Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Еще я наделил дестрие длинными клыками вроде собачьих, и здесь, признаться, ступил на куда более зыбкую почву. Клыки здесь, в основном, для того, чтоб подчеркнуть: дестрие – не лошади. Если угодно, считайте их малосущественным побочным эффектом привнесения в организм генетического материала хищников. Впрочем, тут вовсе не лишне будет заметить, что выдающимися клыками обладают и некоторые из быстроногих травоядных – например, кабарга (Moschus moschiferus), называемая также мускусным либо клыкастым оленем.

Кроме этого я специально указал на, по крайней мере, частичную травоядность дестрие, изобразив их пасущимися. Конечно же, травоядность многое говорит об их пищеварительной системе. Любители объяснять окружающим, отчего великан не сможет стоять и ходить, почти в той же степени любят ограничивать возможности животных, питающихся низкокалорийными кормами наподобие травы. (Некоторые доходят даже до утверждений, будто крупные птицы должны питаться исключительно высококалорийной пищей – мясом, рыбой, орехами либо зерном, иначе не смогут летать. По-моему, эти люди в жизни не видывали гусей – ну, разве что когда бреются.) Да, нечто рациональное в их словах есть, но не так много, как они полагают.

Вне всяких сомнений, питаться травой для лошади вполне естественно, однако скаковых лошадей кормят в основном не травой, а овсом, кукурузой и тому подобным. Любой лошадник вам подтвердит: лошадь, содержащаяся на выпасе, на подножном корму, никогда не сравнится в скорости бега с лошадью, вскармливаемой в конюшне. Пока кавалерия не сошла со сцены, в армейских обозах среди прочих припасов обыкновенно возили огромные количества фуражного зерна для лошадей. Вдобавок, согласно историческим хроникам, коню не только возможно, но и довольно легко скормить с зерном или сеном некоторое количество мяса либо вяленой рыбы. (Таким образом, кони царя Диомеда, вскормленные человеческим мясом, вполне могут оказаться не просто легендой.)

С другой стороны, олени, живущие на еще менее калорийном корме, главным образом состоящем из молодых побегов, листвы и коры (лошадь ничего подобного есть не станет, да и не сможет), способны развивать высокую скорость и преодолевать изрядные расстояния. К примеру, плотоядный волк не сравнится в быстроте бега с оленем, если тот сыт и здоров, и, хотя волкам порой удается загнать и задрать оленя, неудачи постигают их куда чаще.

На самом деле подобные достижения куда сильнее зависят от количества сил, которые животное способно накапливать во время отдыха, а после, в критический момент, пускать в ход, чем от калорийности корма. На длинной дистанции бегущий верблюд со временем одолеет лошадь, хотя на его диете отощает даже осел. (Вообще, к вопросу о том, на что способно, а на что неспособно данное животное в неких гипотетических обстоятельствах, следует подходить куда осмотрительнее, чем это делается зачастую. Во многих книгах, например, утверждалось, будто самым или почти самым крупным созданием, способным к полету в условиях нашей планеты, является кондор. Затем палеонтологами были найдены кости одного из птерозавров под названием «птеранодон». Размах крыльев кондора – в среднем, около девяти футов. Размах крыльев птеранодона достигал двадцати пяти.)

Однако вернемся же к нашей кавалерии (не повторяюсь ли я?). Представим себе изображенных мной в «Цитадели Автарха» кавалеристов на генетически модифицированных скакунах, способных мчаться в атаку со скоростью сто миль в час. Допустим, и всадник, и его скакун защищены кевларовой броней. Допустим также, что кавалерии приказано нанести удар по пехотному подразделению равной численности, вооруженному автоматическим стрелковым оружием, позволяющим выпускать по пятьсот зарядов в минуту и прицельно бьющим на двести ярдов.

При скорости сто миль в час кавалерия преодолеет двести ярдов за четыре секунды. За это время каждый из пехотинцев выпустит по тридцать три пули, однако, чтоб остановить атакующего кавалериста, хотя бы одна из этих пуль должна попасть в не защищенное броней место. Учитывая невеликую точность стрельбы, обычно свойственную автоматическому оружию, а также то, что речь идет об одной длинной очереди, выпущенной по цели, отнюдь не стоящей на месте, а мчащейся навстречу, подавляющее большинство кавалеристов с высокой вероятностью прорвет оборону и за ее линией получит возможность невозбранно резать коммуникации, совершать налеты на штабы и склады и вообще доставить врагу кучу неприятностей.

Допустим, однако ж, что командиру пехоты приказано вооружить бойцов крупнокалиберными винтовками с бронебойным боеприпасом (предположительно пробивающим и кевларовую броню). Теперь перед нами практически эпизод Первой мировой войны, только кавалерия преодолеет пятьсот ярдов прицельной стрельбы из винтовок не за двадцать пять секунд, а за девять. За это время каждый из пехотинцев успеет выпустить по кавалеристам всего одну (точности ради, одну целую с дробными долями) пулю – иными словами, окажется в положении мушкетера из восемнадцатого столетия. Да, его оружие бьет точнее, но и цель в момент выстрела отстоит от него гораздо дальше, не говоря уж о том, что движется втрое быстрее. (Впрочем, командующий пехотой в любом случае не согласился бы вооружить солдат мощными, дальнобойными, но медленно стреляющими винтовками – ведь тогда его часть оказалась бы в крайне невыгодном положении при столкновении с пехотой противника.)

Ясное дело, возврат к условиям Первой мировой отнюдь не истощает возможности обороняющихся пехотинцев. Самым привлекательным выходом мне видится применение крупнокалиберного автоматического оружия (другими словами, крупнокалиберных пулеметов), стреляющего бронебойными боеприпасами. С полдюжины таких пулеметов, выставленных против атакующей кавалерии, выкосят всадников не хуже русских пушек под Балаклавой, истребивших Легкую Бригаду почти без остатка. Однако в ситуации нестабильной количество пулеметов наверняка окажется ограниченным: они ведь и тяжелы, и недешевы, да еще жгут дорогостоящие боеприпасы крупных калибров в неимоверных количествах. Давайте, взяв за образец американский «М2» калибра 12,7 мм, допустим, что на каждый из таких пулеметов приходится по три сотни атакующих кавалеристов.

Станковый «Браунинг М2» выпускает по четыреста пятьдесят зарядов в минуту. Если мы вновь допустим, что пулеметчики заметят кавалерийскую атаку за пятьсот ярдов, пулеметчик, прежде чем будет стоптан всадниками, успеет выпустить шестьдесят семь пуль. Если точность стрельбы достигнет пятидесяти процентов (что крайне маловероятно), кавалеристы потеряют убитыми, раненными или спешенными около десяти процентов от общего числа. Разумеется, решив к моменту начала атаки расслабиться, устроить перекур, пулеметчик вполне может открыть огонь секундами этак тремя позже, а в таком случае успеет выпустить только сорок пять пуль.

Вариантов развития событий не счесть. Возможно, скорострельность пулеметов окажется выше. Возможно, кавалеристы перед атакой поставят дымовую завесу, значительно сократив расстояние, с которого противник заметит их. Пехоте почти наверняка вскоре придет на помощь собственная кавалерия… и так далее, и так далее, и так далее.

Для «Книги Нового Солнца» я выбрал вариант с применением пиротехнического оружия. Непрерывная струя пламени обеспечивает самую высокую скорострельность (насколько уж это слово тут применимо), какой только можно достичь. В то же время огонь значительно снизит эффективность легкой брони. Естественно, выдумав оружие, стреляющее огнем, я снабдил им не только пехоту, но и кавалеристов. До сих пор я почти не затрагивал темы огня на подавление со стороны атакующей кавалерии из-за трудностей с оценкой его эффективности, но теперь эффект вполне можно оценить как значительный, и, несомненно, кавалеристы не преминут открыть стрельбу на скаку. (В недавней истории к огню на подавление практически не прибегали, поскольку стрелять над самым ухом лошади довольно трудно по целому ряду причин. Для этого требовалось нечто наподобие многозарядной стреляющей пики с дулом, вынесенным вперед хотя бы на три-четыре фута от лошадиного носа, а к тому времени, как многозарядное оружие вошло в обиход, эпоха кавалерийских ударов, можно сказать, подошла к концу.) Поскольку времени на стрельбу у кавалерии не больше, чем у обороняющихся пехотинцев, а монополии на кевларовую броню не имеется, я вооружил пиротехническими, огнеметными пиками всех.

Ну, а если кавалерийские атаки, как я полагаю, ждет возрождение, то разведка силами кавалерии возобновится с еще большей вероятностью. Рассмотрим возможных соперников кавалерийских разъездов. Пешие разведгруппы от нас, полагаю, не денутся никуда, однако их радиус охвата весьма и весьма невелик. Во Вьетнаме армия США массово использовала для разведки вертолеты, но вертолеты практически беззащитны перед ракетами «земля – воздух», что наглядно демонстрирует опыт Советов в Афганистане. Дроны-беспилотники, оснащенные телекамерами, в этом отношении покажут себя гораздо лучше, однако прямую трансляцию с беспилотника несложно заглушить, а если он ведет съемки на пленку, для просмотра по приземлении – сбей его, и оставишь противника без информации. В Северно-Африканской кампании Второй мировой (да и на прочих фронтах тоже) прекрасно зарекомендовали себя разведывательные группы на джипах и грузовиках. По-моему, применить их во время новой войны на схожей местности с тем же успехом ничто не мешает и ныне, хотя быстроходные разведывательно-дозорные машины с легкой противопульной броней лучше по всем показателям, не считая цены.

Однако если генетики сумеют вывести «дестрие», передвигающихся быстрее машин-внедорожников (а я думаю, долго ждать этого не придется), защищенный кевларовой броней всадник на дестрие в кевларовой броне покажет себя еще лучше – ведь он, кроме того, что быстрее, не настолько заметен, не настолько подвержен техническим неполадкам, не настолько зависит от топлива и так далее. Вдобавок всадники на дестрие гораздо маневреннее современной мотопехоты, причем их куда труднее накрыть огнем.

Таким образом, мы возвращаемся к полноценной кавалерийской войне – с драгунами, конной разведкой и лихими, стремительными атаками. Фантастика? Ни в коей мере: это ведь попросту возрождение рода войск, пребывавшего не у дел неполную сотню лет. Вот погодите, развернется генная инженерия вовсю, и кто-нибудь еще усомнится, стоит ли отделять друг от друга всадника и скакуна. Боевые кентавры! (Поневоле задумаешься: что, если греки…)

Мой сын, Рой, навел меня на мысль, что в книге не хватает смешного. В отчаянии я рискнул попросить каждого из персонажей «Книги Нового Солнца» рассказать хоть одну забавную историю, и несколько, соблаговолив откликнуться на просьбу, действительно кое-что рассказали. Возможно, нам их истории смешными и не покажутся, однако узнать нечто новое о жизни на Урд из них можно вполне.

Севериан

Искусным рассказчиком я не слыл никогда, но, помнится, в Траксе, возглавляя Винкулу, одну забавную байку слышал. Были в городе два лавочника. Звали их Маден и Мадерн, и оба друг друга терпеть не могли. Лавки они держали на одной и той же улице, всего-то в паре шагов одна от другой, и враждовали многие годы: то цены сбивали, то распускали лживые слухи о товарах соперника – короче говоря, старались напакостить друг другу, чем только могли.

Со временем оба разбогатели и полезли в политику, присоединившись к враждующим партиям. Ну, а политика на севере – занятие, как известно, суровое, и в один прекрасный день оказались незадачливые лавочники в Винкуле, на цепи, причем бок о бок.

– Тебя как сюда занесло? – спросил Маден.

– Да вот, архонта сковырнуть пытался, – отвечал Мадерн. – А тебя за что взяли?

– За то же самое, – сознался Маден.

Вскоре зашел у них разговор о торговых делах и приключениях, кого и каким образом пробовали надуть приказчики и поставщики, и так далее, и так далее. В Винкуле, по большей части, сидят дикие эклектики с гор, и Маден с Мадерном крепко между собой подружились.

Но вот захворал Маден: начался у него сильный жар. Помочь ему друг, Мадерн, почти ничем не мог, однако все, что мог, сделал – и пищей с ним делился, и горячку его унимал, и даже воды из собственного пайка для него не жалел… но все зря. Что ж, смерть унимает жар не хуже выздоровления. Пришел Мадену срок умереть, и горячка его отпустила. Обнял его Мадерн, прижал к груди, а Маден взглянул в глаза Мадерну и говорит:

– Друг мой, скоро я буду свободен, а ты так и останешься здесь, на цепи.

Мадерн скорбно кивнул, и все заключенные по соседству с ними умолкли.

– Бывает, понимаешь ли, время, когда даже хороший купец должен говорить, не кривя душой…

– Да знаю, знаю, – перебил его Мадерн. – Ты собираешься сознаться в какой-то каверзе, устроенной мне в былые дни. Тот пожар… я ведь дознался, что это твоих рук дело. Брось, друг, чего уж там. Я сам во многом перед тобой виноват, а тебе нынче все обиды прощаю!

Однако Маден из последних сил покачал головой.

– Нет, Мадерн… я просто хотел сказать… насколько же радостней мне жилось, когда ты меня ненавидел!

Дротт

Как-то раз не прислали нам в положенный срок денег, отпускаемых из казны на содержание гильдии. Пришли мастера в отчаяние: как же теперь быть, чем платить подмастерьям, на что закупать провиант для клиентов? Обсудили они нежданное горе промеж собой, но никто ничего хоть сколь-нибудь дельного не придумал. Тогда позвали мастера к себе старших из подмастерьев, однако и тем ничего путного в головы не пришло. Тогда призвали они на помощь подмастерьев младших, а когда оплошали и эти, велели привести на совет капитана учеников.

– Не бойтесь, почтенные мастера! – сказал капитан. – Дайте мне на неделю половину наших мальчишек, и будут у вас деньги, сколько потребуется.

Разумеется, половину учеников мастера ему на неделю отдали, но, опасаясь, не задумал ли он такого, чего они никак не смогут одобрить, от расспросов предпочли воздержаться.

И вот ровно через неделю возвращается капитан, а за ним двое мальчишек тащат тележку, доверху полную серебряных азими, да еще с горкой!

– Где взял? – спрашивают его мастера (а то мало ли, вдруг, чего доброго, казначейство ограбил).

– Дело проще простого. Вы ведь знаете, как все в Цитадели боятся однажды оказаться у нас? – отвечает капитан учеников и достает из кармана небольшую карточку с парой чернильных строк.

– Разумеется, – говорят мастера.

– Однако шансы на то, что кого-либо из них вправду отправят к нам, крайне невелики, верно?

– Еще бы, – соглашаются мастера.

– Вот я и разослал мальчишек по Цитадели этими карточками торговать. По азими за штуку. А на карточке сказано: будучи-де заточен в Башню Матачинов, предъявитель сего подлежит немедленному освобождению.

– Постой-постой, – говорят мастера. – Допустим, кого-то из купивших у тебя эту карточку действительно отправят к нам. Мы ведь не сможем освободить его вопреки приговору суда!

А капитан учеников им в ответ:

– И не надо! Вернем ему азими – и вся недолга!

Рох

Пришел в бордель человек с увесистым кошельком. Владелец показывает ему прекрасную, свеженькую блондинку, изящную, будто ориби:

– Пятьдесят орихальков!

– Нет. Покажи-ка чего подешевле.

Выходит к ним на свист владельца пышная, чувственная брюнетка.

– Тридцать орихальков.

– Нет. Еще дешевле давай.

Свистнул тогда владелец заведения дважды. Выходит к ним на свист обворожительная рыжая красотуля.

– А это, так сказать, блюдо дня! Обычно цена ей семьдесят орихальков, но для тебя, только нынче, всего-навсего двадцать.

– Еще дешевле!

– Так нет у нас больше никого. Послушай, добрый человек, спросить хочу кой о чем. Ты сколько же прогулять сегодня рассчитывал?

– Сотню орихальков.

– Сотню орихальков?! Да ведь все три, что я тебе показал, стоят дешевле! За сотню ты бы мог взять всех троих разом!

– Да, но это же только первое заведение по пути!

Эата

А я тебе загадаю загадку. Может, тебя она и не рассмешит, но это только потому, что ты здесь, у нас, в ученичестве не прожил ни дня. Мы все считаем ее очень смешной, и ты, сдается мне, поразмыслив малость, с этим согласишься. Ответ дальше, в самом конце эссе.

Однажды четверо учеников драили пол. Вдруг один отшвырнул швабру, разорвал на груди рубаху и говорит:

– Нет надо мной никого, кроме Предвечного! Убегу я отсюда, уйду в пустыню и там останусь с ним навсегда.

Сказал он так и выбежал за порог.

Трое других заговорили о нем меж собой: не догнать ли его, не задержать ли, и так далее, и вдруг открывается в стене дверь, о которой никто из них прежде даже не подозревал, а из-за двери выходит к ним человек в синем мундире с блестящими металлическими галунами.

– Мне, – говорит, – нужна помощь, кадеты! Вот ты! Идем со мной, поможешь поднять эту птичку в небо!

С этими словами указал он на одного из оставшихся учеников, а когда ученик не послушался, шагнул к нему, сгреб за ворот и с собою за дверь утащил.

Двое оставшихся в удивлении вытаращились друг на друга, однако ж опомниться так и не успели: откуда ни возьмись влетела в иллюминатор прекрасная девица из экзультанток на крылатом дестрие, цап одного из учеников за шкирку – и с ним вместе была такова. Подбежал последний из учеников к иллюминатору, уставился вслед им обоим, и тут входит в класс мастер Гюрло.

– Куда, – спрашивает, – еще трое делись?

Вот в том-то и загадка. Что сказал мастеру последний из учеников? Подумай, поразмысли. Ответ, как я уже говорил, в самом конце.

Мастер Гюрло

Шли как-то лесом монашка, вильдграф и мастер-казнедей, и вдруг навстречу им выходит из-за деревьев арктотер. Пустились все трое бежать, однако зверь без труда догнал их, прижал вильдграфа с мастером-казнедеем к земле лапами, а монашку принялся клыками терзать.

Взмолилась монашка о пощаде, да так, что и статуя прослезилась бы от ее мольб, но арктотер безжалостно, жутко ее изуродовал.

Покончив с монашкой, взялся зверь за вильдграфа. Тот, объявив, что назначен на должность землевладельцем, велел арктотеру прекратить бесчинство, однако зверь искусал, изодрал его еще сильней, чем монашку.

Настал черед мастера-казнедея, но тот что-то шепнул зверю на ухо. Призадумался арктотер, поджал хвост – и шмыг в кусты, а мастер-казнедей поднялся и начал бинтовать раны спутников.

– Как же так? – воскликнул вильдграф. – Ведь этот зверь не испугался благородного имени армигера, а мольб этой доброй женщины, обращенных к Предвечному, даже слушать не стал! Что ты сказал ему?

– Объяснил, что в деле, за которое взялся, он не разбирается абсолютно, – пожав плечами, ответил мастер.

Мастер Палемон

Согласно преданиям нашей гильдии имелся среди мастеров ее мастер по имени Веренфрид, наделенный от природы исключительным хладнокровием, изменившим ему только раз, и то уже в весьма преклонные годы. Случилось так, что страсти лет юных он сохранил при себе до самого конца долгой жизни, а посему, при изрядных, как и у всякого мастера, доходах, благодаря проигрышам за игорным столом и подаркам для женщин, постоянно был стеснен в средствах.

И так уж вышло, что некий подмастерье снискал благосклонность девицы нестрогого поведения, пришедшейся мастеру Веренфриду весьма по душе. Обратившись к девице, завел он речь обо всех достоинствах должности гильдейского мастера и о грядущем пополнении собственного кошелька, каковое не заставит себя долго ждать, стоит ему только расквитаться с долгами, и так далее. Однако девица его отвергла: ведь подмастерье был молод, хорош собой, вполне ей верен (чего от мастера Веренфрида, как ей было известно, ожидать не стоило), высокоумными разговорами ее разума не отягощал, и тому подобное. Мастер Веренфрид, однако ж, настаивал на своем, и, наконец, девица, поддавшись на уговоры, посулила развлечь мастера, буде тот позаботится, чтоб любовник ее, подмастерье, оказался занят в течение целой ночи.

Случилось так, что именно в то время на попечении гильдии скопилось великое множество клиентов, приговоренных судом к самым разнообразным пыткам немалой сложности и весьма деликатного свойства. Воспользовавшись сим обстоятельством, мастер Веренфрид призвал к себе подмастерье, объяснил, что отметил его сноровку и прилежание, и так далее, и тому подобное, а напоследок, в качестве великой милости, назначил его самостоятельно распоряжаться исполнением одной из помянутых пыток – процедуры, обещавшей продлиться, самое малое, дюжину страж. Юный подмастерье от счастья едва не сошел с ума, а мастер Веренфрид, приглядев за доставкой к нему клиента, с легким сердцем отправился к предмету своих вожделений.

Наутро следующего дня он явился в пыточную, дабы оценить труд подмастерья, но, поскольку все еще пылал страстью, нашел в оном труде ряд огрехов – придрался к тому, к сему, и, наконец, поручил юноше нынче же вечером взяться за второго клиента, а на следующий день повторил ту же выдумку вновь.

К началу работы над третьим клиентом юный подмастерье порядком устал. Усталый, сбитый с толку да вдобавок изрядно напуганный многочисленными придирками, работу он запорол безнадежно. Пришедший в ярость, мастер Веренфрид поручил ему четвертого клиента, однако четвертому в руках юноши пришлось не слаще, чем третьему, а за четвертым столь же горькая участь постигла и пятого клиента, а за пятым – шестого.

Явившись оценить работу с седьмым клиентом, мастер Веренфрид обнаружил, что выполнена она – сквернее некуда: клиент потерял сознание едва ли не до начала процедуры, затем оказался на грани гибели, и так далее, и тому подобное. Юный подмастерье вжался спиною в угол, а мастер Веренфрид закусил сустав пальца, пожевал ус – одним словом, сделал все, что мог, лишь бы сохранить свое знаменитое хладнокровие, но сдержаться, увы, не смог. Навис он над трепещущим юношей и прогремел, словно гром:

– Ты что это задумал, щенок шелудивый?! Погубить решил старика?!

Текла

Одна шатлена из Обители Абсолюта завела разом целую кучу любовных интрижек. И вот как-то ночью явилась к ней в спешке горничная: один-де из любовников, миловидный, юный офицер преторианцев, ждет за порогом. Случилось так, что в постели шатлены как раз нежился ее старший конюший, и шатлена велела ему, немедля покинув ложе, спрятаться под кроватью.

Однако не успел юный офицер хотя бы обнять ее, как в спальню снова, едва переводя дух, вбежала горничная: за порогом-де ждет хилиарх, командир офицера! Делать нечего, отправился офицер под кровать вслед за конюшим.

Но не успел хилиарх хотя бы раздеться, как в спальню вновь ворвалась горничная: за порогом-де, пыхтя от нетерпения, ждет встречи с хозяйкой верховный судья. Делать нечего, пришлось и хилиарху лезть под кровать.

Но не успели шатлена с верховным судьей хотя бы поцеловаться, как в спальню вновь со всех ног влетела горничная: за порогом-де ждет встречи с хозяйкой сам Автарх! Делать нечего, отправился под кровать и верховный судья, чувствительно стукнувшись лбом о лоб конюшего.

Что ж, Автарх наш – не мужчина в обычном понимании этого слова, однако нехватку мужской доблести восполнил страстью, в то время как шатлена всем сердцем стремилась ему угодить, а сноровкой в любовных играх, сам понимаешь, обладала изрядной. Добрых полночи резвились они, дразня, лаская, целуя и снова дразня друг дружку, пока Автарх не испробовал на вкус всех до одной частей ее тела, а шатлена не изведала на вкус каждой части Автархова тела, по меньшей мере, дважды.

Наконец, донельзя утомившиеся, взмокшие от пота, улеглись оба рядышком, рука об руку, не в силах хотя бы послать горничную за свежими простынями. Но вот отдышался Автарх, пришел немного в себя и говорит:

– Послушай, любезнейшая из шатлен. Знаю, любовников у тебя множество…

– Нет, нет, о Светоч Нашей Сферы! Ни единого, кроме тебя!

– А я говорю, множество, – непреклонно оборвал ее Автарх. – Или ты полагаешь, будто за тобой не следят день и ночь? Я желаю знать лишь одно: позволяешь ли ты мне все те вольности, какие позволяешь им?

– Да, о Светоч Нашей Сферы! Все до единой и даже более!

На это Автарх лишь вздохнул и надолго умолк. Умолкла и несчастная шатлена, чувствуя, сколь непрочно держится ее голова на плечах.

– Все до единой, шатлена?

– Да, о да, драгоценнейший мой, Дыхание Моей Жизни, Дыхание Жизни Всех Подданных! Все до единой, и даже более – даже те, каких и не помышляла позволять кому-либо из остальных!

Автарх вновь тяжко вздохнул.

– Тогда почему же ты ни разу не отсылала меня под кровать?

Доктор Талос

Были некогда муж с женой, и вечно они между собою ссорились. И вот как-то раз начался у них спор о сотворении новой жизни: муж говорит, будто вся честь тут принадлежит ему, но жена твердо стоит на том, что весь труд приходится брать на себя ей. Спорили они так день, неделю, месяц, другой – едва обо всех прочих предметах для ссор не забыли, и, наконец, придумали, как им сей спор разрешить. Уговорились они два года кряду спать по отдельности: за первый год пусть жена постарается породить на свет дитя одна, без чужой помощи, если сумеет, а за второй год пускай то же попробует проделать муж.

Весь первый год жена обнимала деревья, посещала святые места, изрядно потратилась на мзду жрецам, но ничего у нее не вышло.

Настал второй год. Принялся муж, выдаивая из чресл своих семя, мешать его в плотно закупоренных бутылках да фляжках с мясным бульоном, хлебом, солью, кровью и прочими веществами, какие ни придут в голову. Увы, из этого тоже ничего не вышло, и по истечении года предстал он перед женою, пристыженный.

Каково же было его изумление, когда жена, взвизгнув от радости, пала перед ним ниц и поцеловала его стопы!

– Что с тобой? – удивился он. – Ты же сама видишь, жена моя: я преуспел нисколько не более твоего.

– Нет, нет! – воскликнула в ответ жена. – Нет, о хозяин моего дома и сердца, победа за тобой: я ведь в тягости!

Иона

Однажды три морехода отправились в увольнение, и только ступили на поверхность новой планеты, подошла к ним девица, проводившая опрос прибывающих. Подошла, остановила их, планшет для письма приготовила и спросила, чего каждому из них хотелось бы больше всего.

Первый – бравый, самодовольный здоровяк с рыжиной в бороде – отвечает:

– Да вот, не думал я, знаешь ли, о таком повороте, как сказал один пес, когда хозяин спросил, отчего б не отсечь ему хвост. Но раз уж зашел у нас такой разговор, пожалуй, хочу я власти. Да, точно, власти! Вот стать бы мне капитаном, а потом адмиралом: ведь адмирал – он-то особа важная, уважаемая, у него власти хоть отбавляй!

Второй – с виду мягкий, вкрадчивый, скользкий, как угорь – говорит:

– Дражайшая моя госпожа, я тоже ни о чем подобном прежде не думал, как сказал один дипломат перед самым началом войны… по крайней мере, еще чего-либо о нем после никто не вспомнил. Но раз уж зашел у нас такой разговор, мне бы хотелось блеска да элегантности. Желаю я, понимаешь ли – так себе, будь добра, на планшетке и запиши – вращаться в самом блестящем, в самом изысканном обществе.

Третий же – симпатичный юный парнишка – ответил так:

– Я, как и мои друзья, над такими вопросами тоже раньше не думал, однако, пока они говорили с тобой, поразмыслил и понял: наверное, мне больше всего хочется любить и быть любимым.

Расхохоталась над ними девушка и говорит:

– Да ведь вы же, все трое, роботы!

(Тут нужно заметить, что слово «робот» происходит от чешского «robotnik», означающего человека, занятого тяжелым трудом, а жители той планеты переняли от чехов многое.)

– Тут ты, почтенная, – говорит первый из моряков, – попала в самую точку, как сказал один шкипер портовой потаскухе, спросившей, не своею ли деревянной ногой он орудует. Но как ты об этом узнала? Допустим, насчет меня и вот этого вахлака – дело ясное, так как власти да блеска хочется всякому роботу. Но дьявол меня побери, как говорит один ирландец, когда ему недосуг выговорить «жена», если я понимаю, каким манером тебе удалось раскусить нашего молодого товарища!

– Все просто, – отвечала девица, оказавшаяся изрядно находчивой. – Я сама начала жизнь со стремления к власти и блеску, но в итоге пришла к тому же, к чему и он.

Тут они с молодым моряком отправились выпить, а если хоть один из двоих вернулся на борт своего корабля, я об этом не слышал.

Абдиес, архонт Тракса

Одного юношу из наших мест угораздило влюбиться в одну из отцовских рабынь. Но вместо того, чтоб попросить отца отдать девчонку ему, он завел с нею связь за его спиной. Затем старик умер, а вместо внятного, честь по чести оформленного завещания оставил только записку с указанием разделить его имущество между двумя сыновьями по справедливости.

Случилось так, что старший брат терпеть не мог младшего и отказался уступить ему девушку. Тогда отправился младший к лучшему в нашей округе легисту – а кто это, я по велению скромности умолчу, – и пообещал ему половину унаследованного, если только легист сумеет оставить рабыню за ним.

– Дело, дражайший мой юный клиент, яйца выеденного не стоит, – заверил его легист. – Жди здесь и во всем положись на меня.

С этим я… то есть, прошу прощения, легист отправился повидать старшего брата.

– Послушай-ка, достопочтенный, – сказал он, – твой младший брат всерьез настроен затеять с тобою тяжбу из-за наследства, а я всерьез настроен пособлять ему в том, пока у вас остается хоть один аэс за душой и хоть один кукурузный початок в амбарах. Тяжба обещает быть долгой, нелегкой, а главное, дорогостоящей. Но прежде чем мы отправимся в суд, я хотел бы предложить тебе выход, позволяющий воспользоваться наследством к собственному удовольствию уже сейчас.

– Говори же, – молвил старший из братьев.

– Раздели имущество сам – на свое усмотрение, по чести и совести, а после я выберу для клиента ту половину, какую сочту лучшей.

– Да будет так, – молвил старший из братьев.

Созвал он к себе всех рабов и первым делом отправил в одну сторону полюбившуюся младшему девушку, а в другую – самого крепкого, сильного из мужчин. Затем, выбрав раба самого старого и слабого, старший брат присовокупил его к девушке, а к силачу отправил еще одного из крепких и сильных мужчин, и так далее, и так далее, пока не разделил надвое всех рабов. Затем он велел рабам разделить весь скот в хозяйстве, присовокупив скотину похуже к девушке и самым старым, недужным из рабов. Затем он сам лично разделил землю, присовокупив к крепким и сильным рабам особняк и лучшие из полей.

Я, сделав выбор, отправил полдюжины рабов в Тракс, за юным хозяином, весьма, сам понимаешь, возмутившимся:

– Где же моя драгоценная возлюбленная?! – и так далее, и тому подобное.