Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Прекрасное зрелище, – заметил он, – однако какой же это выход наружу? На вид – словно бы… что-то вроде кладовки для инструмента.

Квадратная комнатка за отворившейся дверью из множества лепестков оказалась темной и грязноватой: пол усыпан битым стеклом, по углам высятся груды окрашенной в серое стали. Усевшись на одну из них, Мамелхва подняла в воздух крохотное облачко пыли.

– Доставит она нас к лихтеру?

Смотрела Мамелхва на Шелка, однако видела перед собою, вне всяких сомнений, кого-то совершенно другого.

– Боюсь, «она» не доставит нас никуда, – ответил Шелк, покосившись на сдвигающиеся пластинки двери, – однако укрыться до поры здесь, наверное, можно. Если к тому времени, как мы выйдем отсюда, солдаты уйдут, я, вполне вероятно, сумею сам отыскать путь назад, в подземелья.

– Нам нужно вернуться обратно. Садись.

Сев, Шелк ни с того ни с сего почувствовал, что груда стали – а вернее, вся кладовая – опускается вниз, словно бы тонет под его тяжестью.

– Что такое «лихтер», Мамелхва?

– «Останец». Корабль, который доставил нас к межзвездному Круговороту.

– По-моему… – Шелк ненадолго замялся, крепко задумавшись над незнакомым словом. – То есть не приходило ли тебе в голову, что эта… лодка, которая должна была куда-то тебя доставить… что было все это давным-давно? В очень, очень давние времена?

Мамелхва, взирая прямо перед собой, явственно стиснула зубы.

– Итак, я начал рассказывать о Мукор и, вероятно, должен закончить рассказ, а уж потом можно перейти к прочим вопросам. Понимаю, сейчас ты наверняка изрядно выбита из колеи…

Мамелхва едва заметно кивнула.

– Так вот, я собирался сказать, что крайне обеспокоен очевидным неведением Крови насчет проделок собственной дочери. Насчет ее способности, так сказать, «отпускать дух на волю». Вселяться в разных людей таким же образом, как в тебя. Еще она, бестелесная, являлась ко мне в обители, а затем – не далее как сегодня – здесь, в подземельях, сначала во сне, а сразу же после этого и наяву. Более того: почти в то же время, что и она, мне явился призрак одного из лучших, самых дорогих моих друзей, причем не просто друга – наставника и советчика. На мой взгляд, этому каким-то образом поспособствовало ее появление, хотя, сказать откровенно, в подобных материях я разбираюсь гораздо хуже, чем следует.

– Разве я – призрак?

– Нет. Разумеется, нет. Ты очень даже жива. Полна жизни и весьма привлекательна. И Мукор являлась ко мне вовсе не в виде призрака. Иными словами, видел я не что иное, как дух живой девушки, а вовсе не умершей. А когда она заговорила, вне всяких сомнений, слышал звуки настоящего голоса, а чтобы светочи вспыхнули так ярко, ей наверняка пришлось крикнуть либо разбить что-то в соседнем зале.

Шелк прикусил губу: некое шестое чувство утверждало (хотя явно врало), что он падает, падает уже целую вечность, что и груда крашенной в серое стали, и усыпанный битым стеклом пол, неумолимо ускользая из-под него, увлекают его за собой.

– О чем бишь я? Да: когда Мукор вселялась в нескольких девушек из одного виронского заведения, ее отец, очевидно, даже не заподозрил, что демоница, на которую они жаловались, – его собственная дочь. По этому поводу я пребывал в недоумении весь день, но, кажется, набрел на ответ, и попрошу тебя, если сможешь, сказать, верен он или нет. Если Мукор оставила при тебе частицу своего духа, вполне возможно, ты это знаешь точно. Подвергалась ли она когда-либо хирургической операции? Операции на черепе?

– Не знаю, – после долгих раздумий отвечала Мамелхва.

– Видишь ли, помимо многого прочего, мы с ее отцом разговаривали и о врачах. Он держит на жалованье домашнего доктора и упоминал о том, что прежде сию должность при нем занимал нейрохирург.

Тут Шелк выдержал паузу, но никакой реакции со стороны Мамелхвы не дождался.

– Мне это казалось странным, пока я не сообразил, что нейрохирург мог быть нанят для исполнения определенной работы. Допустим, Мукор была девочкой, нормальной во всех отношениях, кроме способности вселяться в других. Первым делом она, надо думать, пробовала силы на ближних, на тех, кто рядом, и сие вряд ли доставило им удовольствие. Вероятно, Кровь, полагая ее феноменальную способность заболеванием – ведь сам он отнюдь не религиозен, – проконсультировался с полудюжиной докторов. В итоге ему удалось отыскать того, кто сказал, будто может «исцелить» ее, избавив мозг девочки от опухоли или еще чего-нибудь в том же роде. Быть может, даже удалив часть самого мозга, хотя мысль эта настолько ужасна… нет, всем сердцем, всем сердцем надеюсь, что до подобного не дошло!

Мамелхва согласно кивнула.

– Должно быть, – воодушевленный, продолжил Шелк, – Кровь поверил в полный успех операции. Поверил твердо, а посему даже не заподозрил, что этим девушкам докучает его дочь, так как считал – и, вероятно, не один год! – будто ей более не по силам овладеть кем бы то ни было. Думаю, операция вполне могла действительно ограничить ее способности до тех пор, пока она не подросла, и вдобавок нарушить мыслительные процессы. Однако со временем прооперированная часть мозга восстановилась, а с нею восстановился и необычайный дар, и получившей второй шанс Мукор хватило благоразумия, оставив в покое близких, в общем и целом утаить от них возобновление былых способностей, хотя заведение, где проживают помянутые девушки, она, по всей видимости, отыскала, преследуя отца либо еще кого-то из домочадцев таким же манером, как после преследовала меня. И вот скажи мне, Мамелхва, не находишь ли ты во всем этом чего-либо знакомого? Не можешь ли что-то добавить?

– Операцию сделали до того, как я попала на корабль.

– Понятно, – протянул Шелк, хотя понять ничего не сумел. – А после?..

– Корабль прибыл… Теперь я вспомнила. Нас пристегнули ремнями…

– Ты о невольничьей лодке? У нас, в Вироне, их нет, однако, сколь мне известно, в некоторых других городах таковые имеются – к примеру, рыбачьи селения на берегах Амнис страдают от набегов работорговцев нередко. Какая печальная новость… неужели невольничьи лодки есть даже за пределами круговорота?

– Да, – подтвердила Мамелхва.

Шелк поднялся, подражая Мамелхве, нажал на центральную пластинку двери, но дверь не отворилась.

– Рано. Подожди немного, и дверь откроется автоматически.

Шелк сел на место, одолеваемый смутным ощущением, будто кладовая не только падает, но и скользит куда-то влево.

– Значит, корабль прибыл, и?..

– И нам пришлось пойти в добровольцы. Ответы «нет»… не принимались.

– А не помнишь ли ты, что окружало ваш дом? Травы, деревья и так далее?

– Помню… помню, – улыбнувшись одними уголками губ, оживившись, подтвердила Мамелхва. – Помню внутренний дворик… и как играла в мяч с братьями. Бегать на улицу, как они, мне мама не позволяла. Посреди дворика бил фонтан, и мы бросали мяч сквозь струйки воды: кто поймает – вмиг вымокнет.

– А солнце ты видела? Каким оно было, длинным или коротким?

– Как это? Не понимаю.

Шелк покопался в памяти, припоминая все, что когда-либо слышал от майтеры Мрамор касательно Короткого Солнца.

– Здесь, у нас, – обстоятельно принялся объяснять он, – солнце длинное и прямое. Наподобие пылающей золотом линии, отделяющей наши земли от небесных земель. Тебе оно казалось таким же? Или выглядело словно диск посреди небосвода?

Лицо Мамелхвы сморщилось, глаза заблестели от навернувшихся слез.

– И возврата туда уже нет! Обними меня… о, обними меня!

Неуклюже, точно мальчишка, обняв ее, Шелк с необычайной остротой почувствовал тепло и нежность женского тела под изветшавшей черной саржей одолженных им риз.

Перегнувшись через приземистую балюстраду святилища Сциллы, Чистик еще раз пригляделся к неровным, иззубренным плитам серого камня у подножия обрыва. В отсветах небосвода их разнокалиберные острые грани поблескивали призрачной белизной, однако трещины и расселины между ними оставались черны как смоль.

– Здесь! Здесь! – каркнул Орев, с жаром клюя губы Сциллы. – Святилище! Жр-рать!

– Назад я с тобой не пойду, – сказала Чистику Синель. – Заставил тащиться сюда в лучшем шерстяном платье, и все впустую. Ладно. Ударил меня, ногой пнул – тоже ладно. Но если хочешь, чтоб я обратно с тобой вернулась, придется меня нести. Вот попробуй. По морде хлестни, пни как следует – и увидишь, поднимусь ли я.

– Не сможешь же ты проторчать здесь до утра, – прорычал Чистик.

– Не смогу? А вот посмотришь.

Орев вновь клюнул губу Сциллы.

– Здесь… Чистик!

– Сам ты «здесь», – буркнул Чистик, подхватив его на руки. – Слушай и запоминай. Сейчас я снова кверху тебя подброшу, как в прошлый раз, когда по тропе сюда поднимались. А ты гляди вокруг, ищи патеру. Шелка ищи. Как прежде. Увидишь – сразу подай голос.

– На этот раз он точно к тебе не вернется, – с усталым равнодушием в голосе предупредила его Синель.

– Еще как вернется! Давай, пернатый! Готов? Пошел!

С этим он подбросил Орева над балюстрадой и замер, провожая взглядом парящую в воздухе птицу.

– Да тут сотня мест, откуда этот долговязый мясник мог свалиться, – заметила Синель.

– Восемь. От силы десяток. Я по пути посчитал.

Синель растянулась на каменном полу во весь рост.

– Ох, Мольпа, как я устала-то, а?

Чистик в раздражении повернулся к ней.

– Ты вправду надумала остаться тут на всю ночь?

Если Синель и кивнула, кивка ее Чистик сквозь мрак под куполом святилища разглядеть не сумел.

– А вдруг оттуда кто вылезет?

– Страшней тебя?

Чистик с досадой крякнул.

– Смешно же. Ставлю что хочешь: проверь всех до последнего олуха в этой забытой богами дыре, не найдешь ни единого…

– Захлопни пасть!

Синель на время умолкла – от страха или же попросту от усталости, этого она, пожалуй, не смогла бы сказать сама. Тишину нарушал только плеск волн у подножия утеса, свист ветра среди причудливо изогнутых колонн святилища, шум крови в ушах да ритмичный стук ее сердца.

Понюшка ржави, и жизнь бы тут же наладилась!

Вспомнив о пустой склянке, оставшейся на кровати в заведении Орхидеи, Синель вообразила себе такую же, только в двадцать раз выше и шире, склянку больше винной бутылки, доверху полную ржави. Заправить понюшку в ноздри, еще щепоть заложить за губу, отправиться с Чистиком в обратный путь и в том самом месте, где кажется, будто висишь в воздухе, столкнуть Чистика со скалы – вниз, вниз, чтоб плюхнулся в озеро да там и сгинул…

Однако такой склянки под рукой не имелось и не предвиделось, а выпитые ею полбутылки «Красного ярлыка» давным-давно выветрились из головы.

Вздохнув, Синель потерла ноющие виски.

– Эй, пернатый! – заорал во всю глотку Чистик. – Ты где там? Подай голос!

Но Орев, если и расслышал его, не откликнулся.

– Вот зачем, зачем его сюда могло понести? – раздраженно проворчал Чистик.

Синель, не отрывая затылка от пола, неторопливо повернула голову вправо-влево.

– Ты уже спрашивал. Не знаю я. Не знаю. Помню, ехали мы в какой-то повозке… так? Лошадьми, кажется, запряженной. Только за старшую была кто-то другая, не я… эх, вот бы она вернулась!

Изумленная собственными словами, Синель прикусила костяшку пальца.

– Ей со всем этим куда лучше меня справиться удавалось, – устало добавила она. – И лучше тебя, кстати, тоже.

– Заткнись. Слушай меня. Я сейчас спущусь малость ниже. Насколько получится, чтоб не сорваться. А ты отдыхай пока. Надолго я не задержусь.

– И пойдем мы торжественным маршем, прямо по Аламеде, – спустя минуту-другую отвечала Синель. – Прямо вдоль Аламеды… с оркестрами…

С этим она уснула и, как только ее сморил сон, вошла в огромный, залитый ярким светом зал, полный мужчин в черном с белым и увешанных драгоценными украшениями дам. Рядом с ней, держа ее под руку и нисколечко не чинясь, шел трехсолнечный адмирал в мундире, при всех регалиях. Сама Синель ступала гордо, с улыбкой, шею ее украшало широченное колье сплошь из бриллиантов, бриллианты каскадами ниспадали с ушей, сверкали на запястьях, словно огни в ночном небе, все взгляды были устремлены на нее…

И тут Чистик бесцеремонно встряхнул ее за плечо.

– Ну, я пошел. Ты со мной или как?

– Нет.

– В Лимне харчевни хорошие есть. Закажу ужин, найму комнату, переночуем по-человечески, а завтра отправимся в город. Ты со мной?

К этому времени Синель проснулась если не окончательно, то достаточно, чтоб огрызнуться:

– Ты что, оглох? Сказала же, нет. Уйди, дай отдохнуть.

– Как знаешь. Привяжется к тебе тут какой-нибудь олух, я не виноват. Тебя честью звали, ты не пошла.

Синель вновь прикрыла глаза.

– Если какой-нибудь малый вздумает меня снасильничать, ну и на здоровьице – главное, чтоб он был не ты и чтоб ерзать под ним, пока делом занят, не требовал. А глотку мне захочет прочистить – тоже на здоровьице, – со вздохом добавила она. – Лишь бы без моей помощи обошелся.

Под башмаками вышедшего из-под купола Чистика отчетливо заскрежетал щебень. Спустя совсем недолгое, как ей самой показалось, время Синель с трудом поднялась на ноги. Ночь выдалась ясной, жутковатые отсветы небесной тверди мерцали на волнах озера, озаряли острые, голые кромки скал. Огни далеких городов, окутанных ночью вместе с Вироном, мерцавшие на горизонте, точно россыпи крохотных зеленоватых гнилушек, не обладали и половиной прелести искристых самоцветов, предательски улизнувших с ее запястий.

– Ухорез? – повысив голос, позвала она. – Ухорез!

Почти в тот же миг вышедший из тени скал на тот самый каменный выступ, с которого Синель в воображении сталкивала его, а Шелк разглядел шпиона, исчезнувшего из святилища, Чистик остановился.

– Дойки? Что у тебя там? Порядок?

Казалось, нечто незримое стиснуло ее горло.

– Нет. Но ничего, оклемаюсь. Ухорез…

– Чего тебе?

Неяркое мерцание небесных земель, заливавшее все вокруг, превращая каждый валун, каждый кустик в нечто далекое, потустороннее, не позволяло разглядеть его позы (смысл поз и жестов Синель, сама о том не подозревая, улавливала великолепно), хотя и освещало Чистика с головы до ног, и голос его звучал ровно, без выражения… а может, просто казался таким издали.

– Я бы хотела начать все заново. И подумала: вдруг тебе тоже начать все заново хочется?

Ответил Чистик не сразу: за время его молчания Синель успела отсчитать целых семь ударов сердца в груди.

– Хочешь, чтоб я вернулся?

– Нет, – отозвалась Синель, отчего он словно бы сделался чуточку меньше ростом. – Я вот о чем… приходи к Орхидее как-нибудь вечером, ладно?

– Ладно.

Нет, это вовсе не эхо…

– Может, на будущей неделе, а? А я тебя знать не знаю. И ты знать не знаешь меня. Чтобы все заново.

– Ладно, – повторил в ответ Чистик и, чуть замявшись, добавил: – Рад буду при случае с тобой знакомство свести.

«Я тоже», – хотела было ответить Синель, но вот беда: слова отчего-то застряли в горле. Тогда Синель помахала ему рукой, однако, тут же сообразив, что Чистик ее не видит, поспешила выйти из-под купола навстречу мягкому, чистому сиянию небосвода, помахала Чистику снова, а после смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду за каменным выступом, там, где Паломничий Путь сворачивал в глубину берега.

«Вот так так», – подумалось ей.

Устала она ужасно, ноги болели, возвращаться под купол отчего-то не хотелось. Усевшись на гладкий плоский камень у самого входа, Синель сбросила туфли: какое-никакое, а все облегчение стертым пяткам…

«Забавно, однако ж. Не думала, не гадала, а он вдруг: “Рад буду при случае с тобой знакомство свести”, – говорит. Хочет, чтобы ушла я от Орхидеи».

Неожиданно для самой себя Синель поняла, что с радостью уйдет от этой, лохмать ее, Орхидеи куда угодно, хоть под мостом жить, но чтобы с ним.

Забавно…

У входа в святилище поблескивала бронзовая пластинка, врезанная в камень. Вполголоса называя знакомые буквы, Синель провела пальцем вдоль гравированных строк, и пластинка слегка подалась, будто не закреплена намертво, а откидывается кверху на потайных петлях. Подцепив краешек ногтем, Синель подняла пластинку, и взгляду ее открылся вихрь разноцветных пятнышек – красных, и синих, и розовых, и желтых, и золотисто-кофейных, и зеленых, и черных с прозеленью, и многих иных цветов, которым Синель даже не знала названий.

– Сию минуту, Твое Высокопреосвященство, – вновь поклонившись, отвечал Наковальня. – Я все, все понимаю и буду на месте не позже чем через час. Твое Высокопреосвященство может доверять мне всецело. Как всегда.

Неторопливо, почти беззвучно, непрестанно кланяясь, он затворил за собою дверь, убедился, что задвижка защелкнулась, и лишь затем зло сплюнул под ноги. После ужина у Глупыша должно было состояться собрание Круга, где Целаструс обещала продемонстрировать всем чудеса, якобы сотворенные ею со старым носильщиком, каковой (о чем она, согласно имеющимся сведениям, втайне поведала патере Чесуче) ныне в зависимости от полученной команды поклоняется ей как Эхидне, Сцилле, Мольпе, Фельксиопе, Фэа либо Сфинге, и все это, предположительно, достигнуто при помощи компилятора! На это, не говоря уж о носильщике без лицевой и теменной панели, Наковальне хотелось взглянуть как ни на что другое.

Хотелось?

«Ну нет, – кипя от злости, подумал он, – не то слово!»

Ему не просто хотелось – настоятельно требовалось лично увидеть в действии достижения Целаструс, дабы сравнить ее методику с собственной.

Возможна ли загрузка чего-то подобного вообще? А может, задача в целом гораздо, гораздо проще, чем ему кажется? В идеале искусство программистов Короткого Солнца надлежит ниспровергнуть, обратив его к собственной выгоде, подобно опытному борцу, швыряющему наземь чересчур, непосильно тяжелого противника, обращая себе на пользу его собственную силу и тяжесть…

Стиснув зубы, от души шмякнув крохотным кулачком о ладонь, Наковальня принялся убеждать себя, что нынче ночью будет облава, однако некий благорасположенный к нему бог свел старика Ремору с ума, дабы уберечь его, Наковальню, от ареста… но в глубине души понимал: все это сущий вздор. Сегодня вечером у него есть полное право на личную жизнь. Следующее собрание Круга состоится не ранее чем в будущем месяце, а кто, кто отдает черной механике больше сил? Кто охотнее него делится всем, что узнает, с товарищами? Никто во всем городе, а значит, он заслужил этот вечер – да не раз, целую дюжину раз заслужил, но… Увы, круговороту не ведома ни честность, ни справедливость. Богам на все наплевать… а может статься, боги и вовсе настроены к людям враждебно. Да, вне всяких сомнений, враждебно. Если не ко всем, то к нему, Наковальне, наверняка.

Донельзя раздосадованный, он подсел к столу и с маху вонзил в чернильницу первое подвернувшееся под руку перо.

«Дражайший друг мой Глупыш!

С глубочайшим сожалением должен сообщить, что наш старый болван осчастливил меня новым образчиком совершенно нелепой, бессмысленной работенки. Не далее как сегодня (до завтра ведь дело не терпит!) вечером мне надлежит отправиться в Лимну, а там, стакнувшись с местными рыбаками, отыскать женщину (да-да, именно женщину), совершенно мне незнакомую, которой там вполне может и не оказаться, и все потому, что его никчемные соглядатаи вновь сели в лужу.

Посему восплачь же, дражайший друг мой, скорбя о судьбе злосчастного своего товарища по ремеслу, каковой непременно навестил бы тебя сим вечером, если бы только мог».

«Каковой» означало «я», о чем не сумел бы не догадаться даже этот дурень, Глупыш. Наскоро, однако с удовлетворением перечитав написанное, Наковальня восхитился собственным слогом, мысленно внес кое-какие дополнения, одобрил письмо и, наконец, разорвал листок надвое, скомкал и бросил комок в инцинерациум. Конечно, шансы на то, что старик Ремора когда-либо увидит это письмо да еще опознает автора, казались ничтожными, однако не столь ничтожными, чтобы благоразумие не воспрещало выражать мысли в подобной манере. Что ж, в таком случае – чистый лист, еще толика чернил, перо, взятое в руку вопреки всем канонам чистописания, и…

«Дражайший друг!

Неотложные дела службы вынуждают меня отказаться от славного званого ужина, на каковой ты весьма любезно пригласил меня нынче вечером».

Так-так, своеобразная островерхая «М» заменена новой буквой весьма сродни перевернутой набок «Е». Прекрасно… прекрасно!

«Сам понимаешь, друг мой (хотя тут, пожалуй, куда вернее сказать “ты и представить себе не можешь”), с каким нетерпением предвкушал я возможность лично, из первых уст, услышать рассказ об удивительных приключениях нашего общего знакомого, Ц.! Сам Ц…»

Нет, так тоже не пойдет: мужской род совершенно собьет Глупыша со следа. Хочешь не хочешь, придется заглянуть к нему домой и оставить ясное, недвусмысленное сообщение его лакею. Тем более крюк по пути и потеря времени не останутся вовсе уж без возмещения: по крайней мере, он, Наковальня, получит удовлетворение, полюбопытствовав, давно ли злосчастный лакей в последний раз получал жалованье, и полюбовавшись изрядной озадаченностью хема. Лакей Глупыша… проектец, достойный всяческой похвалы, тем более что Глупыш вовек не довел бы дела до успешного завершения без его, Наковальни, помощи…

Поднявшись с кресла, Наковальня пронзительно свистнул и обернулся к на удивление толстому, заметно встревоженному мальчишке, явившемуся на зов.

– Мне нужен паланкин. Быстрый, с восьмеркой носильщиков. Я еду к озеру. Некая глупая женщина… впрочем, сие не важно. Не важно. Расходов на наем пневмоглиссера Его Высокопреосвященство не одобрит, однако настаивает на быстроте. Носильщикам скажешь, что пассажир будет один. Я лично. Можешь даже описать меня: пусть убедятся, что я не так уж тяжел. В Лимне они получат двойную плату и могут быть свободны. Старайся, как можешь, но поспеши. До отъезда мне предстоит завершить еще сотню срочных дел, каковые… Ступай, тебе сказано! Живо! Что, зад до сих пор болит? Смотри мне: мухой не полетишь – еще сильней разболится!

– Слушаю, патера. Сию секунду, патера. Я мигом.

С поклоном затворив дверь, толстячок убедился, что задвижка защелкнулась, и ловко, привычно сплюнул в угол.

Раздвигаясь на глазах изумленного, замершего на месте Шелка, дверь из множества лепестков словно бы сотворила за собою просторный зеленый коридор.

– Не сразу мне удалось разобраться в этом ощущении, – признался он Мамелхве, – однако со временем я его все же узнал. То же самое я чувствовал маленьким, когда мать брала меня на руки, а после опускала вниз.

Ненадолго умолкнув, он задумчиво сдвинул брови.

– Подумать только: мы ведь сейчас совершенно в другом месте – да, под землей, однако гораздо, гораздо глубже… Воистину, экстраординарно! А нельзя ли как-нибудь помешать Молоту спуститься в этом устройстве следом за нами?

Мамелхва покачала головой – возможно, имея в виду отрицательный ответ, а может, попросту собираясь с мыслями.

– Как странно… что это, новый сон?

– Нет, – заверил ее Шелк, поднимаясь на ноги, – нет, это вовсе не сон. Подобные мысли можешь выбросить из головы смело и навсегда. А много ли снов снилось тебе там, наверху?

– Я ведь не знаю, сколько времени провела там. Допустим, мне что-либо снилось раз в сотню лет?..

Шелк сделал шаг за порог. Невдалеке от лепестковой двери в полу имелся колодец – вернее, полутемная шахта со ступенями, спиралью ведущими вниз. Двинувшись вдоль коридора, дабы заглянуть внутрь, Шелк почувствовал под истертой подошвой ботинка нечто твердое, остановился, поднял находку…

Карточка?!

– Смотри, Мамелхва! – воскликнул он, подняв карточку над головой. – Смотри-ка, деньги! Стоило встретить тебя, удача определенно повернулась ко мне лицом. Кто-то из богов тебе улыбается, а стало быть, раз я с тобой, благоволит заодно и мне.

– Какие же это деньги?

– Самые настоящие, – отвечал Шелк. – Разве у вас, в Круговороте Короткого Солнца, пользовались другими? Наши, виронские, именно таковы, и торговцы из сопредельных, чужих городов охотно их принимают – то есть у них, надо полагать, карточки тоже в ходу. За карточку можно купить, к примеру, прекрасную козу для Паса… и даже белую агницу, если на рынке застой. Разруби ее на сто частей, и каждая частица – долька. Одной дольки хватит на два больших кочана капусты или полдюжины яиц. Ты выходить собираешься? По-моему, еще ниже эта движущаяся комнатка не опустится.

Мамелхва, поднявшись, последовала за ним в коридор.

– Майтера Мрамор помнит Короткое Солнце. Постараюсь обязательно тебя с ней познакомить. Уверен, у вас с нею найдется немало общего.

Молчание.

– Не хочешь ли ты рассказать о своих сновидениях? – не дождавшись ответа, спросил Шелк. – Вдруг да поможет? Что тебе снилось?

– Люди. Такие же люди, как ты.

Шелк, перегнувшись через ограждение шахты, бросил взгляд вниз. Первые пять ступеней украшали слова:

НИСХОДЯЩИЙ УГОЖДАЕТ ПАСУ ПАЧЕ ИНЫХ

– Взгляни-ка, – в удивлении выдохнул Шелк.

Однако Мамелхва не повела даже бровью.

– Что же за люди тебе снились? – спросил Шелк, вновь не дождавшись ответа.

Снова молчание – столь долгое, будто Мамелхва вовсе не собиралась удостоить его ответа.

Миновав проем в ограждении, Шелк сошел на первую из ступеней.

– На всех письмена, – сообщил он спутнице. – Дальше сказано: «Приидите же, дети мои, и поведаю вам, как исполнил я Замысел Паса». Должно быть, там, внизу, посвященное Пасу святилище. Не желаешь ли посмотреть?

– Я стараюсь… придумать, как бы тебе объяснить. Понимаешь, мы не разговаривали. Словами. Нужно вспомнить, как ими объясняются. Я говорю, но если не двигать губами, ты моей речи не слышишь. А двигать губами и языком, в то время как издаешь звуки горлом…

– У тебя прекрасно все получается, – от всего сердца заверил ее Шелк. – Вскоре нам нужно будет снова подняться наверх, но не в той же комнатке: полагаю, она доставит нас туда же, откуда унесла. Однако мне необходимо вернуться в подземелья под Лимной и отыскать там груду пепла из мантейона наверху. Посему я отнюдь не уверен, что нам стоит тратить время на осмотр этого святилища, чтение надлежащих молитв и так далее… а ты как думаешь?

– Я…

Осекшись, Мамелхва умолкла, смерила Шелка немигающим взглядом.

– Патера Щука – мой предшественник и глубоко, искренне верующий человек – обычно кричал во сне, – поведал ей Шелк. – Порой будил криком меня, спавшего в комнате за стеной. По-моему, ты опасаешься говорить, полагая, что все это тоже сон, и боясь разбудить прочих спящих. Не бойся, ты никого не разбудишь.

Мамелхва кивнула, едва заметным движением склонив книзу голову.

– Возможно, и я кричала первое время. Эта малышка, вторая дочь Монарха… та, что танцевала на публике…

– Мольпа? – подсказал Шелк.

– Помнится, дома она часто мне снилась танцующей. Танцевала великолепно, но мы аплодировали не поэтому… а из страха. Видя в ее глазах алчность, жажду таких же аплодисментов, какими вознаграждены другие.

– Наверное, тебе благоволит не кто иной, как сам Пас, – рассудил Шелк. – Нет, в самом деле благоволит, раз уж эта движущаяся комната принесла нас прямо сюда, к его святилищу… а значит, если мы после всех явленных им милостей не спустимся туда, наверняка оскорбится. Ты со мной или как?

Мамелхва шагнула следом за ним на верхнюю из ступеней, и оба бок о бок двинулись по спирали вниз. В пыли, тонким слоем припорошившей ступени, виднелись отпечатки ног их предшественников, вокруг становилось все сумрачнее, все холоднее, и вскоре Шелк с Мамелхвой озябли до дрожи.

Стоило им проделать чуть больше половины пути, ноздри Шелка дрогнули, учуяв слабый запах тления. Казалось, где-то внизу оставлен неприбранным, не очищенным надлежащим манером алтарь, и Шелк решил в случае надобности непременно очистить его (разумеется, если в гипотетическом святилище вправду отыщется неприбранный алтарь).

Отставшая на пару шагов Мамелхва коснулась его плеча.

– Не Молот ли там?

– Молот? – в недоумении оглянувшись, переспросил Шелк. – Где?

– Внизу, – уточнила Мамелхва, не слишком определенно кивнув в сторону дна шахты. – Слышишь? Там кто-то стонет.

Шелк, остановившись, прислушался, но доносившийся снизу голос – зловещий, то возвышавшийся, то затихавший до грани слышимости, грозящий вот-вот утихнуть навеки стон – оказался столь слабым, что вполне мог ему просто почудиться.

Громче стон не зазвучал даже у самого подножия лестницы – там, где ничком распростерся солдат. Ухватив погибшего за левую руку, Шелк перевернул тело на спину и мимоходом отметил, что сил у него гораздо меньше, чем обычно.

В окрашенной синим груди солдата зияла рваная дыра, куда свободно вошел бы большой палец.

– Мамелхва, ты лучше держись в стороне, – отдышавшись, предупредил Шелк. – Конечно, он уже мертв, а после смерти хемы взрываются разве что изредка, однако риск есть.

Присев на корточки, он пустил в ход одну из стальных гамм, составлявших пустотелый наперсный крест, и отсоединил от головы убитого лицевую панель.

Замкнутые гаммой контакты не породили ни искорки. Вздохнув, Шелк сокрушенно покачал головой.

– Как?.. Меня зовут Мамелхвой, и я тебе назвалась. А называл ли ты свое имя?

– Патера Шелк, – поднявшись, представился Шелк. – Будь добра, обращайся ко мне «патера». Если не ошибаюсь, ты собиралась спросить, как погиб этот человек?

– Это машина, – возразила Мамелхва, взглянув на рану в груди убитого. – Робот?

– Солдат, – поправил ее Шелк, – хотя солдат, выкрашенных в синее, мне никогда прежде не попадалось. Наши окрашены по-иному, в зеленое с бурыми и черными пятнами, следовательно, этот прибыл из некоего другого города. Но, как бы там ни было, погиб он уже давно, а кто-то другой, находящийся здесь же, в святилище, жив и изрядно страдает.

Массивная дверь в стене шахты оказалась приоткрытой. Отворив ее, Шелк переступил порог святилища и (к немалому своему изумлению) обнаружил за дверью округлое помещение целых тридцати кубитов в высоту, с мягкими диванами, стеклами и разноцветными индикаторами непонятного назначения на полу, на плавно изогнутой стене и даже на потолке. В каждом из включенных, неярко мерцавших стекол с жалобным стоном покачивалась, приплясывала некая жуткая, истерзанная маска, похожая скорее на череп, чем на лицо.

– Смотритель! – хлопнув в ладоши, воскликнул Шелк.

Маска невнятно залопотала, широко разевая неровную дыру рта. Мало-помалу лопотание перешло в пронзительный визг, и посреди комнаты резко, с грохотом откинулась в сторону крышка люка.

– Хочет, чтоб ты в нос спустился, – пояснила Мамелхва.

Шелк, подойдя к отверстию в полу, взглянул вниз. У самого дна, кубитах в пятидесяти от люка, словно бы плавали три ярких искорки, двигавшихся как одна, живо напоминавших такие же огоньки на дне могилы Дриадели, привидевшейся Шелку во сне. Но вот огоньки исчезли, уступив место одной-единственной искорке.

– Я иду вниз.

– Да, этого он и хочет.

– Смотритель? Ты его понимаешь?

Мамелхва едва уловимо для глаз качнула головой.