Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

В 1993-м и 1997-м я имел честь гостить в доме Джина и Розмари Вулфов. Во время второго визита Джин согласился дать мне интервью. Далее следует расшифровка записи нашей беседы, состоявшейся в подвале его дома, бунгало из красного кирпича, стоящего, наподобие этакого современного пряничного домика, под сенью раскидистых деревьев на тихой пригородной улочке в Баррингтоне, штат Иллинойс. Устроились мы один напротив другого, под потолком, оклеенным плакатами с рекламой всевозможных научно-фантастических и фэнтезийных произведений. В воздухе витал ни с чем не сравнимый аромат книг. В такой обстановке мы и воспользовались случаем поразмышлять обо всём, написанным Вулфом на сегодняшний день.

П. Р.: Ваша карьера профессионального писателя продолжается уже более тридцати лет. Что вы считаете её вершинами? Какими романами, повестями, рассказами особенно довольны, удовлетворены как художник?

Дж. В.: Если уж начистоту, трудно, очень трудно сказать. Самая очевидная из «вершин», причём весьма высокая, приходится на минувшее третье ноября [1996 г.], поскольку в этот день Всемирный конвент фэнтези удостоил меня премии «За заслуги перед жанром». Вершина, конечно, немалая, но и низменного в этом хватает – помните ведь, там велят лечь и начинают лопатами швырять землю в лицо. Я ни ложиться, ни позволять швыряться в меня землёй не собирался, и вышло как всегда: чем настойчивее мне велят заткнуться, тем упорнее я говорю. Впрочем, они, уверен, не желали мне ничего дурного, а значит, вершина налицо. Ещё одной вершиной исполинской высоты мне кажется публикация моей первой книги, «Операции “Арес”», пусть даже она значительно уступает большей части моих произведений. Настолько, что я, говоря откровенно, стараюсь уберечь её от переизданий.

П. Р.: Но ведь её опубликовали только через несколько лет после написания, не так ли?

Дж. В.: Года через три, а может, через четыре после написания… где-то так.

П. Р.: И всего за два года до «Пятой головы Цербера». Мне кажется, по вашим канонам она выглядит куда хуже, чем есть, поскольку должна была выйти в свет много раньше. От написания «Операции “Арес”» до «Пятой головы Цербера» ваш стиль и методы улучшались с изрядной быстротой, и, следовательно, публикация пришлась уже на то время, когда вы писали гораздо лучшие произведения.

Дж. В.: Да, и это, и ещё её здорово покромсали, причём топором. Из «Berkley Books» не предупредили, что необходимый «потолок» объёма – шестьдесят тысяч слов, и я написал им роман на сто три тысячи. Потом они держали его у себя, держали, держали, но не издавали, и, наконец, говорят: «Что ж, придётся сокращать». И я принялся сокращать начало, причём старался как только мог. Тщательно, скрупулёзно, переписывая фразу за фразой, избавляясь от излишних длиннот, но тут Дон Бенсон из «Berkley» сказал: «Нам роман нужен срочно, так что оставшиеся две трети или три четверти я сокращу сам». И сократил, вычёркивая целые абзацы, отчего текст стал крайне беспорядочным, но в то же время оставшиеся абзацы оказались довольно-таки водянистыми, написанными чересчур размашисто, чересчур многословно. Роман отчаянно нуждался в «выбирании слабины», но мне в то время не хватало опыта, чтоб выбрать слабину как следует, оттого сокращение и затянулось.

П. Р.: Однако же вы всё равно считаете его публикацию одной из вершин карьеры.

Дж. В.: О да. Знаете, я ведь молился о том, чтоб дожить до его публикации, и обещал Господу, буде он откликнется на мои молитвы, более не просить ни о чём подобном – и не прошу, хотя очень хотел бы увидеть изданными книги, над которыми работаю сейчас, если никто не против. Хотел бы дожить и до их публикации.

П. Р.: После издания «Пятой головы Цербера» вы удостоились невероятных похвал и нескольких самых престижных премий, особенно за «Книгу Нового Солнца».

Дж. В.: Что ж, верно. Известность «писателя для писателей» я приобрел задолго до того, как первый том «Книги Нового Солнца» отправился в печать, однако особой известности в кругах читателей – даже тех, кто читает произведения вроде моих – не снискал. Вот среди других писателей к тому времени стал неплохо известен, главным образом, благодаря публикации «Пятой головы Цербера», первой части «Пятой головы Цербера в трёх повестях». После этого другие писатели начали пристально следить за моей работой, что мне изрядно польстило… и, говоря откровенно, льстит до сих пор.

Ну а «Пятую голову Цербера» я написал для Милфордской конференции писателей-фантастов, и повесть оказалась слишком длинна. А Дэймон Найт, ведущий конференции, решил, что обязывать всех участников семинара читать такие объёмы не стоит, и вложил в середину рукописи записку: «Теперь вы прочли первые десять тысяч слов, и это всё, что требуется для участия в обсуждении. Если хотите, на этом чтение можете прекратить». По-моему, предложением не воспользовался никто. По-моему, все прочли повесть от начала и до конца. Мне кажется, лучшего, изящнейшего комплимента для писателя, сколько ни раздумывай, не изобретёшь.

Знаете, сам я начинаю по дюжине книг и рассказов на каждую вещь, дочитываемую до конца, поскольку читаю лишь до тех пор, пока не пойму, что на это не стоит тратить время и силы. Возможно – да-да, бывает и такое, – некоторые книги или рассказы при скверном начале с развитием действия становятся много лучше, нужно только запастись терпением, однако подобное случается крайне редко. К тому же в подобных случаях довольно скоро становится ясно, что ты идёшь в горку, что дела улучшаются, но если страниц через десять… ну, пусть через двадцать подобного чувства не возникает, мне, как правило, не хватает усидчивости, не говоря уж о желании продолжать.

Терпеть не могу читать тексты, которые постоянно хочется переделать, переписать: за этими побуждениями о содержании забываешь вмиг. Нет, я хочу читать и говорить: какой, дескать, расчудесный абзац, как он, автор, этого добился? И приглядываться, присматриваться как, и просвещаться, учиться у автора чему-нибудь новому. Вдобавок, читая такой абзац, получаешь колоссальное… ну, «колоссальное», это, пожалуй, чересчур громко сказано… изысканное, утончённое удовольствие. Текст сияет. Сверкает. Искрится. «Как это он умудрился?» – спрашиваю я… но, увы, подобное случается гораздо реже, чем мне хотелось бы.

П. Р.: Вот вы говорите, что начинаете около дюжины книг и рассказов на каждое произведение, дочитанное до конца, однако сами на сегодняшний день завершили более сотни рассказов и почти два десятка романов. Напрашивается неизбежный ужасный вопрос, тот самый вопрос, от которого я твёрдо решил воздержаться: где вы берёте идеи?

Дж. В.: Ну, об этом я могу рассказывать, покуда вам хватит терпения слушать. Пожалуй, вопрос и вправду ужасен, а ответ… да везде. Телевизор, правда, идеями не богат, зато всё остальное, что только есть под солнцем, в смысле идей – сущий рог изобилия. Множество идей я черпаю из прочитанного, а особенно из неверных истолкований читаемого: читаю, воображаю себе что-либо и думаю: «О, а вот это интересно», – возвращаюсь назад, глядь, а в тексте-то ничего подобного нет… однако то, что я себе напридумывал, остаётся по-прежнему интересным. Вообще, идеи подкидывает всё вокруг: те, с кем знакомишься, то, что видишь, и воспоминания, и даже сны. Историй, навеянных снами, я написал около полудюжины.

П. Р.: А не случалось ли вам отыскивать идею для истории в одном-единственном слове?

Дж. В.: Бывало, бывало. Случалось. Правда, странное это дело: казалось бы, слово совершенно обычное, однако его вдруг видишь совершенно по-новому. Почти как религиозное откровение, по крайней мере, насколько я сведущ в этом вопросе. Нет, ничего нового при этом не узнаёшь – скорее, гораздо глубже понимаешь нечто уже известное. Наподобие переживаемого под наркотиками. Помнится, я читал об одном человеке, принимавшем ЛСД. Как он, глядя на собственные ботинки, понял: ботинки – для ног. Мысль вроде бы совершенно обычная, однако он осознал это на куда более глубоком уровне. Оценил всю её глубину, а подобная глубина есть во всём… ну, почти во всём. Находишь какое-нибудь слово либо фразу – по-моему, разницы между тем и другим нет никакой, внезапно чувствуешь его глубину… и никакие наркотики для этого не нужны.

По-моему, разница между переживаемым под наркотиками и подобными откровениями в том, что под наркотиками, очевидно, с откровением ничего сделать нельзя, а если и можно, то лишь в крайне редких случаях. Когда же такое случается на трезвую, так сказать, голову, перемена в сознании остаётся с тобой навсегда. На что можно употребить эту непреходящую перемену? К примеру, написать о ней рассказ. Возможно, это даже лучшее из всего, что с нею можно сделать, поскольку старания изложить хоть часть пережитого озарения на бумаге так, чтобы поделиться им с читателями, тоже чего-то да стоят. Ну а разница между откровением и написанным рассказом такова же, как разница между самим рассказом и его кратким изложением. Написать краткое изложение некоей истории проще простого (именно это нам всем приходится проделывать постоянно, в ответ на расспросы о содержании новых книг), но чтобы вправду понять, о чём говорится в новой истории, её необходимо прочесть. Причём порой дважды, а то и трижды, особенно если читаешь наскоро, не слишком внимательно в первый раз.

П. Р.: Не могли бы вы вспомнить хоть пару конкретных историй, навеянных единственным словом, единственной фразой или единственным образом?

Дж. В.: Единственной фразой… То, что запомнилось мне навсегда – «Когда я был Мингом Беспощадным». Минг – это, конечно же, император Монго, злодей из «Флэша Гордона». Понятия не имею, с чего эта фраза пришла мне на ум, однако ж пришла и показалась мне весьма впечатляющей, весьма содержательной. Записал я её на каталожной карточке три на пять дюймов, которые называю карточками для идиотских идей, поскольку имею обычай записывать идиотские идеи, приходящие в голову, на таких карточках, где они обычно и находят себе могилу. Далее я играл с этой фразой около года, несколько раз пробовал превратить её в рассказ, так и начинающийся: «Когда я был Мингом Беспощадным»… но ничего путного из этого не выходило. Не выходило, хоть тресни. И только около года спустя я понял: нет, это не начало истории, а самый конец. А как только понял, что это концовка, сразу же сел за стол, бац-бац-бац – и вот он, рассказ, заканчивающийся словами: «Вот так у нас и обстояли дела, когда я был Мингом Беспощадным».

Ну а в самом начале карьеры я написал рассказ под названием «Горы как мыши», навеянный неверно истолкованной фразой из какой-то книги. Мне показалось, будто там написано «горы – что мыши», но нет, ничего подобного. На самом деле там было нечто куда более ординарное, но показавшаяся весьма содержательной фраза засела в голове накрепко. Начал я размышлять, что бы она могла значить, и решил так: пускай на этой планете горы будут чем-то наподобие подопытной зоны для испытаний, как у нас испытывают новые лекарства и прочее на подопытных мышах. Написал рассказ, отправил его Фреду Полу, в те времена редактировавшему «Galaxy», и получил обратно. Что рассказ послан Фреду Полу, я знать не знал, и знаком с Фредом Полом не был – возможно, даже не слышал о нем. Получил назад рукопись с простым уведомлением об отказе, подобно всем остальным моим произведениям в те дни, и всё тут. А рукописи я рассылал по адресам из алфавитного списка научно-фантастических изданий, и после «Galaxy» там следовал «If». Разумеется, о том, что «If» редактирует тот же Фред, я тоже не знал. Сунул рукопись в конверт, написал к ней сопроводительное письмо и отправил по почте. И получил от Фреда весьма лестный ответ, гласивший: «Рад, что вы показали мне эту вещицу снова. На мой взгляд, внесённые изменения пошли ей на пользу, и я её напечатаю, если вы согласны на гонорар в размере»… не помню точно, кажется, в размере двух центов за слово (то есть по низшей ставке). Ну я и согласился.

Однако вы ещё поминали об образах. Как-то раз мне привиделся кошмарный сон, закончившийся невероятно ужасной картиной. Этакая комната вроде чьей-то личной библиотеки, с громадными панорамными окнами, окна распахнуты, шторы вздуваются на ветру, что твои паруса… Взял я обрывки этого сна и сплёл из них историю под названием «Кевин Мэлоун». Речь там шла о молодой семейной паре, превосходно воспитанной, получившей прекрасное образование, однако довольно робкого нрава и совершенно безденежной. Муж потерял работу в посреднической компании, поскольку посредником оказался откровенно неважным, а жену состоятельные родители лишили наследства. И вот видят они рекламное объявление, приглашающее молодую, воспитанную, образованную супружескую пару поселиться в роскошном особняке. Откликаются они на объявление, а после оказывается, что особняк принадлежит человеку, то ли преследуемому, то ли одержимому духом Кевина Мэлоуна, бывшего слуги – кажется, конюха, или садовника при особняке. Убитому, или покончившему с собой в стенах этого особняка ещё в 1920-х, Мэлоуну ужасно хочется продолжить службу, жить прежней жизнью, пусть даже особняк занят молодой супружеской парой. Отталкиваясь от этого, история и продолжается далее. Сами видите, помню я её не так хорошо, как хотелось бы, но, помнится, рассказ получился чудесный. Как и, по счастью, все прочие мои истории.

П. Р.: Какие из ваших последних произведений – отдельных романов, рассказов, повестей, циклов романов показались вам самыми удовлетворительными, самыми «чудесными» после выхода в свет?

Дж. В.: Многим, очень многим он не понравился, однако меня лично больше всего порадовал роман «Двери найдутся», получившийся настолько же близким к изначальному замыслу, как и всё мной написанное. По-моему, я действительно достиг всего, чего собирался достичь, начиная писать роман. Патрик О’Лири говорит, что ему роман не понравился крайне, но выяснить почему мне так и не удалось. Такие вещи с давних пор злят меня несказанно. Расхваливает человек книгу, а стоит спросить, что ему в ней понравилось, отвечает: «О, даже не знаю. Понравилась, и всё». Или, допустим, разругают книгу на все корки, в прах разнесут, а спросишь, в чём её недостатки, говорят: «А-а, не знаю: гадость, и всё тут». И какой от всего этого прок? Поди разберись, на что они реагируют: на текст, или на то, что надеялись найти в тексте, но не нашли, или на цвет переплёта, или на картинку с суперобложки!

П. Р.: По-моему, «Двери найдутся» – довольно странный синтез идей, не находите? Тут и элементы из «Замка» Кафки, и миф об Аттисе с Кибелой, и история о маниакальной любви в параллельном мире…

Дж. В.: В основе своей это и есть история о маниакальной любви. Мне хотелось написать о человеке совершенно обычном, возможно, даже слегка не дотягивающем до среднего уровня… нет, не в нравственном отношении, поскольку в данном смысле он, скорее, добр, но в отношении интеллекта. Умом он не блещет, физически не развит, талантами к чему-либо не наделён, однако прекрасный работник универсального магазина, и это, пожалуй, его «потолок» до конца дней. Если вам в универмаг нужен продавец мебели, или скобяных товаров, или электроинструмента, он замечательно подойдёт. Справится как нельзя лучше. Будет являться на службу вовремя каждый день, в учтивой, разумной манере беседовать с покупателями, продавать им, что требуется, но ничего экстраординарного в нём нет. Обычно, работая над рассказом или над книгой, мы пишем о людях экстраординарных, и, на мой взгляд, правильно делаем. Однако я не думаю, что мы обязаны писать только об экстраординарных личностях и ни о ком ином. Оттого-то и взял этого человека по фамилии Грин, и заставил его влюбиться в богиню из параллельной вселенной. А затем задался вопросом: что произойдёт с этим человеком, до беспамятства полюбившим женщину, в действительности оказавшуюся кем-то наподобие меньшего божества, примерно как в легенде об Аттисе? И чем дальше писал, тем явственнее понимал, что какие-то древние греки опять, в который уж раз, опередили меня на две, если не три тысячи лет.

П. Р.: А зачем вы соединили всё это с элементами из «Замка»?

Дж. В.: Поскольку история, опять-таки, очень похожа. К., главный герой «Замка», старается попасть в Рай. Стремится не столько к Господу, сколько именно в Рай, в сияющие чертоги, где пребывает Господь. Однако же не понимает, что как раз это с ним и происходит. Я и подумал, что просто обязан послать Кафке поклон. К тому же это просто забавно, и я, работая над романом, веселился от всей души. Глава Тайной Полиции с большущими усами – персонаж Кафки, извлечённый мною из «Замка» и вставленный в собственную книгу. В качестве небольшого, ненавязчивого привета Францу Кафке.

П. Р.: И вдобавок неявный намёк, подсказывающий, что Глава Тайной Полиции завербован на службу Богиней, навестившей мир «Замка» Кафки.

Дж. В.: О да. Именно там она его и отыскала. Ей ведь по силам…

П. Р.: Кроме этого, «Двери найдутся» ставит под сомнение саму идею реальности. Визиты Грина в психиатрическую клинику родного мира явно свидетельствуют об определённых неладах с психикой, и потому мы вовсе не можем сказать наверняка, посещает Грин параллельные миры или нет. Откуда взялся этот фактор неопределённости, возникающий во множестве ваших книг, включая сюда и «Пятую голову Цербера», и «Книгу Нового Солнца»?

Дж. В.: Ну, видимо, мне позарез требовалась общая основополагающая идея, фундамент всех моих книг, раз уж я, как вы говорите, возвращаюсь к ней на протяжении всей карьеры. Идея эта – ненадежность человеческой памяти. Вот и на страницах, написанных только вчера, я снова вернулся к ней, поскольку этот прямолинейный до грубости, приземлённый, честный морской капитан пережил нечто странное, жуткое, сродни ночному кошмару. Повествователь сознаёт, что он уже начинает убеждать себя самого, будто на самом деле всего этого не происходило. Подобным, в определённой степени, грешим мы все. Не знаю… читали вы о том британском эксперименте с кладбищенским призраком?

П. Р.: Нет, не читал.

Дж. В.: Английские исследователи подыскали две небольших деревушки. Одна из них была так мала, что там не имелось даже собственного паба. В результате из этой деревушки в соседнюю, где паб имелся, вела замечательная, превосходно утоптанная тропа. Пролегала эта тропа невдалеке от старого кладбища. Учёные устроили так, чтоб идущие в паб видели посреди кладбища загадочную фигуру в длинных одеждах наподобие савана. В пабе селян поджидали люди с поручением подслушивать разговоры, дабы проверить, заговорит ли кто-нибудь из пришедших об увиденном, расскажет ли, что с ним произошло. Так вот, о загадочной фигуре упомянули считаные единицы. Прежде чем про неё хотя бы кто-нибудь заговорил, её пришлось продемонстрировать чёртовой уйме народу, и то этот человек развязал язык только с подачи одного из экспериментаторов. Отчего? Свойственная каждому самоцензура: не поверят ведь, засмеют.

Постичь вселенную во всей её необъятной величине, во всем её невообразимом многообразии нам не дано. Посему мы обычно живём себе да поживаем, сознательно искажая, уродуя непонятное. Говоря: «Ну этот кусок к общей картине не относится вовсе». Неправда, относится, и ещё как, просто с общей картиной куда удобней работать, если она проста, если отодвинуть непонятные нам кусочки в сторонку, куда подальше.

П. Р.: Выходит, в «Двери найдутся» вы оставляете читателю возможность именно так и поступить. Пусть, дескать, каждый читатель сам для себя решает, что это – всего лишь плоды воспалённого воображения, психической неуравновешенности Грина или действительные события?

Дж. В.: Так штука-то в том, что Грин действительно «психически неуравновешен»! Как и любой из нас, в той или иной мере. Не сейчас, так в прошлом, в будущем, всё равно. Вопрос вот в чём: рискнёте ли вы довериться собственным глазам? Рискнёте ли довериться собственным чувствам? Я одно время переписывался с человеком, умиравшим от рака – сейчас его наверняка уже нет в живых, поскольку письма этак после пятого переписка прекратилась. Он написал мне так: «Если б мне только удалось соприкоснуться с чем-нибудь сверхъестественным, умер бы я спокойно, без сожалений». А я ему отписал: «Не выйдет, поскольку вы тотчас же усомнитесь в достоверности пережитого. Как только всё завершится, как только обдумаете происшедшее, немедля от него отмахнётесь». Жил он в Калифорнии, за городом, и однажды рассказал об оленях, забредающих во двор, пасущихся прямо у парадного крыльца, а я ответил: представьте, что один из этих оленей с вами заговорил. Как только олень замолчит и убежит в лес, вы тут же начнёте гадать, вправду ли это произошло. Отправитесь вы в деревню или сбегаете за женой, скажете: со мной, дескать, олень только что разговаривал. Деревенские жители или жена обязательно спросят: «Так где же он? Пускай и с нами поговорит». А предъявить им оленя у вас возможности нет.

У Джеймса Тёрбера есть великолепный рассказ под названием «Единорог в саду». Выходит человек в сад, а там прекраснейший этакий раскрасавец-единорог. Заговаривает он с единорогом, а единорог ни слова не отвечает, однако подходит к нему дружелюбно, совсем как лошадь. Гладит его человек по морде, налаживается между ними дружба, а потом единорог убегает: прыг через садовую ограду, и был таков. Идёт человек в дом, говорит: «К нам в сад единорог заходил». И рассказывает обо всём жене. Жена, люто его ненавидящая – в рассказах Тёрбера жёны всегда ненавидят мужей, а мужья, как правило, жён, – так вот, жена его звонит в психиатричку и говорит: «Психиатричка? Мой муж с ума спятил. Думает, у нас единорог завёлся в саду. Приезжайте скорее, заберите его в дурдом». Приезжают к ним санитары из психиатрички, в белых халатах, с огромной сетью, подходят к мужу и спрашивают: «Вы вправду думаете, что у вас в саду завёлся единорог?» А муж отвечает: «Смеётесь? Единороги – сказочные существа. В действительности их не бывает. Что вы за глупости тут говорите?» А жена кричит: «Врёт! Врёт! Врёт, а сам вправду думает, будто у нас единороги по саду разгуливают!» Тут санитары её сетью ловят и увозят в дурдом.

П. Р.: То есть вы полагаете, что мы сознательно ограждаемся от экстраординарного, чтоб нас считали заслуживающими доверия?

Дж. В.: Совершенно верно.

П. Р.: Из страха выставить себя на посмешище?

Дж. В.: Именно. Я так поступаю всю жизнь и достиг в этом немалых высот. Где угодно за обычного человека сойду. В начальной школе ещё ничего толком не умел, и жил, можно сказать, в сущем аду – травили меня сверстники, будто я в муравейник к огненным муравьям угодил. Однако со временем учишься принимать защитную окраску, разговаривать только о бейсболе или ещё чём-то вроде.

П. Р.: Выходит, мы обманываем самих себя.

Дж. В.: И окружающих обманываем с удовольствием… если не все поголовно, то подавляющее большинство этим грешат каждый день.

П. Р.: И происходит это, по-вашему, одновременно? Обманывая окружающих, мы сами начинаем верить себе и, таким образом, обманываем сами себя?

Дж. В.: На мой взгляд, одна из причин этому – желание не казаться каким-то странным, непохожим на всех. Я же всё равно ничего не могу доказать. Понимаете, Моисей не может вернуться в Египет и предъявить всем горящий, но не сгорающий терновый куст: горящего куста ведь там уже нет. Что ему остаётся? Только сказать: «Я всё это видел сам, и куст пылал огнём, а из огня со мной заговорил ангел Господень». Да, он знает, что всё так и было. По крайней мере, сам твёрдо уверен, что всё это произошло в действительности, но доказательств у него нет.

П. Р.: В чём корни вашей увлечённости субъективностью восприятия, идеей, будто каждый из нас живёт в собственном обособленном мире?

Дж. В.: Мне это просто кажется одним из обстоятельств, о которых мы не задумываемся, хотя стоило, стоило бы. Тем более что таких обстоятельств великое множество. Помимо этого, я увлечён уймой разного, увлекающего многих и многих, но с этим, похоже, мало у кого доходит до такой степени.

П. Р.: Ну а что всего более заботит вас как писателя? Какие темы, какие предметы вам особенно интересны?

Дж. В.: Память… наверное, память. Все эти дела насчёт возвращения в памятные места и тому подобного.

П. Р.: Чем же вас так занимает память?

Дж. В.: Не знаю. Наверное, вся штука в том, что я был единственным ребёнком в семье и единственный из нашей невеликой семьи до сих пор жив. От немногочисленной отцовской родни мы жили далеко. Мы жили в Техасе, они жили в Огайо, а в моём детстве добираться из Техаса в Огайо приходилось куда дольше, чем сейчас. Родители отца развелись, когда он был совсем юн. Отношений с отцом он почти не поддерживал, и, следовательно, его семья практически состояла из матери с сестрой, а жили они в Огайо. Мою мать родные, можно сказать, отвергли, отреклись от любимой дочери деспотического отца, ненавидимого всеми прочими. Отец её был из тех, кто, приходя домой пьяным, избивает жену и детей – всех, кроме своей любимицы, Мэри, а Мэри и стала моей матерью. Когда отец её умер, остальные не пожелали иметь с Мэри, отцовской любимицей, ничего общего. Красива она была поразительно – вполне могла бы позировать для «Лютнисток» Максфилда Пэрриша. Рыжие волосы, голубые глаза, точёный профиль, изящные черты лица и необычайная стройность – из-за язвы желудка. Съест за столом три-четыре кусочка, и мучается болями. Когда я был маленьким, она нередко старалась набирать вес: если вес становился меньше фунтов восьмидесяти, её одолевала слабость, так что приходилось есть побольше, хоть и через силу. Как бы там ни было, моя семья состояла из отца, матери, меня самого и нашего пса. Всех остальных уже нет в живых, и, кроме меня, никто больше не помнит, как нам жилось. У Розмари имелось два брата, Ричард и Роберт. Роберта тоже уже нет в живых, но Ричард живёхонек, и потому с нею дела обстоят иначе. Розмари может встречаться с братом, беседовать, делиться воспоминаниями. Точно знает, что Ричард помнит былое, а Ричард знает, что о былом помнит она. А вот у меня нет никого. Я – единственный, доживший до наших дней. Я – Измаил, в финале «Моби Дика» цитирующий стих из книги Иова: «Я один уцелел, чтобы было кому возвестить тебе».

П. Р.: Таким образом, память для вас – своего рода средство… подтверждения достоверности собственного прошлого?

Дж. В.: Разумеется. В немалой мере.

П. Р.: А также, возможно, интериоризированных фантазий? В конце концов, опровергать-то вас некому.

Дж. В.: Не стану спорить.

П. Р.: Не это ли подхлёстывает и ваш интерес к субъективному?

Дж. В.: Да, вкупе с твёрдой уверенностью, что люди в большинстве своём не осознают субъективности восприятия. Наверное, Господь способен видеть реальность как есть, объективно, но мы – нет. Мы к объективности не способны, и это я знаю точно.

П. Р.: Во многих ваших романах и рассказах за очевидными составляющими истории словно бы присутствует некая контекстуализированная реальность, которую читатель может собрать воедино, пусть даже это не под силу персонажам или повествователю. Читатель словно бы способен постичь мировую систему, служащую основанием данного текста, хотя главные герои, возможно, не в состоянии её постичь. Тут мне первым делом приходит в голову «Книга Нового Солнца»: Севериан там явно не понимает, к чему ведут иерограмматы, однако читатель, внимательно читая и перечитывая текст, вполне может во всём разобраться. Не кажется ли вам, что, позволяя читателю разбираться в происходящем на более высоком уровне, чем персонажам, вы подрываете, предаёте собственную приверженность субъективности восприятия?

Дж. В.: Нет. По-моему, я объясняю читателю, что именно так устроена жизнь, что, как следует обдумывая происходящее, мы смогли бы заглядывать в неё гораздо глубже, чем сейчас. Смогли бы гораздо лучше постичь, как вы выражаетесь, «контекстуализированную реальность» нашего собственного бытия, нашего с вами общества. Увы, мы не приглядываемся к тому, что принимаем как данность, и в результате обыкновенно весьма поверхностно анализируем факты. Мне думается, лучший способ внушить людям желание поглубже заглянуть в самих себя – это показать им некую другую реальность, другую систему, другую жизнь… тогда-то они хоть в некоторой степени и приглядятся к собственной.

П. Р.: Ещё одна постоянная тема, интересующая меня в вашем творчестве, это богоподобные существа либо силы, манипулирующие отдельными людьми. Чем порождена эта концепция?

Дж. В.: Наверное, идеей о том, что в действительности всеми нами манипулируют – ведь так оно и есть. Некоторые из нас готовы признать богоподобной силой, распоряжающейся нашими жизнями, Господа. Теми же, кто не признаёт его таковой, а особенно вообще не желающими признавать ничего подобного, манипулирует не только Господь, но и целый сонм второстепенных сил – политических, экономических и так далее. Мы склонны думать, будто обладаем свободой воли и тому подобным, но в массе весьма, весьма предсказуемы. Разница между потоком машин на шоссе и текущей по трубе жидкостью крайне невелика. То и другое ведёт себя практически одинаково.

П. Р.: По-вашему, предсказуемость – основа для эксплуатации?

Дж. В.: Да, разумеется. Часть основы.

П. Р.: Отчего же вы так интересуетесь манипулированием?

Дж. В.: Оттого, что вынужден, как и все мы, жить в этом мире. Если уж пишешь художественную прозу и хочешь написать что-либо стоящее, а не пичкать читателя выдумками об исполнении желаний (с последним большинство, вот честное слово, вполне способно справиться самостоятельно), старайся рассказать об узнанном или о том, что полагаешь узнанным, другим: пусть чтение сделает их мудрее, разумнее прежнего! «Мудрее» – одно из тех эмоционально заряженных слов, за которые людей яростно критикуют, однако мудрость действительно существует и, в некоторой степени, достижима, хотя овладеть ею в полной мере никому из нас не дано.

П. Р.: Каковы основные творческие задачи, которые вы ставите перед собой, задумывая произведение и стараясь вложить в него эти мысли?

Дж. В.: По-моему, суть прежде всего в том, чтоб писать хорошим, гладким, насыщенным, визуальным слогом. Впрочем, «визуальным» – слово неподходящее… «Чувственным»? Тоже не то: слишком много ненужных ассоциаций, поскольку в него слишком часто вкладывают сексуальный подтекст. Читатель должен увидеть ваш мир, почувствовать, что понимает его обитателей, услышать определённые звуки, почуять определённые запахи, оценить на ощупь дорогую кожаную обивку кресла или дерюжное облачение героини-калеки, о которой я писал не так уж давно…