Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Дойдя до дороги, я призадумался, куда свернуть, на север или на юг. Где-то на севере находилась асцианская армия, и, слишком приблизившись к линии фронта, мы рисковали угодить в самую гущу какого-нибудь стремительного маневра. Однако чем дальше на юг, тем меньшей казалась мне вероятность отыскать кого-либо, способного нам помочь, и тем большей – вероятность оказаться схваченными как дезертиры. В конце концов я (очевидно, в основном по привычке) свернул к северу и в верности этого выбора сомневаюсь до сих пор.

Роса на дороге уже подсохла, а отпечатков подошв в покрывавшей ее пыли не нашлось. Растительность на три шага от нее, а то и больше, также оказалась сплошь серой. Вскоре мы миновали лес, спустились с холма, а после дорога привела нас к мосту через речушку, журчавшую на дне каменистой долины.

Здесь мы сошли с дороги, спустились к воде, напились и ополоснули лица. Не брился я с тех самых пор, как оставил за спиной озеро Диутурна, и хотя, шаря по карманам солдата в поисках огнива, ничего подобного не нашел, отважился спросить, нет ли у него с собой бритвы.

О сем пустяке я упоминаю лишь потому, что именно в этот момент солдат впервые понял сказанное. Кивнув, он вынул из-за ворота хауберга одно из тех крохотных лезвий, какими бреются сельские жители, – подобные бритвы деревенские кузнецы вытачивают из сношенных воловьих подков. Я придал ей остроты обломком точильного камня, до сих пор хранившимся в ташке, направил на голенище сапога, а после спросил, не найдется ли у солдата и мыла. Если мыло у него и имелось, вопроса он явно не понял, а недолгое время спустя, усевшись на камень возле самого берега, уставился в воду и в таком виде сделался очень похож на Доркас. Как же мне не терпелось расспросить его о полях Смерти, разузнать все, что он сумеет вспомнить о проведенном там времени, вполне возможно, мрачном только на наш взгляд… но вместо этого я умылся холодной речной водой и с грехом пополам соскреб со щек и подбородка щетину. Когда же я спрятал бритву в чехол и протянул солдату, тот воззрился на нее, точно не понимая, что с нею делать, и мне пришлось оставить ее при себе.

Большую часть того дня мы шли вперед. С полдюжины раз нас останавливали и расспрашивали, но куда чаще мы останавливали и расспрашивали тех, кто попадался навстречу. Мало-помалу в моей голове сложилась вполне правдоподобная ложь: я – ликтор гражданского судьи из сопровождения Автарха, солдата мы встретили на дороге, и господин приказал мне присмотреть, чтобы о нем позаботились, а поскольку говорить он не способен, узнать, из какой он части, нам не удалось (последнее было практически правдой).

В пути мы не раз пересекали другие дороги, а порой сворачивали на них. Дважды эти дороги приводили нас к огромным полевым лагерям, целым городам из шатров и палаток, вмещавшим десятки тысяч солдат. В обоих ухаживавшие за недужными ответили, что непременно перевязали бы моего спутника, будь он ранен, однако принять его на свое попечение в таком состоянии не могут. Говоря с лекарями во второй раз, я уже не спрашивал, как отыскать Пелерин, – просил лишь указать путь до ближайшего места, где мы могли бы устроиться на ночлег: дело шло к ночи.

– В трех лигах отсюда большой лазарет. Может, там вас и приютят, – отвечал собеседник, оглядев нас обоих и, кажется, проникшись ко мне не меньшим сочувствием, чем к бессловесному, сбитому с толку солдату. – Идите на северо-запад, пока не увидите справа, между двумя большущими деревьями, дорогу вдвое уже той, которой пришли сюда. Вот на нее и сверните. Оружие у вас есть?

Я отрицательно покачал головой, так как фальшион счел за лучшее вернуть солдату, вложив в ножны на его поясе.

– Ликторский меч я был вынужден оставить слугам моего господина – уж очень он мешал управляться с подопечным.

– Тогда гляди в оба, зверья берегись. Тут бы стрелковое что-нибудь… но я вам ничего такого выделить не могу.

Я отвернулся, собираясь уйти, однако лекарь придержал меня за плечо.

– В случае чего брось его, – посоветовал он. – И, коли придется бросить, слишком-то не жалей. Я таких случаев уже навидался. Вряд ли оправится. Вряд ли.

– Он уже оправился, – возразил я.

В итоге при себе лекарь нас не оставил, оружия мне не одолжил, зато дал на дорогу кое-какой еды, и путь я продолжил, заметно воспрянув духом. Шли мы долиной, так что холмы с западной ее стороны, поднявшись, заслонили солнце около стражи, а то и более тому назад. Шагая рядом с солдатом, я обнаружил, что поддерживать его за плечо уже ни к чему: отпустишь – идет себе дальше, со мною, словно любой из друзей. Лицом – широким, с квадратной челюстью – он не походил на узколицего Иону ничуть, но как-то раз, взглянув искоса в его сторону, я вдруг обнаружил в нем нечто напоминающее Иону, словно мне привиделся призрак.

В свете луны серая дорога сделалась зеленовато-белой; кусты и деревья по обочинам казались черными. На ходу я заговорил – признаться, отчасти от неизбывного одиночества, однако имелись для этого и другие причины. Несомненно, на свете существуют звери вроде альзабо, охотящиеся на людей, будто лисы на кур, но мне рассказывали, что многие прочие, заметив приближение человека вовремя, предпочтут сбежать. Вдобавок я рассудил, что, услышав мой разговор с солдатом, любые встречные недоброжелатели с куда меньшей вероятностью догадаются о его неспособности к обороне.

– Помнишь вчерашнюю ночь? – начал я. – Спал ты на удивление крепко.

Ответа не последовало.

– Об этом я тебе, кажется, не рассказывал, но есть у меня одно свойство – способность запоминать все, любую мелочь. Правда, вспомнить все, что пожелаю, удается не всегда, но из памяти ничего не стирается. Просто некоторые воспоминания – они, понимаешь ли, вроде беглых клиентов в подземных темницах нашей башни: пускай представить их начальству по первому требованию невозможно, однако каждый на месте, наружу из подземелий им пути нет.

Хотя, если вдуматься, это не совсем так. Нижний, четвертый, ярус наших подземных темниц давненько пустует – клиентов даже для заполнения первых трех ярусов никогда не хватает, так что со временем мастер Гюрло, возможно, откажется и от третьего. Сейчас мы держим его открытым только ради умалишенных, которых не навещает никто из чиновников: размести их на верхних уровнях – остальным не будет ни сна, ни покоя. Но, конечно, не все они так уж шумны: имеются и молчуны не хуже тебя.

Ответа вновь не последовало. В лунном свете трудно было сказать, слушает ли он меня, однако я прекрасно помнил о выпрошенной у него бритве.

– Однажды я сам прошел этим путем. То есть через четвертый ярус. В то время у меня был пес, и я держал его там, но как-то раз он сбежал. Отправился я искать его и обнаружил коридор, ведущий из наших подземелий наружу. В конце концов этот коридор вывел меня наверх, прямо на разбитый, покосившийся пьедестал с гномонами посреди сада под названием Атриум Времени. Действительно, солнечных часов в том саду великое множество, а еще я познакомился там с девушкой куда красивее всех, каких только встречал с тех пор, – пожалуй, даже красивее Иоленты, хоть и совсем по-другому.

Солдат по-прежнему хранил молчание, однако что-то – возможно, всего-навсего легкий наклон головы, замеченный краем глаза, – подсказывало: он меня слышит.

– Звалась она Валерией и, думаю, годами была младше меня, хотя с виду казалась гораздо старше. Волосы темные, вьющиеся, как у Теклы, но и глаза тоже темные, карие, а у Теклы были фиалковые. А вот такой прекрасной кожи, как у нее, я в жизни никогда больше не видел – будто густое молоко, смешанное с соком граната и земляники.

Однако рассказать-то я собирался не о Валерии, а о Доркас. Доркас тоже красива, хоть и очень худа, крохотна, словно ребенок. Лицо ее – лицо пери, щеки покрыты веснушками, точно крупицами золота. Волосы она обычно носила длинные, только напоследок остриглась коротко, и постоянно втыкала в них цветы.

Тут мне снова пришлось сделать паузу. Разговор о девушках я продолжал, потому что этот предмет вроде бы привлек внимание солдата, однако больше не мог сказать, слушает он меня или нет.

– С Доркас я виделся перед уходом из Тракса. В ее комнате над трактиром под названием «Утиное Гнездо». Доркас лежала в кровати, нагая, но все время куталась в простыню, как будто мы с нею ни разу не спали вместе – это мы-то, прошедшие и проехавшие многие лиги, не раз ночевавшие в глуши, не слыхавшей ничьих голосов с тех самых пор, как земля была призвана со дна моря, взбиравшиеся на вершины холмов, которых прежде касались лишь стопы самого солнца! Она готова была покинуть меня, а я – ее, и ни ей, ни мне не хотелось ничего иного, хоть под конец она, испугавшись, и звала меня пойти с нею.

Доркас, по ее же словам, полагала, будто Коготь обладает той же властью над временем, какой зеркала Отца Инире будто бы обладают над расстоянием. В то время я над ее замечанием не задумался – что касается философских материй, мыслитель из меня, правду сказать, неважный, – но сейчас нахожу его весьма, весьма интересным. А еще Доркас сказала вот что: «Того улана ты, Севериан, вернул к жизни, потому что Коготь искривил для него время, отправив его в тот момент, когда он еще был жив. А наполовину заживил раны друга, потому что камень приблизил момент их заживления». Интересно же получается, разве нет? Вскоре после того, как я кольнул тебя Когтем в лоб, ты издал этакий странный звук… может, то был предсмертный хрип?

С этим я выжидающе умолк. Солдат по-прежнему не отозвался ни словом, но вдруг его пальцы крепко стиснули мое плечо. Говорил я небрежно, на грани легкомыслия, однако его прикосновение заставило меня осознать всю серьезность собственных слов. Если все это правда или хоть самую чуточку близко к истине, выходит, я наобум, без оглядки, забавляюсь с совершенно неведомыми мне силами – в точности как усыновленный мною сынишка Касдо, бездумно схватившийся за кольцо исполинского изваяния и погибший на месте.

– Если так, твое замешательство нисколько не удивительно. Должно быть, путешествия в прошлое, сквозь само время – штука страшная, особенно если путь ведет через собственную же гибель. Я как раз собирался заметить, что это – будто второе рождение, но дело, пожалуй, намного хуже: ведь младенец в материнской утробе, как ни крути, уже жив.

Тут я слегка замялся.

– Правда, мне… то есть Текле… носить под сердцем младенца ни разу в жизни не довелось.

Наверное, только почувствовав его замешательство, я осознал, что и сам совершенно сбит с толку – вот, пожалуйста, даже от Теклы себя отличить не могу, – и, наконец, смущенно сказал:

– Прости. Прости. Усталый, почти засыпающий, я порой словно бы становлюсь кем-то другим. – (Не знаю, в чем тут причина, но в этот момент пальцы солдата стиснули мое плечо крепче прежнего.) – Отчего? История эта изрядно длинна и к тебе ни малейшего отношения не имеет. А сказать я хотел о другом: когда тот пьедестал в Атриуме Времени раскололся, просел, циферблаты солнечных часов накренились, и гномоны их больше не указывали верное время, а я слышал, когда это происходит, дневные стражи останавливают ход либо каждый день в течение какого-то времени идут вспять. Ты носишь с собою карманные солнечные часы и, стало быть, должен знать: чтоб верно определить время, их гномон нужно направить на солнце. Как известно, положение солнца на небе неизменно, а Урд ходит, танцует вокруг него, и благодаря ее танцу мы можем вести счет времени – точно так же глухой вполне может отстучать ритм тарантеллы, наблюдая за пляской танцовщиков… но что, если солнцу тоже вздумается поплясать? В этом случае время также может устремиться вспять.

– Не знаю, веришь ли ты в того, кого называют Новым Солнцем, – и за себя ничего определенного на сей счет сказать не могу. Но если Новое Солнце вправду когда-либо явится к нам, то не иначе как вернувшимся Миротворцем, а следовательно, Миротворец и Новое Солнце – всего лишь два имени одного и того же индивидуума, и тогда возникает закономерный вопрос: как ты думаешь, отчего этого индивидуума надлежит называть Новым Солнцем? Уж не из-за способности ли управлять ходом времени?

Тут мне и вправду почудилось, будто само время остановило ход. Вокруг, с обеих сторон, высился темный, безмолвный лес, с приходом ночи стало свежее. Что еще сказать, я не знал, а болтать чушь, чувствуя, с каким вниманием солдат слушает все мною сказанное, стыдился. Между тем впереди показалась пара сосен намного толще всех прочих деревьев, что росли вдоль обочин, в обхвате, а между ними виднелась зеленовато-белая тропка, отходящая в сторону.

– Вон, вон они! – воскликнул я.

Однако, когда мы поравнялись с соснами, солдата пришлось придержать и развернуть в нужную сторону силой. Заметив в пыли темные кляксы, я наклонился, пощупал их.

Кляксы оказались запекшейся кровью.

– Да, мы на верном пути, – сказал я солдату. – Туда несут раненых.

Не знаю, долго ли еще пришлось нам идти в темноте, свернув с главной дороги. Помнится, какое-то время спустя я начал спотыкаться, и это немедля превратилось для меня в нечто сродни болезни: к примеру, одних занедуживших одолевает неудержимый кашель, других – дрожь в руках, а я вот споткнулся – раз, а через пару шагов еще раз, и еще, и еще… Стоило подумать о чем-либо другом, носок левого сапога тут же цеплялся за каблук правого, а сосредоточиться не удавалось – с каждым сделанным шагом мысли ускользали, разбегались прочь.

Среди деревьев по обе стороны от тропы мерцали светлячки, и долгое время я, полагая огоньки впереди всего лишь такими же насекомыми, не ускорял шага. Но вдруг (совершенно, как показалось мне, неожиданно) мы оказались в полутьме под какой-то крышей, среди длинных рядов накрытых простынями коек, между которыми расхаживали взад-вперед люди с желтыми светильниками в руках. Одна из них, женщина, облаченная (как мне опять-таки показалось на первый взгляд) в черное, взяла нас под опеку и увела куда-то еще, где усадила в кресла из кожи и рога, поближе к пылавшему в жаровне огню. Там я сумел разглядеть, что и платье, и накидка ее вовсе не черны, а алы, и даже решил, будто передо мной Кириака, однако ошибся.

– Твой друг очень болен, – сказала она. – Ты знаешь, что с ним стряслось?

И тут солдат, покачав головою, ответил:

– Нет. Я даже не знаю, кто он таков.

Ошеломленный, я утратил дар речи. Тем временем женщина в алом взяла меня за руку, пощупала запястье, а после проделала то же самое с рукой солдата.

– У него сильный жар. Лихорадка. У тебя тоже. С приходом лета у нас все больше и больше больных. А все дело в том, что воду для питья нужно кипятить и от вшей избавляться как можно тщательнее.

Вздохнув, она обратилась ко мне:

– Вдобавок у тебя множество неглубоких царапин, и некоторые из них воспалились от грязи. Осколками камня посекло?

– Да это не я болен, – едва ворочая языком, отвечал я. – Я друга сюда привел.

– Вы оба серьезно больны и, по-моему, вели к нам один другого. В одиночку любой из вас сюда бы, скорее всего, не дошел. Так чем это тебя? Осколками камня? Под вражеский удар угодил?

– Верно, осколками камня… только бил не враг – друг.

– Да, попасть под огонь со своей стороны – это, я слышала, хуже всего. Но главная наша забота – жар. – Призадумавшись, женщина в алом перевела взгляд на солдата и вновь повернулась ко мне: – Вас бы сейчас же уложить по кроватям, но прежде придется вам вымыться.

Хлопнув в ладоши, она призвала к себе бритоголового здоровяка. Бритоголовый, подхватил нас под руки, повел за собой, но тут же остановился, поднял меня и понес – точно так же, как я в свое время носил на руках маленького Севериана.

Вскоре мы, раздетые донага, были усажены в небольшой бассейн, полный воды, подогретой раскаленными камнями. Бритоголовый вылил на нас еще пару бадеек теплой воды, затем велел нам поочередно выбраться из бассейна, дабы остричь обоих при помощи пары ножниц, а после на время оставил в покое, отмокать.

– Значит, ты уже можешь говорить? – спросил я солдата и в свете ламп сумел разглядеть его кивок. – А отчего же тогда молчал по дороге сюда?

Солдат, поразмыслив, слегка пожал плечами:

– Думал о множестве всяких вещей, да и ты тоже молчал. И выглядел зверски усталым. Как-то раз я спросил, не остановиться ли нам, однако ты не ответил.

– А по-моему, все было наоборот, – сказал я, – но, возможно, мы оба правы. Ты помнишь, что случилось с тобой до нашей встречи?

И снова пауза.

– Я даже встречи с тобой не припоминаю. Помню, идем мы какой-то темной тропой – вдвоем, рядом…

– А перед этим?

– Не знаю. Вроде бы музыку помню… и еще долгий путь. Сначала под солнцем, а после и в темноте.

– Этот путь мы тоже проделали вместе, – пояснил я. – А больше ничего не помнишь?

– Помню полет в темноте… да, и мы с тобой были вместе, и вместе пришли куда-то, где солнце висело прямо над головой. Потом еще – вроде как свет впереди, но стоило мне выйти туда, на свет, он стал чем-то наподобие темноты.

Я понимающе кивнул:

– Видишь ли, у тебя временно помутился рассудок. В теплый день иногда действительно с виду кажется, будто солнце висит прямо над головой, а когда оно опускается за горы – что его свет превращается в темноту. А свое имя ты помнишь?

Над этим солдат надолго задумался и, наконец, с невеселой улыбкой ответил:

– Похоже, я потерял его где-то в пути… как сказал ягуар, вызвавшийся проводить до дому козла.

Тут к бассейну, никем из нас не замеченный, вернулся бритоголовый здоровяк. Первым делом он помог мне выбраться из воды, дал полотенце, чтоб досуха вытереться, накинул на плечи длинный халат, а напоследок вручил холщовый мешок с моими пожитками, насквозь пропахшими дымом обеззараживающих курений. Всего днем раньше я, расставшись с Когтем всего на миг, извелся бы до умоисступления, однако той ночью даже не замечал его отсутствия, пока мне его не вернули, и даже не удосужился убедиться, что он действительно снова при мне, пока не улегся на койку, накрытую сетчатым пологом. На сей раз Коготь засиял в горсти нежно, словно луна, да и формой весьма напоминал луну, какой та порой выглядит с Урд. Вспомнив, что ее бледно-зеленый свет – отраженный свет солнца, я улыбнулся и закрыл глаза.

Пробуждению после первой ночевки в Сальте сопутствовало впечатление, будто я просыпаюсь в ученическом дормитории нашей башни. Теперь все те же самые впечатления словно бы вывернулись наизнанку: уснув, я обнаружил, что полутемный лазарет и безмолвные люди со светильниками, расхаживающие между койками, – всего лишь своего рода дневные галлюцинации.

Подняв голову с подушки, я сел и огляделся вокруг. Чувствовал я себя превосходно – правду сказать, лучше, чем когда-либо прежде, только от всего тела веяло жаром. Казалось, я вот-вот засвечусь изнутри. Рох спал на боку – рыжая шевелюра взъерошена, рот слегка приоткрыт, лицо, освобожденное от власти спящего разума, обмякло, сделалось совсем детским. За иллюминатором, на Старом Подворье, белели снега – свежие, только что выпавшие, без единого следа, хоть звериного, хоть человеческого, однако просторы некрополя, очевидно, были испещрены отпечатками лап невеликих созданий, нашедших приют среди склепов: ручные зверушки, закадычные друзья усопших, они наверняка уже выбрались из нор в поисках пищи и, разумеется, чтоб порезвиться вволю на новой пушистой подстилке, пожалованной им Природой. Быстро, беззвучно одевшись, приложив к губам палец, когда один из прочих учеников встрепенулся и захлопал глазами, я поспешил вниз по крутой лестнице, спиралью вьющейся от вершины до основания башни.

Лестница словно бы сделалась много длиннее обычного: вскоре я обнаружил, что каждый шаг со ступеньки на ступеньку стоит мне изрядных трудов. Поднимаясь наверх, мы неизменно чувствуем препоны, чинимые нам силой тяготения, однако ее помощь при спуске принимаем как должное – теперь же она мне практически не помогала. Чтобы поставить ногу на очередную ступеньку, требовалось вложить в шаг всю силу мускулов, но касаться ее ступней с осторожностью: топнешь – тут же взовьешься вверх. Благодаря сверхъестественному всеведению, нередко свойственному нам во сне, я понял, что все башни Цитадели наконец поднялись и отправились в путь, далеко за пределы круга, описываемого в пространстве Дитом. Конечно, меня это очень обрадовало, однако желания сбегать в некрополь, последить за коати и лисами, отнюдь не лишило. Со всех ног спеша вниз, я услышал донесшийся спереди стон. Лестница уже не спускалась вниз серпантином, но вела прямо, вдоль стены, в одну из кают, совсем как лестницы в замке Бальдандерса.

Каюта оказалась чем-то наподобие госпиталя для единственного больного – мастера Мальрубия. Жилье мастеров, сообразно высоте положения, просторно, однако эта каюта намного превосходила размерами любую из настоящих. Иллюминаторы в ней (числом, как мне и помнилось, два), также невероятно огромные, не уступали в величине глазам Горы Тифона. На фоне всех этих необъятных просторов кровать мастера Мальрубия, ложе изрядной величины, казалась крохотной до неприметности. Над нею, склонившись к больному, стояли двое, однако мне тут же бросилось в глаза, что темный цвет их одежд – вовсе не свойственный нашей гильдии цвет сажи. Едва я, приблизившись к ним, сумел расслышать хриплое, стесненное дыхание больного, неизвестные выпрямились и повернулись ко мне. То были кумеянка и ее причетница Меррин – ведьмы, которых мы встретили на крыше гробницы среди развалин каменного городища.

– А-а, вот, наконец, и ты, сестра, – сказала Меррин.

В тот же миг мне сделалось ясно, что я – вовсе не ученик палачей Севериан, каковым полагал себя до сих пор. Я, Севериан, оказался Теклой, но Теклой одного с ним роста – иными словами, лет в тринадцать-четырнадцать, и не на шутку смутившейся, только вовсе не из-за девичьего тела и не из-за мужской одежды (которой, говоря откровенно, была только рада), а оттого, что не заметила этого раньше. Еще слова Меррин показались мне деянием колдовским – ведь мы с Северианом шли сюда вместе, а она взяла да каким-то образом отодвинула его на задний план. Кумеянка же поцеловала меня в лоб, а когда поцелуй завершился, утерла с губ кровь, и, хоть не сказала ни слова, мне сделалось ясно: это знак, символ, означающий, что отныне я в каком-то смысле тоже числюсь на воинской службе.

– Засыпая, – сказала мне Меррин, – мы переходим из тока времени в вечность.

– Пробуждаясь, – шепнула и кумеянка, – мы теряем способность заглядывать за грань настоящего.

– И потому она не пробуждается никогда, – похвастала Меррин.

Мастер Мальрубий заворочался, застонал, и кумеянка, взявши с прикроватного столика графин, налила в кружку немного воды, а когда поставила графин на место, внутри него встрепенулось нечто живое. Я, отчего-то решив, будто это ундина, отпрянул назад, однако то была вовсе не ундина, а Гефор – маленький, не выше моей ладони, прижавший к стеклу серое, поросшее неопрятной щетиной лицо.

Голос его звучал тоненько, словно мышиный писк:

– Порой, выброшенные на мель фотонными бурями, водоворотами галактик, кружащими то по часовой стрелке, то против, мчащие с токами света вдоль темных путей морских, под серебром парусов, одержимых сонмами демонов зеркальных полотнищ, во множестве поднятых на мачтах по сту лиг высотой, однако ж тонких, как нити, как серебряные иглы, в ушки коих вдевают шелк звездного света, расшивая узорами звезд черный бархат, увлажненный ветрами Времени, стремящими мимо свой лёт! Кость в его зубах! Пена, легкая пена Времени, выброшенная на берега, где мореходу не спрятать уж старых костей от неугомонной, буйной вселенной! Куда же ушла она, госпожа моя, подруга моего сердца? Где скрылась – в быстрых волнах Водолея, Овна или Рыб? Ушла, ушла прочь в утлой, крохотной – сосцы крепко прижаты крышкой черного бархата – лодке, ушла, навеки покинув омытые звездами берега, пересохшие отмели пригодных для жизни миров, сама себе и корабль, и его носовая фигура, и капитан! Эй, боцман, боцман, командуй пуск! Шкотовые, поднять паруса! Она ушла от нас. Мы ушли от нее. Ныне она в прошлом, для нас неведомом, и в будущем, коего нам не увидеть. Не жалей парусов, капитан, ибо сама вселенная оставляет нас за кормой…

На столике рядом с графином лежал колокольчик. Меррин встряхнула им, будто затем, чтоб заглушить причитания Гефора, а когда мастер Мальрубий смочил губы, забрала у кумеянки кружку и, выплеснув под ноги остатки воды, надела ее кверху дном на горлышко графина. Гефора стало не слышно, однако лужа воды на полу забурлила, точно питаемая невидимым родником. Вода оказалась холодной как лед, а мне вдруг подумалось, что гувернантка наверняка рассердится – ведь теперь туфли насквозь мокры.

На звон колокольчика явилась служанка – служанка Теклы, та самая, чью ногу после снятия кожи «сапогом», по колено, мне довелось осмотреть на следующий день после спасения Водала. Сейчас она выглядела заметно моложе (именно такой ей и надлежало быть во время девичества Теклы), однако нога ее, уже лишенная кожи, слегка кровоточила.

– Прости, – заговорил я. – Прости меня, Гунна. Это не я – это мастер Гюрло с кем-то из подмастерьев…

Тут мастер Мальрубий поднял голову, сел, и я впервые заметил, что ложем ему на самом деле служит женская длань: пальцы длиннее моей руки, ногти – что когти исполинского зверя.

– Да ты, вижу, вполне здоров! – воскликнул он, словно это я совсем недавно лежал при смерти. – Или, по крайней мере, почти здоров!

Пальцы огромной ладони начали было смыкаться, однако мастер Мальрубий спрыгнул с кровати и, по колено в воде, подошел ко мне.

Очевидно, пес – мой старина Трискель – прятался под кроватью, а может, попросту тихо, никем не замеченный, лежал за ней, на полу. Теперь он, поднимая фонтаны брызг единственной передней лапой, рассекая воду широкой грудью, с радостным лаем подбежал к нам, а мастер Мальрубий с кумеянкой подхватили меня под руки и повели к одному из огромных зрачков горы-изваяния.

Снаружи меня ожидал тот же вид, что открылся мне, подведенному к проему глаза Тифоном, – наш мир, огромным ковром простершийся вдаль, различимый во всех подробностях… но на сей раз много, много великолепнее прежнего. Солнце светило сзади, лучи его словно бы стали изрядно ярче обычного, тени внизу обернулись золотом, вся зелень, куда ни взгляни, сделалась темнее, насыщеннее. Увидел я и зреющие в полях хлеба, и даже бессчетные косяки морских рыб, множащихся на глазах по мере того, как множатся в верхних слоях воды крохотные водоросли, служащие им пищей. Вода, заливавшая комнату за нашими спинами, хлынула вниз, заиграв в свете солнца радугой красок…

И тут я проснулся.

Пока я спал, кто-то обернул меня простынями, набитыми снегом (как выяснилось позже, доставленным с горных вершин крепкими на ногу, привычными к крутым склонам вьючными мулами). Охваченному дрожью, мне отчаянно захотелось вернуться назад, в сновидение, хотя умом я уже понимал, сколь оно далеко. Рот мой был полон горечи лечебных снадобий, парусина койки подо мною казалась жесткой, как пол, а меж рядами коек, пользуя хворых и раненых, стонущих в темноте, расхаживали взад-вперед Пелерины со светильниками в руках.