применить. Одна беда: мир полон людей, считающих, что от зла можно избавиться, всего-навсего избавившись от пистолета или кулака, бьющего в челюсть.

Л. М.: Но если пистолет палит ядерными боеголовками, а удар в челюсть уничтожит целый народ…

Дж. В.: Я лично не верю, что впереди у нас ядерный холокост. (В противном случае не поселился бы совсем рядом с Чикаго!) Применение ядерного оружия, слишком уж очевидно, не принесёт победы ни одной из сторон, и посему я не думаю, что им воспользуются для ведения войн… по крайней мере, при нынешнем положении дел. Обычно война начинается, когда одна из сторон чувствует за собой способность одержать быструю, неоспоримую победу. Недавнее вторжение Ирака в Иран – классический тому пример, поскольку Ирак считал, будто перейдёт границу и тут же победит. Твёрдо поверивший, будто немцы как нация сильны и чисты, в то время как весь остальной мир слаб и погряз в разврате, Гитлер сумел убедить и себя самого, и великое множество окружающих, что Германия без труда одержит победу в Европе. Каким образом кто-либо в России или США сможет убедить себя, что, применив ядерное оружие, сумеет одержать лёгкую победу того же рода, я лично не вижу. Разумеется, возможен также другой, куда более вероятный, а потому и опасный сценарий: почувствовав себя припёртой к стене, одна из сторон решит, что должна биться немедля, либо со временем будет уничтожена наверняка. Этого сценария я и опасаюсь намного сильнее, чем того, первого.

Л. М.: Хорошо, допустим, ядерной катастрофы мы избежали, однако людям необходимо в корне переосмыслить подход к распоряжению ресурсами, иначе вопрос, в каком направлении будут развиваться технологии, попросту довольно скоро станет чисто академическим. Как только ресурсы иссякнут, все мы окажемся точно в таком же мире, какой описан у вас, в «Книге Нового Солнца».

Дж. В.: Такую возможность я, создавая Урд из «Книги Нового Солнца», держал в уме постоянно. И старался показать, куда приведёт нас в итоге свойственное столь многим «людям с улицы» безалаберное, бездумное отношение к будущему. Похоже, все эти люди уверены, что освоение космоса – затея бредовая («А взаправду нет там для нас ничего полезного!»), что освоение океанского дна – тоже затея бредовая («Да нет там, внизу, ничего ценного!»), что надо попросту, как сейчас, заниматься своим делом и «мыслить здраво». Но что случится, если мы продолжим «мыслить здраво» в том направлении, какое они предлагают? Если продолжим цепляться за старую родину (планету Земля) до последнего, сидеть сиднями, ждать, пока не кончатся деньги с ресурсами? Изображённая мной в «Книге Нового Солнца» Урд и есть мир, пошедший этим путём, мир, где люди оказались настолько ограниченными во взглядах на будущее, что не смогли разглядеть впереди ни единой возможности, кроме лежащей прямо под носом. И, мыслившие практически, приземлённо, попросту продолжали сажать капусту. Что ж, ладно, Господь свидетель, в сажании капусты нет ничего дурного, но если игнорировать любые возможности, любые перспективы, кроме ближайшего урожая, сам не заметишь, как окажешься в мире, очень похожем на Урд, среди выработанных рудников и истощённых полей. Возможно, стране ещё предстоит долгий период относительного покоя, мира, стабильности, но это период постепенного разложения. Медленной гибели. Я держу тропических рыбок и помню повальное увлечение аквариумистов попытками поддерживать в аквариумах идеально сбалансированную среду: для проверки эффективности методов ёмкости наглухо запечатывали, чтоб поглядеть, как долго протянут рыбки. Порой жизнь в аквариуме продолжалась года по полтора и даже дольше, но в итоге последняя рыбка неизменно гибла, а владельцу оставалось только любоваться аквариумом, полным стухшей зелёной воды. Таким аквариумом, наполненным стухшей зелёной водой, и сделалась Урд времён Содружества, и то же самое ожидает нас, если мы не научимся смелей смотреть в будущее.

На рубеже десятилетий Вулф опубликовал три весьма не похожих один на другой романа. «Воин арете» (1989 г.) продолжает историю Латро, утратившего память повествователя из «Воина тумана»; «Каслвью» (1990 г.), предельно интертекстуальное «рекрут-фэнтези», история персонажа, думать не думавшего ни о каких приключениях, но втянутого в них поневоле, затейливо обыгрывающая артуровские легенды и остающаяся самым скверно воспринятым романом Вулфа со времён «Операции “Арес”»; и, наконец, «Пандора от Холли Холландер», завораживающий детектив о расследовании убийства, излагаемый от лица типичной американской старшеклассницы. Примерно в это же время у Вулфа вышли в свет два сборника короткой прозы, «Этажи старого отеля» (1988 г.), британская антология, в 1989 г. принёсшая Вулфу Всемирную премию фэнтези, и «Вымирающие виды» (1989 г.). Кроме этого, издательством «United Mythologies Press» были опубликованы «Письма домой», собрание писем Вулфа к матери с военной службы в Корее, и сборник ранних рассказов «Вулф в юности» (1992 г.), которые и послужили отправной точкой интервью Джордана.

Как объясняет сам Джордан, «это интервью было взято на Всемирном конвенте фэнтези 1992 г., проходившем в Каллауэй-Гарденс, штат Джорджия, с 29 октября по 1 ноября. Беседа состоялась утром 30 октября под открытым небом, в саду, и продолжалась два часа».

Дж. Дж.: Очень многие ваши произведения публикуются в мелких издательствах и малотиражных журналах. Человеку, не принадлежащему к миру НФ и фэнтези, попросту не узнать об их публикации, не говоря уж о том, где можно их раздобыть. Куда обратиться желающему обзавестись редкими изданиями Вулфа?

Дж. В.: Ничего определённого сказать не могу. Кое-что можно найти у Марка Цизинга, но у него ассортимент, хоть и довольно широк, далеко не полон. Даже не знаю, что и ответить. Ещё кое-что может найтись в Канаде, у Дэна Найта из «United Mythologies».

Дж. Дж.: У того самого, издавшего «Вулфа в юности»?

Дж. В.: Да, и «Вулфа в юности», и «Письма домой». Возможно, мы с ним выпустим ещё что-нибудь, точно пока не знаю. Есть у нас, конечно, «Cheap Street Press», да вот беда: дешёвыми их, несмотря на название, вовсе не назовёшь! Я бы и хотел на них подписаться, и серией их книг домашнюю библиотеку пополнил бы с удовольствием, но мне это, говоря откровенно, не по карману. Не могу я себе позволить каждые пару месяцев тратить по семьдесят пять, а то и по сотне долларов на коллекционные издания. Не готов. Деньгам у меня найдётся лучшее применение.

Дж. Дж.: Моя аудитория – те, для кого я пишу, как вы, наверное, уже догадались, консервативные протестанты, обыкновенно называемые евангельскими христианами. Поэтому мне прежде всего интересно выяснить кое-что о ваших религиозных убеждениях, если вы готовы о них рассказать. В католической вере вы воспитаны с детства?

Дж. В.: Нет, к католичеству я обратился сам. А воспитывали меня, скорее, в пресвитерианских традициях – правда, не слишком усердно. У отца, по-моему, определённых религиозных убеждений не имелось вообще. Мать выросла в пресвитерианстве, отчего пресвитерианином номинально считался и я. Так обычно и отвечал, если спрашивали.

Дж. Дж.: Как же вы стали приверженцем Римско-католической церкви?

Дж. В.: Женился на католичке, а чтоб обвенчаться с нею по католическому обряду, пришлось ознакомиться с основами вероучения. Думаю, у католиков так полагается до сих пор, хотя подобными вещами столь часто пренебрегают, что наверняка сказать порой затруднительно. Заинтересовался, почитал, изучил кое-что сам, поговорил с понимающими людьми и так далее, и в итоге перешёл в католичество.

Дж. Дж.: Убедившись в истинности католической веры.

Дж. В.: Да.

Дж. Дж.: Кого из теологов вы в то время читали? Читали ли теологические труды как таковые вообще?

Дж. В.: Собственно теологов я прочёл не так уж много. Читал кое-какие современные книги с разъяснениями основ католической теологии для мирян и тому подобное. Хотелось бы мне иметь возможность ответить: читал, дескать, святого Фому Аквинского на латыни и так далее, но нет, не читал, а лгать не хочу. Прочёл кое-что о томистической теологии и жизнеописание святого Фомы Аквинского.

Дж. Дж.: Честертоново?

Дж. В.: Да. А прочитав книгу Честертона о святом Фоме Аквинском, открыл для себя Честертона и прочёл все его книги, какие сумел раздобыть. А прежде прошёл через то же самое с К. С. Льюисом.

Дж. Дж.: В «Ignatius Press» сейчас предпринимают попытки переиздать всего Честертона в виде полного собрания сочинений. Вы его собираете?

Дж. В.: Верно, предпринимают. И переиздали множество газетных статей, не попавшихся мне в руки во времена первоначального знакомства с Честертоном, когда я читал всё, что мог найти.

Дж. Дж.: Полагаю, разыскать их в то время было затруднительно.

Дж. В.: Не то слово. Ещё я обнаружил, что некоторые из тех газетных статей, которые мне удалось прочесть, кем-то – не Честертоном – изрядно отредактированы для книжной публикации. Терпеть подобных выходок не могу, особенно когда в книге нет на это никаких указаний: думаешь, будто читаешь написанное Честертоном для какой-нибудь из газет в 1905-м, а на самом деле исторические абзацы изменены практически до неузнаваемости!

Дж. Дж.: То же самое, если верить Кэтрин Линдскуг, произошло с К. С. Льюисом, а у неё, похоже, имеются факты, сие подтверждающие.

Дж. В.: О да, «Мистификация К. С. Льюиса»! Ну, в случае с Льюисом это нечто посмертное, очевидно, не имеющее к Льюису ни малейшего отношения. Я тоже из тех, кто, читая «Тёмную башню», проникся немалыми подозрениями, поскольку был знаком с творчеством Льюиса, а стили, по-моему, улавливаю очень неплохо. Некогда я участвовал в круговой переписке, а «круг» состоял из Гарднера Дозуа, Джека Данна, Челси Куинн Ярбро, Майка Бишопа… словом, писали мы длинные информационные бюллетени о своей работе, запечатывали их в конверты и рассылали по кругу. Было это ещё до компьютерных служб новостей и тому подобного. И я практически однозначно опознавал автора после первой же пары абзацев. Явно писавший опознавался только по подписи, поскольку в почтовой переписке так принято, однако стили письма отличались один от другого настолько, что я узнавал большинство авторов без труда. Ещё я весьма неплохой имитатор. Могу написать что-либо «под Шекспира» так, что вы, вероятно, не отличите моего Шекспира от подлинного, поскольку с творчеством Шекспира знаком хорошо. К подобным вещам у меня нечто вроде таланта. По-моему, мне удалось бы создать куда лучшее подражание К. С. Льюису, чем все вот эти, издаваемые под видом его наследства. По-моему, и я, и любой другой приличный писатель справились бы лучше, чем этот тип, поскольку он – не писатель вообще. Подобных мистификаций не появляется ещё больше только потому, что люди, способные их создавать, предпочитают писать под собственными именами и множить свою, не чужую славу. Зачем им попусту растрачивать талант, штампуя подделки под умершего?

Дж. Дж.: В каждом из ваших романов использованы разные стили. Такова одна из характерных черт вашего творчества. Полагаю, продолжите вы в том же духе. Придерживаетесь ли вы каких-либо из прежних стилей, работая над новым циклом романов [«Книгой Длинного Солнца»]?

Дж. В.: Нет… скорее нет. Особых красот стиля от этого цикла не ждите – главным образом потому, что пишется он от третьего лица. В отношении стилей я держусь мнения, что любую историю следует излагать стилем, наиболее соответствующем излагаемому, и стараюсь от этого правила не отступать, однако сейчас повествование, по-моему, выходит довольно-таки прямолинейным, на манер журналистской прозы.

Дж. Дж.: То есть по-хемингуэевски?

Дж. В.: Э нет. По-моему, стиль Хемингуэя весьма узнаваем, и подражать ему я ни разу не пробовал. Наверное, при желании справился бы очень неплохо, но подобных желаний не испытывал никогда.

Дж. Дж.: Повлиял ли на стиль, использованный в романах о Севериане, стиль Джека Вэнса?

Дж. В.: О, разумеется. Разумеется. Не в последнюю очередь из-за стремления переписать «Умирающую Землю» с собственной точки зрения.

Дж. Дж.: Чудесная книга.

Дж. В.: Согласен, чудесная. Ну а читая чудесные книги, конечно же, порой думаешь: «Ух ты, вот бы и мне написать такое!» – а после вправду берёшься за дело, стараясь писать иначе, не передирая автора, но работая в том же русле, используя те же идеи. Я никогда не скрывал, что в огромном долгу перед Джеком Вэнсом, и перед Кларком Эштоном Смитом, если уж на то пошло. По-моему, Джек Вэнс перед Кларком Эштоном Смитом тоже в немалом долгу.

Дж. Дж.: Знакомы ли вы с Вэнсом?

Дж. В.: Встречался лично, кажется, дважды, но знаю его, конечно же, не настолько, чтоб состоять с ним в дружеских отношениях.

Дж. Дж.: Очевидно, активным участием в жизни мира НФ он не отличается?

Дж. В.: Насколько мне известно, нет. Во многом, по-моему, из-за серьёзных проблем со зрением. Он ведь практически слеп. Как-то раз я попросил его надписать мне книгу, и табличка с именем-фамилией у меня на груди имелась, однако он спросил, как моя фамилия пишется. Я показал ему табличку, но он переспросил, как пишется моя фамилия, и тут мне сделалось ясно: он даже такого довольно крупного шрифта уже не разбирает. Настолько глазами слаб. Надеюсь, с тех пор дело улучшилось.

Дж. Дж.: Таким образом, на формирование вашей системы взглядов в значительной степени повлияли Льюис с Честертоном.

Дж. В.: О да, вне всяких сомнений.

Дж. Дж.: Не могли бы вы назвать ещё кого-либо, не выходя за рамки теологии и христианства вообще?

Дж. В.: Загвоздка тут в том, что непонятно, где остановиться. После спохватишься: эх, надо было вспомнить и того-то, и того-то, но вовремя нужные личности не вспоминаются. Ну, для начала, Дж. Р. Р. Толкин. И Чарльз Уильямс – не настолько, как прочие, но до определённой степени также. И «Путешествие к Арктуру» Дэвида Линдсея, действительно необычный, на мой взгляд, весьма теологический роман. С большей частью его теологии я не согласен, но как художественное произведение роман просто чудесный. Чудесный пример изложения чьих-либо теологических воззрений в виде романа.

Дж. Дж.: Ну а сейчас вы читаете Джорджа Макдональда?

Дж. В.: Да, «Лилит». Прежде я не читал из него ничего, кроме «Курди и гоблина», «Страны Северного Ветра» и тому подобного; они, конечно, очень неплохи, но всё же, по сути, сказки. Читал я и другое, нисколько не хуже, но, по-моему, в теологическом смысле всё это на меня не повлияло никак. Не вызвало каких-либо сильных, особых чувств.

Дж. Дж.: Теперь я, с вашего позволения, перейду к политической философии. Ваш первый роман, «Операция “Арес”», определённо касается этой темы. Джон Касл… по-моему, инициалы «J. C.» здесь не случайны. Отражает ли этот роман ваши идеи?

Дж. В.: Думаю, во время работы над ним отражал. Сейчас – нет, вряд ли. По-моему, в те времена я куда более… как, бишь, вы о себе выразились? Словом, в молодости я держался много более доктринёрских, консервативных позиций. Вы отнесли к консерваторам себя, но то же самое можно сказать обо мне. От общего пострузвельтовского политического направления страны я отошёл, на время принял сторону консерваторов Уильяма Ф. Бакли, а затем откололся и от них. И теперь пребываю в безрадостном положении человека, не находящего вокруг никого, с кем мог бы согласиться.

В общем и целом, я за свободу. Свобода – основополагающая политическая ценность, за которую нам следует держаться изо всех сил. Так сказал Патрик Бьюкенен в речи на съезде республиканцев [в 1992 г.], и больше я этого, кажется, не слышал ни от кого. Думаю, люди настолько привыкли к свободе – к до некоторой степени свободной жизни, что совершенно не ценят её, однако сегодня свободы у них значительно меньше, чем, скажем, тридцать лет назад.

Дж. Дж.: Бьюкенен выступал против войны на Ближнем Востоке [первой войны в Персидском заливе], и я склонен был с ним согласиться. По-моему, вмешательство в конфликт двух исламских государств – поступок не слишком разумный.

Дж. В.: Война на Ближнем Востоке началась из-за нефти. С умыслом сохранить приемлемые для Соединённых Штатов цены на нефтяном рынке. Из-за нефти затеял войну и Саддам Хусейн. Рассудив, что, наложив лапу на большую часть мирового нефтяного рынка, сможет диктовать цены сам и получит кучу денег на финансирование собственной военной машины. Да, рассудил он верно: успех открывал для этого все возможности. Одна беда: подобно многим диктаторам, включая Гитлера, он решил заняться стратегией сам. Помните человека, ответившего на вопрос, умеет ли он играть на саксофоне: «Не знаю, ни разу не пробовал»? Так вот, ни разу не попробовав себя в стратегии, не имея в ней ни малейшего опыта, браться за такое дело нельзя. Чтоб стать приличным стратегом, необходимо овладеть целой наукой, а у него подобных познаний не имелось. Явно не имелось. Как и у Гитлера. Но вместо того, чтоб оставить стратегические вопросы людям компетентным, облечённые властью полезли в них сами. Такова же одна из величайших бед американского бизнеса: правом принимать решения зачастую наделены не те, кто способен к принятию верных решений.

Дж. Дж.: Исходя из написанного вами в прошлом, невольно задумываешься: не считаете ли вы, что цены на нефть неплохо бы поднять вдвое-втрое, чтоб мы поневоле начали поиски других источников энергии?

Дж. В.: Да, и, по-моему, в таком случае лет этак через пятьдесят мы вполне могли бы сказать: «Ох, братцы, как же нам повезло!» На мой взгляд, если уж говорить откровенно, личные автомобили сделались нешуточным бедствием. Помните Гей Холдеман, вчера вечером подходившую к нашему столику? Её мать совсем недавно погибла в автокатастрофе. Личный автомобиль сожрал уйму ресурсов и уйму энергии и, думается мне, поспособствовал развитию весьма уродливой культуры, по законам которой мы вынуждены строить абсолютно всё вокруг автомобильных дорог со стоянками – а ведь никакой необходимости в этом нет, просто так вышло.

Дж. Дж.: Какие же альтернативы имеются в нынешнем, нашем с вами обществе?

Дж. В.: В нынешнем обществе? Очевидно, для дальних поездок существует общественный транспорт: железные дороги, воздушные перевозки, хотя, по-моему, последних у нас уже многовато. Можно поменьше путешествовать: по-моему, сейчас мы ужасающе часто разъезжаем туда-сюда без всякой на то необходимости. А для коротких расстояний годятся велосипеды. Всё это – вполне жизнеспособные альтернативы засилью личных машин. Однажды я написал на эту тему рассказик, не помню уже, где он печатался, но… Многие этого не понимают, однако штука-то в том, что на общественный транспорт тоже целиком полагаться нельзя, поскольку, полагаясь на него целиком, оказываешься во власти профсоюзов, управляющих всеми его механизмами. Таким образом, без личного транспорта не обойтись, но, на мой взгляд, по машине весом в пять тысяч фунтов на каждого человека нам вовсе не требуется, а сегодня дела обстоят именно так.

Дж. Дж.: Читаете ли вы кого-то из авторов, пишущих о политике, или не уделяете им внимания, посвящая всё время чтению беллетристики и изучению материалов, необходимых для собственных романов?

Дж. В.: Политических статей я почти не читаю, поскольку нахожу большую их часть весьма предсказуемыми. В общем и целом, я понимаю, что собираются сказать эти люди с первых же фраз, и чаще всего решительно с ними не согласен. Так что о политике я читаю разве что от случая к случаю – куда чаще читаю новости, чем политические статьи.

Дж. Дж.: В «Замке Выдры» вы упоминали о ламаркизме, и у меня тут записано: спросить, следите ли вы за работами современных учёных, подвизающихся в данной области.

Дж. В.: Говоря откровенно, я даже не знал, что сегодня кто-либо работает в области ламаркизма. Хотя, наверное, кто-то должен, поскольку я в неправоте Ламарка не убеждён до сих пор. Ни разу в жизни ещё не видел убедительных доказательств ошибочности его теории. У нас ведь делают как? Вспоминают лысенковщину, назначают её чучелом воображаемого противника, называют ламаркизмом, задорно опровергают – а опровергается эта теория, изначально не слишком-то убедительная, легче лёгкого – и заявляют: вот почему, дескать, Ламарк неправ. Либо утверждают, будто прав Дарвин, а следовательно, Ламарк никак не может быть прав, что совершенно неверно, поскольку теории их одна другой вовсе не противоречат. Это всё равно что сказать: Ньютон неправ, поскольку прав Эйнштейн. Тогда как в действительности при помощи ньютоновой физики можно рассчитать целую уйму разных вещей. Движение бильярдных шаров, пуль, железнодорожных составов и так далее – всё это подчинено законам ньютоновой физики. Таким образом, противопоставляющие Эйнштейна Ньютону говорят такое, о чём сам Эйнштейн не заикнулся бы даже словом.

Дж. Дж.: [В письме, предварявшем это интервью,] я спрашивал о работах Руперта Шелдрейка, оказавшихся вам незнакомыми, но во второй своей книге, «Присутствии прошлого», он критикует современные атомистические взгляды на причинно-следственную зависимость. Основываясь на исследованиях и опытах, он утверждает, что, кроме генетики, существуют идеи и формы, нечто сродни платоновской доктрине идей и форм, однако заложенные в саму историю. Он представляет доказательства существования определённых способов, путей изменения, претерпеваемого растениями, животными, кристаллами и так далее под влиянием изменений в окружающей среде. Мне думалось, вы наверняка знакомы с его теориями.

Дж. В.: По-моему, теория весьма интересная, и с чем-то подобным я, вполне вероятно, склонен согласиться. Поскольку, признавая правоту Дарвина, вовсе не считаю, что его теория отвечала и отвечает ныне на все вопросы без исключения. Да, постулированные им явления действительно существуют, но мне кажется очевидным, что здесь задействованы и другие механизмы.

Дж. Дж.: В том же письме я спрашивал, знакомы ли вы с книгой Фрэнсис Йейтс «Искусство памяти», трактатом о построении дома в сознании и о влиянии этого процесса на эпоху Возрождения, а особенно на дописьменный мир.

Дж. В.: С концепцией дворца памяти, изначально восходящей к Симониду Кеосскому, греческому поэту пятого столетия до нашей эры, я знаком. О книге Йейтс слышал, но не читал её. А систему дворца памяти, конечно же, использовал в книгах из цикла «Воин». В моей библиотеке есть «Дворец памяти Маттео Риччи», и кое-что я оттуда прочёл.

Дж. Дж.: Теперь позвольте расспросить вас, что значит быть романистом-католиком с Юга. Как-то раз вы писали, что хотели бы считать себя романистом-южанином, или, возможно, романистом-католиком. Одно может изрядно отличаться от другого, но и пересекаться в чём-либо тоже. Что такое, по-вашему, романист-южанин и каким вам видится собственное творчество в рамках данного направления… хотя, возможно, спрашивать об этом не стоит?

Дж. В.: На вопрос подобного рода гораздо лучше меня ответил бы кто-то из критиков. По-моему, южане зачастую обладают обширнейшим региональным наследием, напрочь отсутствующим у северян. Возьмите хотя бы опыт взросления среди, по сути, завоёванного народа – да, северяне сие отрицают, и вполне искренне, но тем не менее это чистая правда. Что же до романиста-католика, по-моему, самое интересное насчёт сегодняшних романистов-католиков… или тут нужно сказать «должно быть самым интересным насчёт сегодняшнего католического романа»: данная христианская традиция, скорее, не сельская, а урбанистическая. Городская. На мой взгляд, христиане, подобные вам, – в большинстве своём жители сельские, тогда как подобные мне много чаще живут в больших городах.

[Вокруг нас начинает с жужжанием виться оса.]

Дж. В.: Ай! Вот как на духу: терпеть не могу этих тварей! У нас во дворе растёт яблоня-дичок, плоды с неё сыплются, раскатываются повсюду, а я их не убрал вовремя, и весь двор уже месяц как полон пчёл с осами. Меня уже сколько раз жалили, и приятного в этом, я вам скажу, весьма, весьма мало!

Дж. Дж.: Возвращаясь к романистам-католикам: кого к их кругу причисляете вы? Франсуа Мориака? Сюсаку Эндо? Или у вас на уме в основном кто-либо наподобие Уокера Перси с Фланнери О’Коннор?

Дж. В.: Пожалуй, вторые. Круг моего чтения не так уж широк, и католическими романами как жанром я специально не интересовался. Хотя, быть может, напрасно. Беда моя в том, что мне нужно двигаться в тысяче разных направлений, но зайти слишком далеко хоть в каком-нибудь обычно не удаётся.

Дж. Дж.: Стало быть, город против деревни… нельзя ли об этом подробнее?

Дж. В.: По-моему, основой католической традиции в Америке стали большей частью те, кто переехал сюда после раздела земельных угодий. Поселенцы первой волны – отчасти ирландцы, но в основном шотландцы, англичане, немцы и так далее прибыли в Америку и, будучи людьми разумными, рациональными, застолбили за собой хорошие земли, принялись растить кукурузу и тому подобное. Католический же, так сказать, штамм привнесли в американскую жизнь поляки, итальянцы и им подобные, а несколько позже – волна иммигрантов из Ирландии, спасавшихся от «картофельного голода», прибывшие уже после того, как большая часть хороших пахотных земель обрела владельцев. Не имея возможности обзавестись фермами, новоприбывшие сделались кто полисменами, кто подручными каменщиков, кто строительными подрядчиками, кто школьными учителями и так далее. Посему американская католическая традиция, насколько я могу судить, и локализована главным образом в городской среде. Отец Эндрю Грили, самый уважаемый мною священнослужитель, хотя встретиться мне с ним ни разу не довелось, прекрасно это осознаёт и нередко пишет об этом. И мне думается, он прав.

Дж. Дж.: Проявлялась ли эта убеждённость в каких-либо ваших произведениях, или вы просто полагаете, что этому следовало бы уделить внимание кому-нибудь из «традиционных» католических романистов?

Дж. В.: Я думаю, «традиционному» католическому романисту не удастся полностью избежать этого даже при всех стараниях. Если ты христианин, то поневоле писать будешь как христианин. Как ни маскируйся, некоторые, самые прозорливые, маскировку раскусят и скажут: «Ага, да за всем этим кроются христианские воззрения!» Ну а если ты католик, по-моему, выйдет в точности то же самое. Прочтут люди и скажут: «За всем этим кроются католические воззрения». Мне только сегодня кто-то описывал роман Брайана Ламли, а я и спрашиваю: «Он католик?» Романа этого я не читал (из Брайана Ламли я вообще читал очень мало, о чём весьма сожалею, а после встречи с ним на этом конвенте непременно прочту, что удастся найти). Но по общему описанию, как оно мне было изложено, очень похоже, что пишет Ламли с позиций английского католичества.

Конечно, до первой поездки в Англию я думал, что католиков там нет, а если есть, то наверняка повторяют творящееся сегодня в Северной Ирландии, но это же просто жуть какая-то немыслимая: бомбы подкладывают в машины, ребятишек малых убивают с обеих сторон, и всё во имя Иисуса Христа! Менее антихристианских вещей, чем эти убийства соседями соседей, через которые проходит Северная Ирландия, невозможно себе представить! Однако, приехав в Англию, я обнаружил там множество католических церквей, и никто не малевал на них ругательств и камнями в идущих к мессе не швырял – ничего подобного. Мы с Розмари ходили к мессе, когда захотим. Таким образом, отчего бы Ламли не быть католиком? Честертон им явно был, и Толкин тоже. Тот и другой английскими католиками были.