Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Откинься еще немного назад, – велел Журавль, протирая грудь и живот Шелка какой-то синей микстурой.

Майтера Мрамор с сомнением кивнула.

– Весьма похвальный поступок, патера. Просто чудесный, хотя этот Кровь не произвел на меня впечатления человека, который…

Шелк до отказа откинулся назад, приподнял бедра.

– И тем не менее, майтера, и тем не менее! Он меня выслушал и дает мне… вернее сказать, нам всем еще месяц сроку. Как минимум месяц, а может, нам и вообще не придется никуда съезжать!

– Вот как?! – Майтера Мрамор забылась настолько, что повернулась к нему: – Вправду, патера?

– Но дело вот в чем, – спеша покончить с объяснениями, зачастил Шелк. – Один из слуг Крови держит несколько крупных хищных птиц. По-моему, около полудюжины, не меньше, судя по их с Кровью разговорам.

Журавль рассеянно кивнул.

– Одну из них, эту, он подарил Крови, – продолжил Шелк, – а я в темноте, очевидно, подошел к ней чересчур близко, и… Словом, Кровь весьма великодушно предложил сегодня прислать ко мне доктора Журавля, чтоб он осмотрел раны.

– Ну и ну, патера! Действительно, крайне великодушно!

Глаза майтеры Мрамор засияли от восхищения дипломатическими талантами Шелка. Смущенный, Шелк покраснел.

– Такова уж моя работа, – скромно заметил Журавль, затыкая пробкой склянку с синей микстурой.

Шелк нервно сглотнул и перевел дух, надеясь, что не ошибся с выбором момента для просьбы.

– Доктор, перед уходом я должен обратиться к тебе еще с одним делом. Минуту назад ты согласился заняться пострадавшей птицей, если я сумею поймать ее. Весьма великодушный поступок, однако…

Журавль, настороженно кивнув, поднялся с табурета.

– Прошу прощения, мне нужна вибропила.

– Сегодня утром, – продолжал Шелк, – меня позвали именем богов отпустить грехи девочке по имени Ломелозия.

Майтера Мрамор замерла, напряглась всем телом.

– Девочка при смерти, но я думаю, смею надеяться, еще может оправиться, если обеспечить ей надлежащую, простейшую медицинскую помощь. Однако ее родители – бедняки, и детей у них множество…

– Давай сюда ногу.

Усевшись на табурет, Журавль водрузил ступню Шелка на колено. Вибропила пронзительно зажужжала.

– Скорее всего, заплатить им нечем, – упорно гнул свою линию Шелк. – Мне тоже нечего предложить тебе, кроме молитв, но без твоей помощи Ломелозия может умереть. Сказать откровенно, родители уже приготовились, смирились с ее смертью, иначе отец девочки не прибежал бы сюда, за мной, еще до ростени. Докторов в нашем квартале всего двое, и ни тот ни другой не возьмется за лечение, не получив платы вперед. Я обещал матери Ломелозии помочь, чем сумею, постараться привести к ней доктора, и ты, по сути, единственная моя надежда.

Журавль поднял голову, блеснул глазами. Казалось, он что-то прикидывает, подсчитывает про себя, но что – это для Шелка так и осталось загадкой.

– Ты был у нее с утра?

– Да, – кивнул Шелк, – потому и лег спать так поздно. Ее отец прибежал в киновию еще до моего возвращения от Крови. Майтера Роза, увидев, что я у себя, пришла известить меня о случившемся, и я сразу же… то есть почти сразу же, – запнувшись (воспоминания о зеленых помидорах жалили, точно шершень), поправился он, – отправился навестить ее.

– Ты непременно должен посмотреть ее, доктор, – сказала майтера Мрамор. – Действительно должен.

Журавль, даже не взглянув в ее сторону, задумчиво огладил бородку.

– Стало быть, ты сказал им, что постараешься отыскать доктора для… как бишь ее зовут?

– Да, так и есть, – окрыленный надеждой, подтвердил Шелк. – Я буду обязан тебе до тех пор, пока Пас не положит конец нашему круговороту, и с радостью покажу, где она живет. К ней можно завернуть по пути.

– Патера, – ахнула майтера Мрамор, – туда же так высоко подниматься! Столько ступеней, а ты…

Журавль снова склонился к гипсовому лубку. Вибропила завизжала, и половина лубка со стуком упала на пол.

– Нет уж. Если мое слово хоть что-нибудь значит, шастать по лестницам с такой-то лодыжкой даже не думай. Вон, Мрамор мне все в лучшем виде покажет, или же…

– О да! – Майтера Мрамор едва не заплясала от нетерпения. – Кому, как не мне, навещать ее: она ведь одна из моих учениц!

– Или же просто назовет адрес, – закончил Журавль, освобождая лодыжку Шелка от остатков лубка, – а дорогу мои носильщики, не сомневаюсь, найдут. Погляжу девчонку и вернусь сюда, за тобой. Нога сильно беспокоит?

– Вовсе не так сильно, как тревога о Ломелозии, – ответил Шелк. – Однако с последней – по крайней мере, с худшими ее аспектами – ты мне уже помог. Наверное, я никогда не смогу отблагодарить тебя по достоинству.

– А мне твоя благодарность и не нужна, – проворчал Журавль, встав с табурета и отряхнув брюки от гипсовой пыли. – Довольно, чтоб ты строго следовал моим указаниям. Оставлю тебе целительную повязку. Вещь крайне ценная, многоразовая. Срастется лодыжка, вернешь, а до того пользуйся в точности, как я скажу.

– Хорошо, – кивнул Шелк, – обещаю.

– Что до тебя, Мрамор, – объявил Журавль, повернувшись к сибилле, – ты можешь поехать со мной: зачем зря бить ноги? Только объясни родителям этой девочки, что я помогаю ей отнюдь не по доброте души, иначе от попрошаек потом день и ночь отбою не будет. Скажешь: это-де личное одолжение Шелку… патере Шелку, так ведь у вас принято его называть? Вот. Личное одолжение, и только на этот раз.

Майтера Мрамор смиренно кивнула.

Коротышка лекарь вновь отошел к саквояжу и извлек изнутри нечто наподобие широкой полосы тоненькой желтой замши.

– Видел такие когда-нибудь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Для начала ее нужно как следует пнуть.

Поддетая ногой Журавля, повязка взвилась в воздух и звучно шлепнулась о противоположную стену.

– А можно просто швырнуть пару раз об пол или хлопнуть по чему-нибудь гладкому вроде этого табурета.

Подобрав повязку, Журавль перекинул ее из руки в руку.

– После этого она нагревается. Битье ее пробуждает, понимаешь? Вот, пощупай.

Шелк послушно пощупал повязку. Действительно, повязка оказалась едва ли не слишком горячей на ощупь, а еще легонько покалывала, пощипывала кожу.

– Тепло облегчит боль в лодыжке, а издаваемый ею звук – тебе он не слышен, поскольку слишком тонок для человеческого уха – запускает процесс заживления. Мало этого, повязка почувствует перелом медиальной лодыжки и туго затянется в нужном месте, оберегая кость от смещения. В наше время таких вещей уже не достать, – не без колебаний добавил Журавль, – но мне, как видишь, посчастливилось… только с кем попало я об этом не откровенничаю, понимаешь?

– Буду беречь как зеницу ока, – пообещал Шелк, – и верну по первому требованию.

– Не пора ли нам в путь? – рискнула напомнить майтера Мрамор.

– Минутку терпения. Оберни ею лодыжку, патера. Как следует оберни, поплотнее. Узлом затягивать или еще что-то в этом роде не нужно: пока чует перелом кости, сама будет держаться.

Казалось, повязка, едва коснувшись лодыжки, обвила ногу Шелка сама. Под натиском ее приятного, ровного жара боль тут же сошла на нет.

– Отключится – сразу почувствуешь, не ошибешься. Как только отключится, немедля сними ее и швырни о стену, как я показывал, либо по ковру ею хлопни как можно сильней. Так. Сегодня у нас, стало быть, сфингица… – Доктор задумчиво потянул себя за бороду. – В иераксицу загляну снова, проверю, как у тебя дела. Впрочем, ходить нормально, почти без помех, ты наверняка начнешь не более чем через неделю, считая от сего дня. Вот до тех пор повязку и поносишь, а может, я уже в иераксицу ее заберу. Но пока носишь ее, лодыжку береги. Как можно меньше нагрузки! Если нужно, костыль раздобудь… и абсолютно, абсолютно никакой беготни и прыжков, слышишь?

– Да, разумеется, – согласно кивнув, откликнулся Шелк. – Однако Крови ты говорил, что мне потребуется минимум пять…

– Твои дела не столь скверны, как мне показалось вначале, только и всего. Обычная ошибка в диагнозе. Ваш главный авгур… как он там называется, Пролокутор? Не замечал ли ты, что он, ежели вдруг занеможет, посылает отнюдь не за мной? А почему? Вот поэтому. Да. Мне иногда случается ошибаться. А вот те доктора, что пользуют Пролокутора, не ошибаются никогда. Не веришь, сам их спроси.

– Как ты себя чувствуешь, патера? Как нога? – осведомилась майтера Мрамор.

– Просто великолепно! Велик соблазн ответить: как будто я сроду ее не ломал, но на самом деле с ногой еще лучше. Как будто мне подарили новую лодыжку, гораздо лучше сломанной.

– Для улучшения самочувствия я мог бы дать тебе не одну дюжину препаратов, – заметил Журавль. – Начиная с инъекции герика и понюшки ржави. А эта штуковина действительно лечит, что много, много сложнее. Так, что там с твоей птицей? Если будем лечить ее, то лучше б заняться ею до отъезда. Порода какая?

– Ночная клушица, – сообщил Шелк.

– О! Говорящая?

– Да, – кивнул Шелк.

– Тогда мне, возможно, удастся изловить ее самому. Майтера, будь так добра, попроси моих носильщиков подойти к входу с Солнечной. Они ждут на Серебристой. Скажи им, что поедешь со мной, а я буду готов спустя пару минут.

Майтера Мрамор рысцой умчалась прочь, а лекарь погрозил Шелку пальцем:

– Сиди смирно, молодой человек. Я ее отыщу.

С этими словами он скрылся за лестницей. Вскоре с кухни донесся его голос, однако слов Шелк разобрать не сумел.

– А ведь ты сказал Крови, что заживление затянется на месяц с лишним, только затем, чтоб у меня оказалось побольше времени, не так ли? – повысив голос, спросил Шелк. – Благодарю тебя, доктор!

Ответа не последовало. Жар повязки по-прежнему успокаивающе, на удивление умиротворяюще согревал ногу, и Шелк вполголоса начал дневную молитву Бесстрашной Сфинге. Из-за двери в дом, жужжа, влетела, покружила в поисках пищи и, наконец, звучно ударилась в стекло ближайшего из обращенных к Солнечной окон жирная муха с глянцево-синей спинкой.

– Эй, Шелк! Будь добр, подойди сюда на минутку! – окликнул его из кухни доктор Журавль.

– Хорошо, сейчас.

Поднявшись, Шелк почти без труда двинулся в кухню. Левая нога его так и осталась босой, и повязка на лодыжке оказалась неожиданно увесистой.

– Вон она, твоя птица… вернее, птиц. Там прячется, – сообщил ему Журавль, указав на шкаф для съестных припасов. – Разговорить его мне удалось, но он не желает спуститься и показать мне крыло, пока ты не дашь слова больше его не трогать.

– Вот как? – удивился Шелк. – Вправду?

Ночная клушица на шкафу хрипло каркнула, а Журавль, кивнув, заговорщически подмигнул Шелку.

– Ну что ж, даю слово… покарай меня Всевеликий Пас, если я трону его хоть пальцем или дам кому-либо в обиду.

– Резать – нет? Палкой – нет? – прокаркала птица.

– Именно, – торжественно провозгласил Шелк. – Я не стану ни приносить тебя в жертву, ни причинять тебе вред каким-либо иным манером.

– Жить тут?

– Пока крыло не заживет… а когда снова сможешь летать, лети куда пожелаешь.

– Клетка – нет?

Журавль постучал пальцем по плечу Шелка, привлекая к себе внимание, и отрицательно покачал головой.

– Верно, верно. Клетка – нет.

Сняв со стола клетку, Шелк поднял ее высоко над головой – так высоко, чтоб птица со шкафа все видела.

– Вот, гляди.

С этим он обеими руками швырнул клетку об пол. Тонкие прутья затрещали, словно шутихи. Сокрушив клетку здоровой ногой, Шелк подобрал с пола обломки и бросил их в ящик с растопкой.

Журавль покачал головой:

– Об этом ты, полагаю, еще пожалеешь. Без клетки порой неудобно.

Черная птица, буйно захлопав здоровым крылом, спорхнула со шкафа для съестных припасов на стол.

– Вот и молодчина, – похвалил ее Журавль, усаживаясь на кухонный табурет. – Теперь я тебя подниму, а ты минутку посиди смирно, понимаешь? Не бойся, больнее необходимого не сделаю.

– Минувшей ночью мне самому пришлось побывать в неволе, – негромко, словно бы размышляя вслух, заметил Шелк. – Конечно, в клетку меня не сажали, однако неволя и без того пришлась мне не по душе.

Тем временем Журавль уверенно, твердо, но осторожно ухватил даже не думавшую сопротивляться птицу.

– Будь добр, принеси саквояж.

Шелк, кивнув, вернулся в селларию, закрыл дверь, выходившую в сад, и поднял с пола принесенный Журавлем узел. Как он и предполагал, узел оказался его вторыми, затрапезными ризами. В кармане риз обнаружился старый пенал, а внутри узла – недостающий ботинок. Чулка на правую ногу он не надел, однако обулся, защелкнул коричневый докторский саквояж и отнес его в кухню.

Стоило Журавлю расправить поврежденное крыло, птица заквохтала, забилась в его руках.

– Вывих, – констатировал доктор. – В точности то же, что для тебя – вывих локтя. Я его вправил, но надо бы наложить шину, чтоб кость не выскочила из сустава, пока все не заживет… ну а до заживления пускай-ка побудет в доме, не то живо угодит кошке в зубы.

– Тогда она должна остаться здесь по собственному желанию, – отвечал Шелк.

– Остаться, – повторила птица.

– Однако твоя клетка сломана, – строго продолжил Шелк, – а я отнюдь не намерен париться здесь с затворенными окнами только ради того, чтобы наружу тебя не пускать.

– Наружу – нет, – заверила его птица.

Журавль принялся рыться в недрах саквояжа.

– Да уж, надеюсь, – проворчал Шелк, сдернув с окна, выходившего в сад, одеяло, распахнув раму и свернув одеяло, как было.

– Во сколько вы с Кровью договорились встретиться в желтом доме на Ламповой?

– Ровно в час пополудни, – ответил Шелк, унося одеяло на место, в селларию. – И я наверняка опоздаю, но, надо думать, по сему поводу он разве что разворчится. Ничего страшнее мне, вероятней всего, не грозит.

– Вот это дух! Вот это по-нашему! Ничего, насколько я его знаю, он сам опоздает изрядно. Просто ему нравится, чтоб к его появлению все были под рукой, а явится он, думаю, никак не раньше двух пополудни.

Подойдя к окну, выходившему на Серебристую, Шелк снял с него тряпку для посуды и кухонное полотенце и тоже распахнул его настежь. Проем окна был забран решеткой – от воров, и Шелка вдруг осенило: да ведь он вот уже сколько времени в буквальном смысле этого слова сидит в заточении, за решеткой, здесь, в стенах старой четырехкомнатной обители авгура, которую привык считать домом!.. Нет, вздор, вздор. Выбросить из головы и забыть. Паланкина Журавля за окном, на Серебристой, нет: очевидно, майтера Мрамор, выполнив просьбу доктора, дожидается его на Солнечной.

– Ага, вот это сойдет, – пробормотал себе под нос Журавль, прилаживая к крылу птицы небольшую изогнутую полоску из какого-то твердого синего синтетического материала. – Ты будешь готов к моему возвращению?

Шелк кивнул, но затем провел ладонью по подбородку.

– Наверное, да. Вот только побреюсь и буду готов.

– Прекрасно. Я наверняка припозднюсь, а девицы начнут брюзжать, если не успеют сходить за покупками, – пояснил Журавль, притянув крохотный лубок к крылу птицы последней полоской прозрачной, почти невидимой липкой ленты. – Через два-три дня само отпадет, а когда отпадет, пусть летает, если захочет. Полагаю, он не глупее охотничьих соколов, а значит, сам замечательно разберется, что ему под силу, а что нет.

– Летать – нет, – объявила птица.

– Уж это точно. Я бы на твоем месте не пробовал и даже вот этим крылом сегодня постарался не шевелить.

Между тем мысли Шелка устремились к будущему.

– Что стряслось там, в желтом доме? Одержимость демоном?

Журавль повернулся к нему:

– Не знаю. Не знаю, но, что бы там ни случилось, надеюсь, тебе посчастливится больше, чем мне.

– Но все же что там происходит? Ночью мы с пилотом, отвозившим меня домой, проезжая мимо, слышали с улицы визг, но внутрь не пошли.

Коротышка лекарь задумчиво приложил палец к кончику носа:

– Вообще говоря, девица, а особенно одна из этих девиц, могла завизжать в силу тысячи самых разных причин. Каких угодно. Пятно на любимом платье, дурной сон, паук в углу спальни…

Сквозь оборону повязки проникла тоненькая игла боли. Отворив шкафчик, завершавший остроконечный северный угол кухни, Шелк извлек из него табурет, на котором сиживал за трапезой патера Щука.

– Навряд ли Крови требуется, чтоб я изгонял демонов из сновидений его девиц.

Журавль звучно захлопнул докторский саквояж.

– На самом деле, Шелк, сознанием девицы из тех, которых людям вроде тебя угодно называть «одержимыми», не владеет никто, кроме нее же самой. Мало этого, сознание само по себе есть всего лишь абстракция – общепринятая, устраивающая всех вокруг выдумка. Говоря «человек потерял сознание», я имею в виду только временную приостановку определенных психических процессов, не более. Говоря «человек пришел в сознание», я имею в виду только их возобновление. Абстракцией нельзя овладеть, будто завоеванным городом!

– Однако ты начал с того, что им владеет сама девица, его хозяйка, – заметил Шелк.

Журавль, осмотрев напоследок птицу с поврежденным крылом, поднялся на ноги.

– То есть в схолах вас действительно учат чему-то помимо всей этой белиберды?

– Да, – кивнул Шелк. – Так называемой логике.

– Уел! Твоя правда! – с улыбкой воскликнул Журавль, и Шелк неожиданно для себя самого проникся к нему искренней симпатией. – Ладно. Бежать пора, иначе к девчонке твоей заглянуть не поспею. Что с ней там? Жар?

– Мне ее кожа показалась скорее холодной… но ты смыслишь в хворях куда больше, чем я.

– Смею надеяться, – проворчал Журавль, подхватив саквояж. – Так-так, на Солнечную – это туда, через прихожую, верно? По пути к заведению Орхидеи еще успеем перекинуться парой слов.

– На затылок… на ее шею сзади внимание обрати, – напутствовал его Шелк.

Журавль, приостановившись у порога, метнул в его сторону вопросительный взгляд и поспешил наружу. Вполголоса бормоча молитву о здравии Ломелозии, Шелк вышел в селларию, затворил и запер дверь на Солнечную, оставленную Журавлем распахнутой настежь. Проходя мимо окна, он мельком увидел паланкин Журавля. Блестящее сталью лицо майтеры Мрамор, откинувшейся на спинку сиденья рядом с остробородым лекарем, окаменело, напряглось так, точно это она одна, единственно силою мысли, гонит паланкин к цели. В следующий же миг носильщики рысцой снялись с места, и паланкин скрылся из виду за краем оконного проема.

Интересно, нет ли в канонах правила, запрещающего сибиллам езду в паланкинах с мужчинами? Вполне вероятно, таковое имелось, однако конкретного запрета Шелк припомнить не смог, а с практической точки зрения не находил для него веских причин: отчего бы нет, если занавеси подняты?

Увенчанная головой львицы трость осталась лежать возле кресла, в котором Шелк сидел во время осмотра. Машинально подобрав ее, Шелк картинно взмахнул ею. Пока целебная повязка действует, трость ему не понадобится… ну, разве что изредка, иногда, однако он все равно решил держать ее под рукой: вдруг пригодится, когда повязка прекратит действовать? С этой мыслью Шелк прислонил трость к двери, ведущей на Солнечную, дабы не забыть о ней, отправляясь с Журавлем в желтый дом на Ламповой улице.

Несколько пробных шагов снова наглядно продемонстрировали, что повязка Журавля на ноге позволяет ходить немногим хуже обычного. Рассудив, что теперь-то вполне сумеет поднять наверх таз с горячей водой и побриться как всегда, без лишних ухищрений, Шелк двинулся в кухню.

Ночная клушица, по-прежнему восседавшая на столе, склонив голову набок, выжидающе уставилась на него.

– Птичка хочет есть, – объявила она.

– Я тоже, – ответил Шелк, – но снова сяду поесть только после полудня.

– Полдень. Уже.

– Не сомневаюсь.

Подняв заслонку плиты, Шелк заглянул в топку и – в кои-то веки! – обнаружил внутри несколько тлеющих угольков. Нежно подув на них, он уложил сверху пригоршню треснувших прутьев от сломанной клетки, а про себя подумал, что ночная клушица явно куда разумнее, чем ему представлялось.

– Птичка голодная.

Над прутьями заплясали язычки пламени. Поразмыслив, не требуется ли добавить в топку дров, Шелк решил не расходовать их запас понапрасну.

– Ты сыр любишь?

– Сыр-р? Любишь.

Шелк отыскал таз для мытья и водрузил его под носик помпы.

– Предупреждаю: он здорово зачерствел. Если ты рассчитываешь на превосходный, свежий кусочек сыра, тебя ждет жестокое разочарование.

– Сыр-р! Любишь!

– Да? Что ж, ладно, будет тебе сыр.

Прежде чем из носика тоненькой струйкой потекла вода, потребовалось изрядно постараться, энергично качая рукоять помпы, однако со временем Шелк наполнил таз до половины, поставил его на плиту, а затем, спохватившись, сменил воду в чашке ночной клушицы.

– Сыр-р? Р-рыбьи головы? – осведомилась ночная клушица.

– Нет, вот рыбьих голов не жди. Не припас, знаешь ли.

Вынув из шкафа сыр (от которого, честно сказать, мало что оставалось, помимо корки), Шелк положил его рядом с чашкой.

– За крысами приглядывай, пока я в отлучке. Они от сыра тоже не откажутся.

– Кр-рысы! Любишь!

Щелкнув багровым клювом, ночная клушица отщипнула кусочек сыра, будто на пробу.

– Ну, значит, не заскучаешь тут в одиночестве.

Вода едва успела согреться, однако прутья в плите прогорели почти до конца. Сняв с плиты таз, Шелк направился к лестнице.

– Кр-рысы? Где?

Шелк, приостановившись у лестницы, оглянулся, смерил ночную клушицу удивленным взглядом.

– Ты хочешь сказать, что любишь их… есть?

– Да! Да!

– Понятно. Что ж, надо думать, с не слишком крупной крысой ты вполне справишься. Как тебя звать? Имя у тебя есть?

– Имя – нет, – ответила ночная клушица и снова вплотную занялась сыром.

– А ведь сыр этот я, знаешь ли, приберегал на обед. Теперь мне придется разжиться обедом где-то еще или ходить голодным.

– Ты – Шелк?

– Да, так меня и зовут. Очевидно, тебе это известно из нашего разговора с доктором Журавлем. Однако тебя тоже следует как-то назвать…

Шелк ненадолго задумался.

– Назовем-ка мы тебя Оревом, – решил он. – В Писании говорится о вороне по имени Орев, а ты ведь тоже своего рода ворон. Как тебе нравится такое имя?

– Ор-рев!

– Именно. Мускус назвал ручную птицу именем бога, тем самым свершив тяжкий грех, однако препятствий к выбору имени из Писания, если оно не относится к божественным именам – напротив, принадлежит птице, – я лично не вижу. Итак, отныне быть тебе Оревом.

Наверху, у умывальника, Шелк направил на ремне громадную бритву с костяной рукоятью, дожидавшуюся в материнском бюро, пока он не дорастет до бритья, намылил лицо и сбрил рыжевато-русую щетину под корень. За приведением бритвы в порядок ему в очередной раз (как и на прошлой, и на позапрошлой неделе, и ранее) пришло в голову, что эта бритва почти наверняка принадлежала его отцу. Как и множество раз до этого, он шагнул с нею к окну, пригляделся, не отыщется ли где подсказки, знака, оставленного прежним владельцем. Увы, ни имени хозяина, ни даже клейма мастера на бритве опять не нашлось.

Тем временем майтера Роза с майтерой Мятой, как обычно в такую погоду, вкушали обед на воздухе, за столом, вынесенным из киновии и водруженным в тени смоковничного дерева. Утерев лицо, Шелк отнес таз на кухню, вылил мыльную воду и вышел к сибиллам в сад.

Майтера Роза учтиво указала ему на стул, обычно предназначавшийся для майтеры Мрамор.

– Не угодно ли присоединиться, патера? У нас здесь с избытком хватит еды на троих.

Разумеется, ее колкость угодила точно в цель.

– Нет, благодарю тебя, – отвечал Шелк, – но мне нужно кое о чем поговорить с тобой.

– И мне с тобой, и мне с тобой тоже, патера.

Майтера Роза начала затейливые, многотрудные приготовления к подъему из-за стола, и Шелк, видя это, поспешил сесть.

– В чем дело, майтера?

– Я надеялась рассказать обо всем еще вчера вечером, патера, но не застала тебя в обители.

Прикрытая салфеткой корзинка возле самого локтя Шелка источала ароматы, достойные самого Майнфрейма. Очевидно, майтера Мрамор с утра затеяла выпечку, а плоды трудов своих, уезжая с Журавлем, оставила в духовке, на кухне киновии, дабы майтера Мята вынула их, когда придет время.

– Да, – сглотнув слюну, пробормотал Шелк, а от объяснений предпочел воздержаться.

– Ну а сегодня утром у меня все начисто вылетело из головы. Все мысли были заняты этим ужасным невежей, отцом захворавшей девочки. Сегодня, во второй половине дня, я, патера, пришлю к тебе Бивня для примерного наказания. Конечно, я его уже наказала, можешь не сомневаться, но теперь ему предстоит повиниться в своем проступке перед тобой. Таково завершение назначенной ему кары.

Сделав паузу, дабы придать следующим словам наибольший вес, майтера Роза, совсем как ночная клушица, склонила голову набок, обратила немигающий зрячий глаз в сторону Шелка.

– А если ты, патера, решишь наказать его от себя, я вовсе не возражаю. Возможно, сие пойдет только на пользу.

– В чем же он провинился?

Искусственная часть губ майтеры Розы резко изогнулась книзу, изображая крайнее возмущение, и Шелк вновь, как в полудюжине подобных случаев, невольно задался вопросом: в сознании ли, в своем ли уме эта дряхлая, изнуренная хворью старуха? Что, если она, некогда – майтера Роза, давным-давно лишилась и чувств, и разума?

– Он насмехался над тобою, патера. Подражал твоему голосу и жестам и при сем нес какую-то чушь.

– И только-то?

Майтера Роза, чопорно хмыкнув, извлекла из корзинки свежую булочку.

– По-моему, этого более чем достаточно.

– Но если сам патера, – начала было майтера Мята, – говорит…

– Я начала прививать ученикам должное уважение к священному призванию авгура, призванию сродни нелегкому бремени, возложенному на нас, сибилл, самой Божественной Сциллой, задолго до рождения нашего патеры и продолжаю эти труды по сей день. По сей день, как всегда, и словом и делом внушаю каждому из вверенных моему попечению чад почтение к сану и к ризам, кто б ни был в них облачен.

– Прекрасный пример для всех нас, – вздохнул Шелк. – Хорошо, я поговорю с ним, когда появится время, однако через несколько минут вынужден буду уйти и, может статься, не вернусь до позднего вечера. Об этом я и хотел сообщить вам – особенно майтере Мяте.

Майтера Мята, блеснув нежно-карими глазами, вопросительно приподняла брови.

– Я буду занят и не могу сказать, надолго ли это затянется, – пояснил Шелк. – Если не ошибаюсь, Чистика ты, майтера, помнишь прекрасно. Во-первых, ты в свое время учила его, а вчера, насколько я знаю, рассказывала о нем майтере Мрамор.

Небольшое, не лишенное миловидности лицо майтеры Мяты словно бы озарилось внутренним светом.

– О да, патера, действительно.

Майтера Роза вновь хмыкнула, и майтера Мята поспешила опустить взгляд.

– Вчера, ближе к исходу ночи, я разговаривал с ним, майтера.

– Вот как, патера?

– Да, – кивнул Шелк. – Однако я позабыл рассказать тебе кое о чем еще. До этого, минувшим вечером, я встретился с ним и принял у него исповедь. По-моему, он вполне чистосердечно стремится изменить свою жизнь к лучшему.

Майтера Мята засияла, окинула Шелка исполненным признательности взглядом.

– Вот это воистину чудо, патера!

– Действительно, чудо, но сотворенное не столько мной, сколько тобою с патерой Щукой. Однако речь о другом, майтера: когда я виделся с ним в последний раз, он сообщил, что может заглянуть к нам сегодня. Уверен, в таком случае он непременно захочет засвидетельствовать тебе почтение.

Тут Шелк сделал паузу, дожидаясь от нее подтверждения догадки, но нет: майтера Мята лишь сложила перед собою руки да опустила взгляд долу.

– Будь любезна, передай ему, что мне не терпится поговорить с ним. Попроси подождать меня, если сможет. Думаю, появится он никак не раньше ужина. Если я к тому времени не вернусь, скажи: буду, как только смогу. Постараюсь не мешкать.

– Вчера вечером, – заметила майтера Роза, обильно намазывая желтым маслом очередную булочку, – к тому времени, как Бивень закончил помогать отцу, тебя уже след простыл. Сегодня велю ему тоже дождаться тебя.

– Целиком на тебя полагаюсь, майтера. Благодарю вас обеих.

Поднявшись, Шелк невольно поморщился: пожалуй, так нагружать поврежденную лодыжку не стоило. Для экзорцизма по всей форме требовалось Хресмологическое Писание из мантейона, а также образа богов – особенно Паса со Сциллой. И, разумеется, Сфинги, покровительницы сего дня. Мысль эта заставила вспомнить, что он так и не завершил обращенные к ней молитвы, а это отнюдь не лучший способ снискать благосклонность.

Пожалуй, с собой стоит взять триптих, подаренный матерью: быть может, ее молитвы сопутствуют старому складню…

С трудом (утихомирившаяся после визита Журавля, поврежденная лодыжка давала о себе знать все настойчивее и настойчивее) поднимаясь наверх, Шелк вдруг сообразил, что в схоле его учили управляться лишь с демонами, коих не существует. Как удивился он, осознав, что патера Щука действительно верит в их существование и, мало этого, рассказывает о личных стараниях пресекать их проказы с суровой, скупой гордостью!

Еще не успев одолеть лестницу целиком, Шелк искренне пожалел о том, что оставил трость Крови в селларии. Устроившись на кровати, он размотал повязку, оказавшуюся совсем холодной на ощупь, изо всех сил хлестнул ею о стену, приладил на место, а после сбросил ботинок и натянул на босую ногу чистый носок.

В скором времени ему предстояло встретиться с Кровью в желтом доме на Ламповой, а вместе с Кровью туда вполне мог явиться Мускус либо другой столь же отъявленный негодяй. Сложив триптих, Шелк спрятал его в обитый изнутри байкой тиковый ларчик, затянул ремни и вытянул из гнезда в крышке выдвижную ручку. Так… образа взял, Пасов гаммадион на шее, четки в кармане – перед уходом осталось лишь завернуть в мантейон за Писанием. Не стоит ли на всякий случай прихватить с собою священные лампады, и масло, и еще кое-что?

Обдумав и отвергнув один за другим около полудюжины вариантов, Шелк поднял кувшин для воды и вынул из-под него ключ.

Стоя на орошенных водой белых каменных плитах возле фонтана Сциллы (голова гордо поднята кверху, спина прямее спин стражников в карауле, на запястье защищенной кожаной перчаткой левой руки восседает юная орлица), Мускус огляделся по сторонам. Собравшиеся – сам Кровь, советник Лемур, его кузен советник Лори, комиссар Симулида и еще с полдюжины человек – наблюдали за ним из-под тенистого портика. Ну что ж…

Мускус мысленно встряхнул стаканчик с парой игральных костей. Птицу он приучил к перчатке и к вабилу. Еще орлица, запомнив хозяйский голос, привыкла связывать его с угощением. Стоит ему снять клобучок, она увидит фонтан – воду, струящуюся в изобилии посреди лесов и полей, где хоть какой-либо воды нынче не сыщешь днем с огнем… Выученной всему, что требуется, орлице осталось только выучиться летать, а обучить ее этому Мускус не мог. Отпущенная, она вернется к вабилу или кормовому столу… а может быть, и не вернется. Пора бросать кости.

– Не торопи его, – донесся сквозь плеск фонтана голос Крови.

Видимо, кто-то там уже спрашивает, чего он ждет…

Мускус негромко вздохнул. Он понимал: долго медлить нельзя. Момента, пока орлица, которой он, возможно, больше не увидит, еще при нем, как за него ни цепляйся, навеки не растянуть.