Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Войдя в Тайную Обитель, я сам не знал, куда, собственно, направляюсь – вернее сказать, не задумывался о сем, но подсознательно направлял стопы в сторону Амарантового Гипогея, хотя сам понял это лишь долгое время спустя. Теперь мне следовало узнать, кто восседает на Троне Феникса, и, если удастся, вернуть власть себе: надо думать, в день явления Нового Солнца Содружеству потребуется правитель, понимающий, что происходит.

Известная дверь Тайной Обители вела прямо за бархатный занавес, висевший позади трона. Дверь эту я запечатал собственным словом в первый же год правления, а в узком пространстве меж занавесом и стеной велел развесить всевозможные колокола и колокольчики, дабы никто не смог пройти там, не наделав шума – другими словами, незаметно для сидящего на троне.

По моему приказанию дверь отворилась гладко, беззвучно. Войдя в зал, я затворил ее за собой. Крохотные колокольчики на шелковых нитях откликнулись негромким звоном, а большие колокола, к языкам коих они были подвешены, подхватили их звон гулким бронзовым шепотом, стряхнув вниз водопады пыли.

Я замер и напряг слух. Наконец перезвон колоколов стих, но прежде я явственно расслышал в нем смех крошечной Цадкиэль.

– Что там звенит?

Тонкий, надтреснутый, этот голос, очевидно, принадлежал женщине преклонных лет. Ответил ей мужской бас, столь низкий, что я не смог разобрать слов.

– Колокола! – воскликнула старуха. – Мы слышим колокола. Неужто ты, хилиарх, настолько оглох, что не слышишь их звона?

Вот тут батардо действительно пришелся бы весьма кстати: с его помощью я мог бы, разрезав занавес, заглянуть в тронный зал. Однако, как только невнятный бас зазвучал вновь, мне пришло в голову, что те, кто прятался здесь до меня, наверняка додумались до того же самого и вдобавок имели при себе острые ножи. Осененный этой мыслью, я принялся осторожно ощупывать занавес.

– Ну, так мы тебе говорим: колокола зазвонили! Пошли кого-нибудь разузнать отчего.

Вероятно, прорезей в занавесе имелось множество, так как одна из них, проделанная наблюдателем если и ниже меня ростом, то разве что самую малость, отыскалась вмиг. Приникнув к ней глазом, я обнаружил, что стою в трех маховых шагах справа от трона. Отсюда была видна лишь рука, лежавшая на подлокотнике, иссохшая, будто рука мумии, перевитая синеватыми венами, отягощенная множеством драгоценных перстней.

Перед троном, склонив голову, стоял на коленях некто столь необъятной величины, что мне на миг показалось, будто это Цадкиэль, командовавшая кораблем. Дико взлохмаченные волосы гиганта слиплись от запекшейся крови.

Позади него стояли кучкой призрачные дворцовые стражи, а рядом офицер с непокрытой головой – судя по знакам различия и практически невидимым латам, хилиарх преторианцев, хотя, разумеется, не тот, кто занимал сей пост во время моего правления, и не тот, кого я во времена ныне невообразимо далекие снял со столба.

Ну, а у самого трона, почти заслоненная от меня его спинкой, стояла оборванная женщина, опиравшаяся на резной посох. Едва я заметил ее, она, вскинув голову, заговорила:

– Они звонят, приветствуя Новое Солнце, Автарх. Вся Урд готовится встретить его явление.

– В детские годы, – проворчала старуха на троне, – у нас не имелось почти никаких развлечений помимо чтения исторических хроник. Посему нам прекрасно известно: пророков и пророчиц вроде тебя, несчастная сестра наша, Урд видела целую тысячу – вернее, сотню тысяч. Сотню тысяч повредившихся умом побродяжек, воображавших себя великими риторами и желавших вдобавок сделаться великими властелинами.

– О Автарх, – отвечала женщина в лохмотьях, – неужели ты меня не слышишь? Ты помянула тысячи и сотни тысяч… так вот, возражения, подобные твоим, я слышала самое меньшее тысячу раз, однако ты еще не выслушала, что я хочу сказать.

– Говори, – велела старуха на троне. – Говори, сколько хочешь, пока речи твои кажутся нам потешными.

– Пришла я сюда вовсе не с тем, чтоб потешать тебя, но чтоб сказать: в прошлом явления Нового Солнца на Урд случались нередко, только видели его немногие – порой и вовсе кто-то один. Должно быть, ты помнишь Коготь Миротворца, ибо исчез он уже в наше время?

– Он был украден, – пробормотала старуха на троне, – и мы его ни разу в жизни не видели.

– Но я видела, – возразила оборванка с посохом. – Видела в руках ангела, еще девчонкой, когда была очень больна. И нынче ночью, по пути сюда, увидела снова, в небе. Видели его и твои солдаты, только побоялись доложить тебе. Видел его и он, великан, подобно мне явившийся предостеречь тебя и зверски за то избитый. Увидишь его и ты, Автарх, соизволив покинуть этот каменный склеп.

– Подобные знамения случались и раньше. И не знаменовали ровным счетом ничего. Чтоб убедить нас в твоей правоте, хвостатой звезды в небесах маловато.

Как ни велик был соблазн выйти на сцену и, если удастся, положить конец сему фарсу, я остался на месте, гадая, кому на потеху здесь ставят подобные пьесы. Ничем иным, кроме пьесы, все это оказаться не могло, причем я ее уже видел, только не со зрительских мест. То была пьеса доктора Талоса со старухой на троне в роли, отведенной доктором себе самому, а женщина с посохом выступала в одной из моих ролей.

Чуть выше я написал, что предпочел остаться за занавесом, и это чистая правда. Однако, принимая решение, я, очевидно, слегка шевельнулся, сдвинулся с места: ближайшие колокольчики вновь залились смехом, а большой колокол, с языка которого они свисали, вторил им негромким, басовитым вздохом.

– Колокола! – снова воскликнула старуха. – Сестра… ведунья, или как ты там себя величаешь… ступай отсюда! Там, у дверей, стража. Передай их лохагу, что мы желаем знать, отчего звонят колокола.

– Нет, я не уйду отсюда по твоей воле, – ответила оборванка с посохом, – а на вопрос твой уже ответила.

Тут великан, подняв голову, раздвинул прямые длинные волосы. На ладонях его темнели кровавые пятна.

– Если колокола зазвонили, – глубоким, низким на грани членораздельности басом зарокотал он, – звонят они оттого, что к нам идет Новое Солнце. Сам я их звона не слышу, но мне это и ни к чему.

Я не поверил глазам, однако то был не кто иной, как Бальдандерс собственной персоной.

– Хочешь сказать, мы не в своем уме?

– Слух у меня не слишком-то остр. Некогда я изучал природу звука, а чем больше о нем узнаешь, тем хуже слышишь. Вдобавок мои барабанные перепонки сделались слишком велики и толсты. Однако я слышу рев новых течений, пробивающих в дне морском бездонные темные промоины, и грохот волн, бьющихся о твои берега.

– Молчать! – прикрикнула на него старуха.

– Волнам, госпожа, замолчать не прикажешь, – возразил ей Бальдандерс. – Они рвутся на сушу и горьки от соли.

Один из преторианцев звонко, словно киянкой, ударил его в висок прикладом фузеи, однако Бальдандерс даже не поморщился.

– А за волнами идут воинства Эреба, – продолжал он, – и скоро все поражения, что потерпели они от руки твоего супруга, будут отомщены.

Из этих слов я понял, кто ныне Автарх, и… Потрясение, пережитое мною при виде Бальдандерса, в сравнении с этим – ничто. Должно быть, я вздрогнул: крохотные колокольчики зазвенели во весь голос, а большой колокол ударил дважды.

– Слышите?! – надтреснутым голосом воскликнула Валерия.

Хилиарх вытаращил глаза.

– Я слышал, Автарх, – пророкотал Бальдандерс. – Слышал и все могу объяснить. Но выслушаешь ли ты мои слова?

– И мои, – добавила оборванка с посохом. – Колокола звонят, возвещая приход Нового Солнца, и этот великан тебе о том уже сообщил.

– Говори, великан, – пролепетала Валерия.

– Что я скажу сейчас, не столь уж важно, однако должно быть сказано, дабы потом ты выслушала и то, что действительно важно. Наше мироздание – Вселенная не высшая и не низшая. Обретая чрезмерную плотность, материя рвется в высшее мироздание. Мы этого не замечаем, поскольку в таких случаях вся она бежит от нас прочь. Такое мы называем черными дырами. Становясь сверхплотной во Вселенной уровнем ниже, материя рвется к нам. Тогда мы наблюдаем и движение, и всплеск энергии, и это у нас именуется белым истоком. Такой исток провидица и зовет Новым Солнцем.

– В наших садах, – пробормотала Валерия, – есть фонтан, предвещающий будущее, и многие годы назад я слышала, как кто-то назвал его Белым Истоком. Однако при чем же здесь звон колоколов?

– Имей терпение, – отвечал великан. – Еще мгновение – и ты постигнешь то, на что я потратил целую жизнь.

– Истинно так, – подтвердила женщина с посохом. – Остались нам считаные мгновения. Быть может, тысяча вдохов, а то и меньше.

Великан полоснул ее гневным взглядом и вновь обратился к Валерии:

– Вещи противоположные, объединяясь, словно бы исчезают. Однако потенциал для того и другого сохраняется в неизменности. Сие есть один из главных принципов мироустройства, первопричина всего и вся. В самом сердце нашего солнца имеется черная дыра из тех, какие я тебе только что описал. Дабы заполнить ее, к нам уже многие тысячи лет движется сквозь пустоту белый исток. На лету он вращается, и его вращение порождает особые волны – гравитационные возмущения.

– Что?! Волны возмущения?! – воскликнула Валерия. – Да ты не в своем уме, как и докладывал наш хилиарх!

– Волны эти, – продолжал великан, оставив ее вмешательство без внимания, – слишком слабы, чтоб кто-то из нас хоть покачнулся, однако Океан, чувствуя их, порождает новые течения и новые приливы. Я чувствую их, о чем тебе уже говорил. Они-то меня на берег и вынесли.

– Прикажет Автарх – мы тебя живо обратно сбросим, – прорычал хилиарх дворцовой стражи.

– Таким же образом чувствуют их и колокола. Подобно массе Океана, уравновешены они весьма деликатно и посему звонят, предвещая, как выражается эта женщина, явление Нового Солнца.

Я совсем было собрался выступить из-за занавеса, но понял, что Бальдандерс еще не закончил.

– Если ты, госпожа, хоть немного разбираешься в науке, то должна знать: вода есть не что иное, как лед, воспринявший определенный объем энергии.

Голову Валерии от меня заслоняла спинка трона, однако она, вне всяких сомнений, кивнула.

– Предания об огнедышащих горах – отнюдь не просто легенды. В те эпохи, когда люди были лишь высшими животными, подобные горы действительно существовали, а извергаемый ими огонь являл собой камень, расплавленный тепловой энергией, подобно твердому льду, что, тая в тепле, становится жидкостью. Мир, находящийся под нашим, накопив избыток энергии, выплескивал ее к нам: процесс этот един и для миров, и для мирозданий. В те древние времена юная Урд была всего лишь капелькой жидкого камня, летящей сквозь пустоту, а люди, обитая на тонкой корочке покрывавшей его накипи, по простоте душевной считали, будто им ничто не грозит.

Валерия горько вздохнула.

– В собственной юности мы, не имея более увлекательных занятий, клевали носом над подобными прозаическими рассуждениями многие дни напролет… однако после того, как Автарх, придя за нами, пробудил нас к жизни, не нашли в ней никакой взаимосвязи с изученным.

– Вот она, взаимосвязь, госпожа. Сила, заставившая твои колокола зазвонить, вновь разогрела остывшее сердце Урд. Их звон – погребальная песнь по гибнущим континентам.

– С этими новостями ты, великан, к нам и явился? Если континенты погибнут, кто же останется в живых?

– Вероятно, те, кого явление Нового Солнца застигнет на морских кораблях. На воздушных судах, на кораблях, летящих меж звезд, все также наверняка останутся живы. Как и те, кто уже живет под водой, где и я прожил целых полвека. Однако все это пустяки. Куда важнее…

Серьезную, размеренную речь Бальдандерса прервал грохот дверей, распахнувшихся где-то в глубине Амарантового Гипогея, и дробный топот бегущего. Вбежавший в зал младший офицер вытянулся в струнку перед хилиархом, отсалютовал, а Бальдандерс и женщина с посохом, обернувшись, изумленно уставились на него.

– Сьер…

Стоя навытяжку перед командиром, гвардеец в испуге покосился на Валерию.

– В чем дело?

– Еще один великан, сьер!

– Еще один великан?!

Должно быть, Валерия подалась вперед: самоцветы в ее перстнях засверкали, над подлокотником всколыхнулась прядка седых волос.

– Великанша, Автарх! Женщина, совсем голая!

Лица Валерии я по-прежнему не видел, однако сразу же понял, что следующий ее вопрос обращен к Бальдандерсу:

– Что ты сообщишь нам о ней? Не жена ли она тебе?

Бальдандерс отрицательно покачал головой, а я, вспомнив алую спальню в его замке, невольно задумался, как он мог обустроить жилище в талласических пещерах на дне морском, хотя даже сами эти пещеры представлял себе весьма смутно.

– Лохаг ведет великаншу сюда для допроса, – доложил юный офицер.

– Угодно ли тебе, Автарх, ее видеть? – уточнил его хилиарх. – Если нет, допросить ее могу я.

– Мы утомлены и изволим отправиться на покой. Поутру доложишь, что сумел от нее узнать.

– Она г-г-говорит, – заикаясь, пролепетал офицер, – некие какогены высадили с одного из их кораблей мужчину и женщину.

На миг мне показалось, будто речь идет о нас с Бургундофарой, однако Абайя и его ундины вряд ли могли ошибиться на целую эпоху, причем далеко не одну.

– А еще что стряслось? – властно спросила Валерия.

– Больше ничего, Автарх. Ничего!

– Лжешь. По глазам вижу: лжешь. И если язык твой сейчас же не скажет правды, его похоронят вместе с хозяином.

– Это всего лишь беспочвенный слух, Автарх. Из наших людей о подобном никто не докладывал.

– Выкладывай начистоту!

Юный офицер обреченно поник головой.

– Говорят, будто люди видели Севериана Хромца, Автарх. В дворцовых садах, Автарх.

Что ж, сейчас или никогда.

Рассудив так, я поднял занавес, поднырнул под него и вышел на свет. Крохотные колокольчики вновь залились смехом, а большой колокол под потолком пробил трижды.

– Думаю, вы сейчас удивлены не более, чем я при виде вас, – сказал я.

По крайней мере, для троих из присутствующих это оказалось вполне справедливо. Бальдандерс (которого я после достопамятного прыжка в озеро со стены замка вовсе не ожидал когда-либо встретить вновь, однако увидел, причем нисколько с тех пор не изменившегося, на Йесоде, в бою с матросами перед Троном Правосудия) вырос настолько, что отныне я при всем желании не смог бы счесть его человеком: лицо великана огрубело, обвисло, сделалось безобразнее прежнего, а кожа не уступала белизной телу водяной женщины, некогда спасшей меня, едва не утонувшего в Гьёлле.

Девчонка, сестра малыша, клянчившего у меня монетку возле двери в убогий хакаль под обрывом, превратилась в старуху лет шестидесяти с лишком: серый налет старости затмевал, скрадывал и невероятную худобу, и даже бронзовый загар долгих странствий. Прежде она опиралась на посох в манере, наглядно свидетельствовавшей, что служит он ей не только символом ремесла, теперь же, с блеском в глазах, выпрямилась, словно юная ива.

О Валерии я не стану писать ничего – одно скажу: ее я немедля узнал бы где и когда угодно. Глаза ее, ничуть не состарившись, так и остались ясными глазами закутанной в меха девушки, подошедшей ко мне посреди Атриума Времени, над коими не имеет власти даже само Время.

Хилиарх, отсалютовав мне, пал на колени, как некогда – кастелян Цитадели, а после продолжительной, затянувшейся до неловкости паузы его люди и юный офицер преклонили колени тоже. Я жестом велел им встать и, дабы Валерия успела прийти в себя (поначалу я всерьез опасался, как бы она не упала в обморок, а то и чего-либо худшего), спросил хилиарха, какой чин он носил, когда Трон Феникса принадлежал мне.

– Никакого, Автарх. Я был еще мальчишкой.

– Однако меня, вижу, помнишь.

– Долг службы велит мне знать Обитель Абсолюта от и до, Автарх, а в некоторых ее залах имеются твои портреты и бюсты.

– На самом деле…

Едва расслышав эти слова, я обернулся: неужели голос Валерии вправду таков?

– На самом деле они вовсе не похожи на тебя прежнего. Похожи они…

Я терпеливо молчал, гадая, что она скажет дальше.

Валерия по-старушечьи вяло махнула рукой.

– На них ты выглядишь так, как, по-моему, выглядел, вернувшись ко мне, в нашу фамильную башню посреди старой Цитадели. В точности так же, как сейчас.

С этим она рассмеялась, однако смех ее тут же перешел в плач.

После ее негромкого голоса голос великана Бальдандерса казался грохотом тележных колес.

– Да, выглядишь ты, как всегда выглядел, – сказал он. – Память на лица у меня не ахти, но твое, Севериан, я запомнил.

– Хочешь сказать, между нами остался незавершенный спор? Я предпочту оставить его незавершенным, и вот тебе моя рука.

Бальдандерс поднялся, чтоб пожать мне руку, и я обнаружил, что вырос он вдвое выше меня.

– Значит ли это, Автарх, что теперь он – почетный гость Обители Абсолюта? – вмешался хилиарх дворцовой стражи.

– Да. Разумеется, он – порождение зла, но и мы с тобой таковы же.

– Зла я тебе, Севериан, не сделаю, – пророкотал Бальдандерс. – И прежде не делал. А камень твой выбросил, так как ты в него верил. И, наверное, сделал тебе больно… по крайней мере, сам я тогда так полагал.

– Прекрасно, но теперь-то все это позади. Давай уж оставим прошлое в прошлом, если сумеем.

– Еще он чинил тебе зло, говоря здесь, будто ты несешь Урд погибель, – вмешалась пророчица. – Я же открыла им правду, сказав, что ты несешь Урд новую жизнь, возрождение, однако мне не поверили.

– Правду сказали вы оба, и ты и он, – возразил я. – Когда рождается новое, старое нужно отринуть. Кто растит хлеб, тем самым губит траву. Вы оба пророки, хоть и различных сортов, и каждый из вас пророчествует, как велит ему Предвечный.

Огромные двери из лазурита и серебра в самом дальнем конце Амарантового Гипогея – двери, в мое правление отворявшиеся только ради торжественных процессий да церемониальных встреч с посланниками из сопредельных стран – распахнулись настежь, и на сей раз в гипогей ворвался не одинокий офицер невеликого чина, а разом четыре дюжины солдат с фузеями и пламенеющими копьями на изготовку, причем ни один из них даже не подумал повернуться лицом к Трону Феникса.

На миг они завладели моим вниманием настолько, что я позабыл, как много лет Валерия не видела меня – ведь для меня-то минули вовсе не долгие годы, но, общим счетом, менее сотни дней. Посему я уголком рта, тем древним способом, к которому частенько прибегал, стоя с ней о бок во время каких-нибудь затяжных ритуалов, украдкой, как выучился перешептываться с товарищами в детстве, за спиной мастера Мальрубия, пробормотал:

– Похоже, нас ждет достойное зрелище.

Валерия тихонько ахнула. Искоса бросив взгляд в ее сторону, я, наконец, разглядел и мокрые от слез щеки, и весь урон, нанесенный ей временем. Однако крепче всего мы любим, понимая, что у предмета любви нашей нет в жизни ничего иного, и Валерию я, по-моему, никогда не любил сильнее, чем в тот момент.

Я положил ей руку на плечо и, хотя ни время, ни обстоятельства совершенно не располагали к интимным жестам, рад этому поступку по сию пору, ибо ни на что иное времени уже не оставалось. Следом за солдатами в гипогей вползла великанша: вначале над порогом, точно некий диковинный зверь о пяти ногах, возникла ее ладонь, а за ладонью – ручища, массивнее стволов многих деревьев, считающихся самыми древними на свете, белая, будто пена морская, но изуродованная коркой ожога, сочившейся сукровицей, трескавшейся на глазах.

Пророчица забормотала какую-то молитву, завершившуюся обращением к Миротворцу и Новому Солнцу. Должен заметить, молитва, обращенная к тебе самому, внушает весьма странные чувства сама по себе, а уж когда молящийся забывает о том, что ты здесь, рядом – тем более.

Еще миг – и тут уж ахнула не только Валерия, но, кажется, все мы, кроме Бальдандерса. Вслед за второй ладонью в дверях показалось лицо ундины, и, хотя на деле то и другое отнюдь не заполнило проема дверей целиком, ундина была столь огромна, что с виду все выглядело именно так. Думаю, гиперболическую поговорку: глаза-де, что блюдца, хоть раз слышал каждый. Ее глаза, не уступавшие в величине даже тарелкам, сочились кровавыми слезами, и из ноздрей тоже обильно струилась кровь.

Должно быть, из моря она плыла Гьёллем, а из Гьёлля свернула в его приток, петляющий по дворцовым садам, где мы с Иолентой когда-то катались на лодке.

– Как же тебя поймали и оторвали от родной стихии? Зачем ты здесь? – крикнул я ей.

Возможно, оттого, что ундина принадлежала к женскому полу, голос ее оказался не таким низким, как я ожидал. Конечно, звучал он ниже, чем даже голос Бальдандерса, однако в нем слышались некие напевные нотки, как будто, с трудом вползая к нам, в гипогей, на пороге смерти, она была безмерно счастлива, и радость ее не имела ничего общего ни с ее собственной жизнью, ни с жизнью солнца.

– Чтобы спасти тебя…

С этими словами она обильно сплюнула кровью. Казалось, перед нами внезапно отверзлись стоки в полу скотобойни.

– От бурь и пожаров, что принесет с собой Новое Солнце? – спросил я. – Мы благодарны тебе, однако о них нас уже предостерегли. Вдобавок, разве ты не порождение Абайи?

– Да, так и есть.

Ундина с огромным трудом вползла в проем дверей до пояса. Плоть ее волоклась по полу, будто под собственной тяжестью вот-вот слезет с костей, обвисшие груди казались двумя копнами сена, какими их мог бы увидеть мальчишка, стоящий посреди луга на голове. Тут мне и сделалось ясно, что вернуть ее в воду не выйдет никак, что она умрет здесь, в Амарантовом Гипогее, а чтоб расчленить ее тело, потребуется не меньше ста человек, и еще сотня, чтоб предать останки земле.

– Так отчего бы нам не покончить с тобой на месте? – резко спросил хилиарх. – Ты – враг Содружества.

– Оттого, что я пришла предостеречь вас…

Устало поникшая книзу, голова ундины легла на мозаичный тераццо под столь неестественным углом, будто шейные позвонки надломились, не выдержав ее тяжести, но дара речи ундина еще не утратила.

– Я назову тебе, хилиарх, причину более вескую, – вмешался я. – Оттого, что я запрещаю лишать ее жизни. Еще мальчишкой я утонул бы в Гьёлле, не приди она мне на помощь. Лицо спасительницы я помню, как помню все пережитое, и спас бы ее сейчас, если б мог. А ты сама это помнишь?

Лицо ундины при всей его сверхъестественной красоте ужасающе исказилось под собственной тяжестью.

– Нет. Этого еще не произошло… однако произойдет, ибо так тобой сказано.

– Как тебя зовут? Ведь я до сих пор не знаю твоего имени.

– Ютурна. И я хочу спасти тебя… не в прошлом. Спасти всех вас…

– Когда это Абайя желал нам добра? – прошипела Валерия.

– Всегда. Он мог бы уничтожить вас…

Осекшись, она умолкла на целых шесть вдохов, не в силах продолжить, но я вскинул кверху ладонь, веля Валерии и остальным ждать продолжения молча.

– Мог бы… в один день или дня за два-три. Спроси мужа. Но вместо этого он пытался вас приручить. Ловить Катодона… лишать его воли… что толку? Абайя выпестовал бы из нас величайший народ.

«По-твоему, весь мир – война добра и зла? Разве тебе никогда не приходило в голову, что в мире не все так просто?»

Вспомнив этот вопрос, заданный Фамулим при первой встрече, я немедля почувствовал себя на пороге некоего нового, более благородного мира, где точно узнаю ответ. Мастер Мальрубий, увозя меня из северных джунглей к берегу Океана, поминал молот и наковальню, и мне показалось, что здесь без наковальни не обходится тоже. Подобно всем прочим, защищавшим меня на Йесоде, он был аквастором, извлеченным из моего сознания, а посему, как и я, верил, будто эта ундина спасла меня оттого, что мне предстояло стать палачом, а после Автархом. Что ж, возможно, и он, и ундина не так уж ошиблись…

Пока я медлил, запутавшись в подобных мыслях, Валерия, пророчица и хилиарх о чем-то зашептались между собой, однако вскоре ундина снова подала голос:

– Ваш день угасает. Новое Солнце… и все вы – лишь тени…

– Да! – Казалось, пророчица готова запрыгать от радости. – Все мы – лишь тени в его лучах, в лучах грядущего солнца! Большего нам не дано.

Откуда-то издали донесся звук, напоминавший частый топот бегущего.

– Еще кто-то спешит к нам, – заметил я.

Даже ундина, приподняв голову, прислушалась.

Шум, что бы его ни издавало, становился все громче и громче. Вдоль длинного зала со свистом пронесся странный сквозняк, всколыхнувший древние занавеси так, что на пол лавиной посыпалась пыль пополам с жемчужинами. Взревев подобно грому, порыв сквозняка отшвырнул назад створки дверей, раздвинутые телом ундины, и принес с собой тот самый аромат – необузданный, отдающий солью, зловонный и плодородный, будто пах женщины – которого, однажды с ним познакомившись, не забудешь вовек. В этот миг я нисколько не удивился бы, услышав грохот прибоя или пронзительные крики чаек.

– Море! – крикнул я остальным, собираясь с мыслями, дабы понять, что из всего этого следует. – Должно быть, Несс уже под водой!

– Несс затонул два дня тому назад, – выдохнула Валерия.

Я поспешил подхватить ее на руки. Казалось, с годами жена моя сделалась легче ребенка.

Следом за ветром в гипогей ворвались волны – бессчетные белогривые дестрие Океана. Плечи ундины укрыла мантия пены, так что на миг она показалась мне чем-то сродни единству двух миров – женщиной и в то же время прибрежным утесом. Запрокинув с их помощью неимоверно тяжелую голову, она испустила вопль, исполненный торжества и безысходности. Так воет буря, бушующая над морем, и подобного крика я всей душой надеюсь ни разу не услышать впредь.

Преторианцы, спасаясь от волн, с громким топотом устремились на возвышение, к трону, а их юный офицер, прежде казавшийся таким напуганным и нерешительным, схватил за руку сестру Иадера (уже не пророчицу, так как пророчествовать ей сделалось более не о чем) и потянул за собой.

– Ну, я-то не утону, – пророкотал Бальдандерс, – а все остальное пустяк. Спасайся, если сумеешь.

Я машинально кивнул и свободной рукой отдернул в сторону занавес. Преторианцы гурьбой придвинулись к нам вплотную, отчего трижды приветствовавшие меня колокольчики бешено, беспорядочно задребезжали и, обрывая истертые, иссохшие нити, со звоном посыпались на пол.

Не шепотом, во весь голос (к чему держать в тайне слово власти, если оно вот-вот утратит всякий смысл?) я велел двери, которой вошел в гипогей, отвориться. Дверь распахнулась, и из-за порога навстречу нам шагнул тот самый наемный убийца, по сию пору не пришедший в себя, огорошенный памятью о мертвенно-серых пустошах царства смерти.

– Стой! – крикнул я.

Увы, окрик мой запоздал: переступив порог, убийца немедля увидел и венец Автарха, и источенное временем лицо несчастной Валерии.

Должно быть, бойцом он был выдающимся: ударить быстрее не смог бы ни один из учителей фехтования. Отравленный батардо сверкнул, точно молния, и в тот же миг я почувствовал жгучую боль: насквозь пронзив одряхлевшее тело бедной моей жены, клинок вошел в мое тело, вновь отворяя рану, нанесенную листом аверна, пущенным в меня Агилом многие годы назад.