Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Ты, кальд, вроде как ждал чего-то здесь, с капитаном. Как будто не хотел вниз спускаться.

– Не хотел. Поскольку не был уверен, что все бежавшие от обстрелов уже внутри.

Закашлявшись, Шелк сплюнул под ноги.

– После этого взрыва земли полон рот… Наверное, как обычно, открыт оказался – болтаю я чересчур много. Так или иначе, еще я хотел сказать ему, что отказываюсь от должности, а преемницей назначаю генералиссиму Мяту… только не нужно гнаться за ним с этой вестью, хорошо?

– Я – внутрь, с Гиацинт! – крикнула им Крапива. – Вы идете?

– Минуту, – откликнулся Бивень. – Нет, кальд, никуда я не побегу. Однако я обещал Его Высокомудрию отыскать тебя и привести вниз, и как только…

Осекшись, он смущенно опустил взгляд.

– В чем дело, Бивень?

– Он говорит, путь до большой пещеры, где люди в громадных бутылках спят, неблизок, а как дойдем, их еще разбудить надо будет. Может, пойдем поскорее?

– Нет, Бивень.

Всем видом выражая твердое намерение задержаться здесь еще на какое-то время, Шелк уселся на край воронки.

– Я попросил Мукор разбудить самого сильного человека, какого только удастся найти среди спящих, и заставить его поскорее разбить цилиндр, чтобы не задохнулся от газа внутри. Лично я без труда смог разбить один из этих цилиндров рукоятью иглострела Гиацинт, а значит, сильный человек вполне сможет разбить стекло изнутри кулаком. Затем спящие – по крайней мере, я очень на это надеюсь – выступят нам навстречу, и, может статься, покажут более краткий путь к брюху круговорота, где хранятся посадочные шлюпки.

Умолкнув, Шелк с тревогой взглянул в глаза Бивня.

– Ну, а теперь объясни, отчего помешал мне последовать за Гиацинт. В чем дело?

– Ни в чем, кальд.

Мимо, словно сонм шумных духов, с грохотом промчался отряд конных штурмовиков – лиц не разглядеть, мундиры окрашены снегом в черное.

– По-моему, тривигантцы, – рассудил Шелк. – Хорошо это, плохо – не знаю. Полагаю, плохо. Ладно. Если я сам, сам расскажу, что ты, по-моему, собирался сказать, ответишь ли ты хотя бы, прав я, или нет?

– Не хотелось бы, кальд.

– Не хотелось бы, но все-таки, знаю, ответишь. Ты собирался рассказать, зачем вы с Крапивой повели меня на крышу гондолы, где к нам присоединились генерал Саба и Гиацинт, старательно делающие вид, будто они вовсе не…

– Нет, кальд, я собирался сказать кое-что насчет падения… ну того, накануне. Ты говорил, будто пытался покончить с собой, а я тебе помешал, однако все наоборот было. Я сам, нарочно вниз соскользнул. Не знаю, что на меня нашло, но ты меня ухватил. Удержал. И сам чуть вниз не свалился. Теперь я все вспомнил. Вспомнил: если б не ты, там бы мне и конец.

Шелк покачал головой.

– Если б не мои глупые выходки, ты не подвергся бы никакой опасности вовсе. Опасность, едва не стоившую тебе жизни, спровоцировал я, – со вздохом напомнил он. – Однако рассказать ты собирался – и даже почти собрался – совсем не об этом. Гиацинт была в каюте генерала Сабы, но обе сделали вид, будто… будто не были вместе. Стены этих кают – бамбук да парусина, и вы с Крапивой испугались, как бы я, услышав их, не догадался, что они… занимались тем самым, чем порой занимаются женщины, дабы доставить друг дружке удовольствие.

Заметив, как Бивень переменился в лице, Шелк невесело улыбнулся.

– Уж не думал ли ты, будто мне неизвестно ни о чем подобном? Во-первых, я много раз исповедовал женщин, а во‐вторых, об этих и даже о много более скверных вещах нам рассказывали в схоле. Боюсь, мы покидаем ее слишком, слишком невинными для авгурского служения, однако наставники старались подготовить нас к встрече с круговоротом как можно лучше… а это у тебя что? – спросил он, опустив взгляд к протянутому Бивнем предмету.

– Твой иглострел, кальд. Тот самый, который – помнишь, ты мне рассказывал? – Гиацинт выбила из рук пилота, а ты подобрал, но потом, видно, в рубке оставил: летун его там нашел и отдал мне.

Шелк сунул иглострел за брючный пояс.

– Что ж, кажется, твой план мне понятен. Очевидно, ты хочешь, чтоб я застрелил из него Гиацинт?

– Если сам так решишь, – скорбно кивнув, подтвердил Бивень.

– Нет, убивать ее я не хочу и не стану. А иглострел беру, поскольку он может мне пригодится: я ведь бывал там, внизу, и, может статься, ей потребуется защита. О подземельях я ведь рассказывал?

– Да, кальд. На воздушном корабле, для моей будущей книги.

– Прекрасно. Значит, рассказывать заново незачем. Теперь послушай. Тебе кажется, что Гиацинт изменила мне, причем… противу естества. Прошу тебя по меньшей мере задуматься над тем, что сама Гиацинт вполне может считать иначе. Весьма возможно… нет, даже весьма вероятно, она опасалась, что генерал Саба вернет себе не только номинальную, но и фактическую власть над кораблем. И рассудила, что в таком случае всем нам – Гиацинт, мне, каждому виронцу на борту – ее дружеское расположение пойдет только на пользу, а как его снискать… ну это уж дело десятое.

– Наверное, так, кальд, – неохотно кивнув, согласился Бивень.

– Мало этого, Гиацинт знала, что я намерен вернуть корабль генералу Сабе по возвращении в город. Разве Гиацинт не могла предположить, что некогда, в будущем, генерал Саба станет добрым, надежным другом Вирона?

– Так вы спускаетесь? – окликнула их Гиацинт из пролома в стене туннеля.

– Сейчас, сейчас, – ответил Шелк. – Позволь нам завершить разговор.

– Кальд, это ж она, генерал Саба, на нас бомбы бросает. Кто, по-твоему, вот сейчас командует кораблем?

– Действительно, так и есть, однако бомбы она сбрасывает, исполняя приказ, как полагается всякому хорошему офицеру. Весьма сомневаюсь, что Гиацинт питала какие-либо надежды склонить генерала Сабу к измене долгу, но вспомни, какой свободой действий нередко располагает офицер, особенно офицер высшего ранга, исполняя любой приказ. Уверен, Гиацинт старалась сделать все возможное, дабы принимаемые ею решения благоприятствовали нам… точнее говоря, моей власти.

– Но мы же уходим. Ты говорил об этом еще на воздушном корабле, а до того, как нам посчастливилось отыскать этот ход, мы собирались идти поверху до самого Хузгадо. Ну а в Круговороте Короткого Солнца нам будет уже все равно, любит нас генерал Саба или нет, верно?

– Верно. Однако на борту воздушного корабля Гиацинт не знала, что этот мы вскоре оставим, а может быть, даже надеялась остаться здесь навсегда. Мне лично именно так и думается.

– Понятно, – кивнул Бивень.

Шелк надолго умолк.

– Пойдем, кальд, а?

– Я же сказал: сейчас. Сейчас пойдем. Еще один… нет, два момента. Во-первых, следующее: что бы сей… сей акт ни означал для меня, для тебя и даже для генерала Сабы, для Гиацинт он не значит ровным счетом ничего: нечто подобное ей доводилось проделывать сотни раз, с любым числом партнеров. К примеру, с генералиссимо Оозиком.

– Не знал…

– Возможно, но я-то знаю: он сам мне рассказывал. А когда ей пришлось оставить дом комиссара – не знаю даже, которого – что приобрел ее у отца, она какое-то время прожила у некоего капитана. В итоге они рассорились и расстались.

– Да мне-то все это незачем знать, кальд.

– Ошибаешься: пригодится. Нет, не для книги, которой ты, скорее всего, не закончишь, а может быть, не начнешь вовсе, – в собственной жизни. Что это был за капитан? Догадаться возьмешься?

Бивень отрицательно покачал головой.

– А я, кажется, догадываюсь. Держался он с ней крайне церемонно, однако взгляд, взгляд – особенно когда он остановил нашего коня!.. По-моему, в ее глазах он мало что значил, просто в минуту нужды послужил защитником и кормильцем, а вот она для него значила очень многое… и, несомненно, очень многое значит до сих пор.

– Она назад, сюда лезет, – шепнул Бивень, указав за спину.

Шелк, спустившись до середины склона, помог Гиацинт подняться.

– Не стану утверждать, будто не рад тебя видеть – тебя, Гиацинт, я, сама знаешь, счастлив видеть когда угодно. Однако мы с Бивнем как раз собирались спускаться к вам.

– Ты не поверишь, кальд, сколько там собралось народу! – высунувшись из подземелья в воронку, крикнула Крапива. – Половина квартала! И Мозг-зеленщик, и мясник Балабан, и даже новый авгур, который с нами на воздушном корабле летал! Моли тоже здесь – он ее свои ризы заставил надеть. А Пролокутор всем сесть велел.

Бивень подал руку Гиацинт, а другую – Шелку.

– И моя мать, и братья с сестрами. Вот что для меня главное, только… – Казалось, у него вдруг перехватило горло. – Только выходит, будто насчет отца мне все равно.

– А тебе вовсе не все равно, – пробормотала Гиацинт, – уж я-то знаю…

– Ага, наверное. Он меня каждый день после палестры в лавку работать гнал, и… и ссорились мы из-за этого. И еще много из-за чего.

– Понимаю.

– Я же старший, – закончил Бивень, словно это объясняло все разом.

– Но если там половина квартала, что с нашим мантейоном? – спохватился Шелк. – То есть с паствой – с теми, кто посещал жертвоприношения по сциллицам, с ребятишками из палестры?

– Почти все здесь, – заверила его Крапива. – Не хватает кое-кого из мужчин – они к генералиссиме Мяте ушли, однако и Королек, и Перышко, и Ворсинка, и подружка моя, Цингибер… погоди-ка, дай вспомнить. Ломелозия тут, ее сестры, братья и мать – тоже. И Асфоделла с Астрой. И Лисенок, младший братишка Керрии, и сама Керрия. И Остролист с Оленем… Олень ранен серьезно. И торговка кошачьим мясом, и тот старик, что в летнюю пору торгует льдом, и еще наших целая куча.

Шелк, удовлетворенно кивнув, улыбнулся Гиацинт.

– Что ж, я свое дело сделал… спас его от гибели круговорота. Или, по крайней мере, спасу, когда мы доберемся до нового. Мне ведь поручено спасти наш мантейон, а мантейон и есть люди, собирающиеся, дабы вместе поклониться богам. Все прочее, и в первую очередь я, – так, мишура… довесок.

Поднять на него взгляд Гиацинт не смогла.

– Когда ты вернулась наверх, я объяснял Бивню, что в конечном счете важна одна только любовь. Иносущий однажды – как раз перед нашей встречей в гостинице Горностая, у пруда с золотыми рыбками – сказал мне, что, пусть он не Киприда, Киприда станет им неизбежно. Чем больше она обретает истинных качеств богини любви, тем крепче их единство.

Гиацинт кивнула, и тут Бивень заметил, что глаза ее полны слез.

– Иносущий… Ты его вправду там видел, кальд? – спросил он.

– Да, Бивень, во сне, стоявшим на водной глади. Мне оставалось сказать тебе лишь об одной вещи, и я не вижу, отчего бы не сделать это прямо сейчас: от Гиацинт с Крапивой тут никаких тайн нет. Видишь ли, любовь не помнит обид. Я знаю, что Гиацинт не изменит мне никогда в жизни, не хуже, чем ты знаешь, что Крапива никогда в жизни не изменит тебе, но если даже изменит – хоть раз, хоть тысячу раз – моя любовь к ней останется прежней.

Гиацинт, едва ли не в ярости оттолкнувшись от стенки воронки, поднялась на ноги.

– Ну, все, с меня хватит! Слышать этого больше не могу! Не могу и не буду!

– Тогда идем, – откликнулся Шелк и начал карабкаться вниз, к бреши в стене коридора.

– Никуда я не пойду! – завопила Гиацинт. Прекрасное лицо ее исказилось в гримасе лютой злобы. – Ты об этих местах рассказывал, и сама я их видела, и… там ужас, ужас! Сам же сказал: все шлюпки переломаны, это Чистику досталась целая, а ты только надеешься их починить, и из-за этого целый город готов отдать, бросить!

Развернувшись, она пулей помчалась прочь и, не успев сделать пяти шагов, скрылась из виду в круговерти метели.

Шелк бросился было за ней, но в спешке оступился и вместе с осыпавшейся землей соскользнул почти к самому дну воронки, к Крапиве, устремившейся за ним, стоило ему снова начать подъем.

Взобравшись наверх, он со всех ног побежал следом за Гиацинт. Бивень с Крапивой не отставали. Вскоре одна из бомб разорвалась так близко, что земля под ногами вздрогнула, и Шелк остановился.

– Уходите. Уходите скорее, оба. Вместе, ну?

Глаза его сверкали огнем даже в полумраке метели.

– Понимаешь, Крапива? А ты, Бивень? Я отыщу ее, раздобуду карточки, чтобы хватило для починки еще одной шлюпки, а вы поспешите вниз, найдите Его Высокомудрие и расскажите ему обо всем. Если успеем, придем прямо к шлюпкам.

Крапива стиснула руку Бивня изо всех сил.

– Уводи его, – велел Шелк. – Потребуется, хоть силой тащи.

С этим он подал Крапиве иглострел, однако Крапива без лишних слов показала ему свой, когда-то принадлежавший Сабе. Кивнув, Шелк сунул оружие за брючный пояс и, точно призрак, скрылся в снегу.

– Шелк?! – донесся откуда-то сверху резкий, хриплый крик его ручной птицы. – Шелк?! Шелк?! Шелк?!

Примерно две дюжины ударов сердца Крапива с Бивнем стояли рядышком, глядя ему вслед, гадая, что припасло для них будущее, а после в один и тот же миг улыбнулись; Крапива вручила Бивню иглострел; оба, не разнимая рук, вернулись к воронке, спустились к бреши, проделанной взрывом бомбы в стене коридора, и двинулись на поиски матери Бивня, дожидавшейся их под землей.

Строками, которые вы только что прочли, я собирался завершить «Книгу о Шелке», ибо больше мы его не видели. Сим дополнением я отвечаю на критические замечания и вопросы, адресованные нам теми, кто прочел предыдущие разделы, выправленные и переписанные Крапивой (ее почерк куда разборчивее моего).

Многие из вас призывают меня пересказать всю эту историю от собственного, подлинного лица, ограничившись лишь тем, что видел я сам, и, по сути, сделав себя главным ее героем. Отвечу: подобный рассказ по силам написать любому из вас. Перо вам в руки, дерзайте.

Моя задача не в том, чтобы (как вам угодно) попросту описать, каким образом мы, рожденные в Вироне, добрались до Синего, но в изложении истории патеры Шелка – виронского кальда во время нашего отбытия, величайшего, удивительнейшего из известных мне людей. Историю эту я, о чем уже предупреждал, намеревался назвать «Книгой о Шелке», а вовсе не «Прибытием Звездопроходцев» или любым из множества прочих (и зачастую в той же степени идиотских) предложенных мне названий. В итоге она стала широко известна как «Книга Длинного Солнца», поскольку читает ее в основном молодежь – те, кто не помнит нашего Круговорота Длинного Солнца либо рожден уже после Дня Высадки. Что ж, я не против. Называйте как заблагорассудится – главное, чтоб читали.

Критикам нашим скажу так: с патерой Шелком и я, и Крапива были знакомы лично. Внешность его, и походку, и голос я помню по сей день – в молодости (о чем вы уже читали) даже понес наказание за то, что чересчур хорошо ему подражал, а Крапива знала его ничуть не хуже меня.

По крайней мере, настолько же хорошо оба мы знали майтеру Мрамор, носившую также имена Моли, Молибден, Магги и Магнезия (последнее – ее изначальное имя). До тех пор, пока мы не достигли отроческих лет, она была нашей наставницей в палестре на Солнечной улице, а после ее сменили майтера Мята и майтера Роза. Шелк искренне любил ее, доверял ей, и я, правду сказать, нередко думаю, что с его приходом у нее появился предмет страстных ее мечтаний, ребенок, пусть даже сама она этого не сознавала. В свою очередь, она доверяла нам, когда мы под ее руководством трудились во Дворце Кальда, когда вместе с нею летали на воздушном корабле, во время путешествия сквозь бездну, и здесь, на Синем. Во избежание путаницы я на протяжении всего повествования называл ее майтерой Мрамор. Готов поручиться, женщины практичнее и лучше нее не найти.

Во время полета в Майнфрейм нам нередко представлялась возможность увидеть и даже послушать Чистика, хотя разговорчивостью он вовсе не отличался. Кроме того, работая во Дворце Кальда, мы многое слышали о нем от работавшей вместе с нами Синели. Нет, вопреки подозрениям некоторых из читателей, услышанного от Чистика на исповеди Шелк нам не раскрыл, хотя о самой исповеди, состоявшейся после встречи в «Петухе», мне рассказывал. О том, что Чистик насмерть забил человека ногами, знал весь квартал – вполне вероятно, это и был один из отпущенных ему Шелком грехов. Кроме того, Синель по секрету призналась Крапиве, что Чистик дважды избил ее, и описала оба случая довольно подробно.

Читатели не раз и не два упрекали меня в обелении образа Чистика. Ничего подобного: скорее уж я сверх меры его очернил. Не нравился он мне настолько, что даже сейчас, многие годы спустя, относиться к нему беспристрастно для меня весьма, весьма тяжело. Подчеркнуть я старался следующее: был он здоров, изрядно силен, на вид – отнюдь не красавец, с такой густой бородой, что, даже только что побрившись, казался небритым, и хотя слыл человеком отважным и щедрым, немногие, кроме Шелка, Синели и Кошака, поминали его добрым словом.

Однако, как мне ни трудно отнестись по справедливости к Чистику, гораздо труднее сохранить беспристрастие в отношении Гиацинт. Исключительная красота стала ее благословением и в то же время проклятием. Практически необразованная, непомерные амбиции, грубый нрав… В присутствии Крапивы она неизменно красовалась передо мной, выламывалась, нагибалась, демонстрируя декольте, задирала юбки якобы затем, чтоб поправить чулок, и так далее, а если Крапивы рядом не случалось, набрасывалась на меня с руганью, стоило только взглянуть в ее сторону. Все человеческие отношения для нее сводились к деньгам, власти и похоти, а Шелка она понимала куда хуже, чем Клещ – ее.

Осмелюсь предположить, немногим из нас доводилось встречать женщин, подобных генералиссиме Мяте, а в точности описать ее образ для тех, кому в этом смысле не посчастливилось, весьма и весьма нелегко. Маленького роста, лицом свежа, остроноса, темно-русая челка делит лоб надвое почти до самых бровей… В обычных разговорах ее голос звучал негромко, робко, совсем как в классе, но стоило возникнуть надобности в быстрых, решительных действиях, от хрупкой крохотной сибиллы не оставалось и помину. Взгляд ее сверкал огнем и сталью, а при первых же звуках голоса раненые бойцы, казалось бы, неспособные устоять на ногах, хватали оружие и шли в атаку вместе со всеми. Не сдерживаемая подчиненными, она вела свои силы в бой лично, без страха опережая самых бесстрашных, а на ходу подбадривая отстающих громкими криками. Если бы не Бизон с капитаном Сервалом, ее наверняка убили бы уже на второй день.

В качестве полководца она лучше кого бы то ни было понимала необходимость простых и действенных планов, которые можно претворить в жизнь, прежде чем изменится положение – вот это-то, вкупе с даром вселять в сердца потрясающую преданность, и стало краеугольным камнем ее успеха. Многим она известна прежде всего как генералиссима Мята, однако я на протяжении всего повествования именую ее майтерой, как и ее духовную сестру, майтеру Мрамор. К утверждению Шелка, будто воинственность получена ею от Богини Любви, придралось куда меньше читателей, чем я ожидал, хотя мне лично оно кажется изрядно неправдоподобным. Впрочем, Крапива полагает, что точно такое же бесстрашие способны проявлять многие женщины, подобно ей, вдохновленные любовью к родному городу и почитаемым ими богам… ну что ж, как у нас теперь говорится, любви не страшны даже ингуми в полночный час.

Личного разговора с Кровью ни я, ни Крапива не удостоились, однако оба мы видели и слышали его, посещавшего наш мантейон, а после стали свидетелями тому, как Кровь с Мускусом поднесли в дар богам белых кроликов. Беседы Крови с Шелком и майтерой Мрамор изложены нами с их слов. По всему судя, они отыскали в нем столько хорошего, сколько мне либо Крапиве не удалось бы разглядеть ни за что.

Доктора Журавля мы с Крапивой даже ни разу не видели, однако встречавшейся с ним майтере Мрамор он пришелся по сердцу, и Шелку тоже. Синель, знавшая его весьма близко, рассказывала, что на раны и хвори он смотрел, точно мясник на поросят да бычков, и я постарался хоть как-то, хотя бы отчасти, передать сие на письме. Судя по рассказам Шелка, в Сфингу он верил не более, чем в любого из прочих богов, а получив неоспоримые доказательства ее существования, попросту переключился бы с осмеяния тех, кто в нее верует, на осмеяние ее самой.

Характер Наковальни сложен из описаний Реморы и наших собственных наблюдений во время полета в Майнфрейм. Выглядел он невзрачно, что, вероятно, и побуждало его постоянно отстаивать собственную значимость, однако отваги ему было не занимать. На воздушном корабле мне довелось видеть, как он «зачаровал» пулевое ружье, сунув палец под спусковой крючок, а после выхватив оружие из рук караульной, безуспешно пытавшейся выстрелить.

Многие читатели требовали, чтоб я включил в эту историю описание нашего похода по подземельям к шлюпкам и полета сквозь бездну. Вновь предлагаю им взяться за сей труд самим. Дерзайте, перья вам в руки и Склеродерма в пример. (Кстати, воспоминания Склеродермы хранятся у ее внука, а тот позволяет визитерам снимать с них копии.) Здесь я изложу лишь самое необходимое, дабы обрисовать личность ингума, известного нам с Крапивой под именем патеры Кетцаля, Его Высокомудрия Пролокутора Священного Нашего Града, Вирона. Не сомневаюсь, употребленное мною в данной связи, слово «личность» вызовет множество возражений: личного, дескать, в этаком чудище не больше, чем в том же гусе… однако те, кому доводилось ловить и приручать гусов, свидетельствуют, что характером гусы разнятся меж собой по крайней мере не меньше, чем собаки.

Для нас Кетцаль был вовсе не ингумом, но почтенным древним старцем, человеком мудрым, участливым, верным соратником и другом Шелка. Именно ему, не кому-нибудь, мы с Крапивой, вернувшись под землю, передали сказанное Шелком на прощание. Выслушав нас, многие пожелали вернуться наверх, отыскать Шелка и помочь ему в поисках Гиацинт, но Кетцаль строго-настрого запретил возвращаться, напомнив, что это противоречит наказу самого Шелка, и повел нас подземными коридорами в направлении озера.

Вскоре мне вспомнилось нечто, услышанное на борту воздушного корабля от Реморы, а именно – как Кетцаль таинственным образом исчез, будучи загнан Пауком в подвал разрушенной виллы Крови. Путь под землей оказался изрядно долгим; со временем усталость одолела даже самых выносливых, а Кетцаль вовсе отстал почти от всей нашей разрозненной компании, и вот тогда мне выпала возможность спросить, как он это проделал.

– Ступай рядом, сын мой, – велел он, опустив руку мне на плечо.

До сих пор помню, какой легкой, бескостной казалась его ладонь сквозь тонкую куртку… будто на плечи, пониже затылка, накинули мягкий кожаный ремешок.

– Мне за всеми уже не угнаться. Поддержишь меня? Ты молод, крепок, силен… и вдобавок по сердцу патере кальду.

Я ответил в том смысле, что хотел бы на это надеяться и что патера Шелк неизменно был ко мне добр.

– Не сомневайся, ты ему нравишься. Отзывается он о тебе тепло, и о тебе, дитя мое, тоже. Хорошие вы детишки… не удивляйтесь: для меня и родители ваши – что дети. Как говорится, нет дурака глупей старика! Вот вы, женщины, с годами, напротив, мудреете, дитя мое… а на самом-то деле вы оба уже совсем взрослые, хотя вряд ли сие понимаете.

Мы с Крапивой поблагодарили его на добром слове.

– К сожалению, я за всеми не поспеваю. Как та толстуха. Но не бросать же ее, верно? Не бросать же их здесь… а нести ее мы не сможем: чересчур тяжела.

Одет он был в ризы обычного авгура, однако посох, символ духовной власти, взял с собой и опирался на него при ходьбе.

Я сказал, что ради Склеродермы и многих других нам вскоре придется сделать привал, и предложил пойти вперед – пускай он только объяснит, что искать.

– Мне хотелось бы, чтоб ты поспал, сын мой, – ответил Кетцаль, однако, странно причмокнув губами, вдруг передумал. – Нет, лучше постой на страже. Не сморит тебя?

Я твердо заверил его, что не засну.

– Прекрасно. Кто-то ведь должен, а я не смогу. То и дело дремота одолевает, хоть юного Ремору спроси. И идти с такой быстротой не могу, однако ж вынужден поторапливать всех вокруг… Как затейливо шутят порою боги! Есть ли у тебя оружие, дитя мое?

Крапива отрицательно покачала головой, а я объяснил, что она прихватила с воздушного корабля иглострел, но отдала его мне, и предложил вернуть иглострел ей.

– Оставь у себя. Оставь! Будешь стоять на страже, пригодится.

С этим Кетцаль повернул ко мне голову. Знай я в то время о ряженых ингуми, необычайно длинная, сплошь в морщинах, шея выдала бы его истинную природу немедля, однако мне и без этого вдруг сделалось страшно: во взгляде его больше не чувствовалось ни мягкосердечия, ни теплоты. Казалось, передо мной маска… а может, лицо поставленного на ноги трупа.

– Ты ведь не станешь стрелять в меня? – спросил он.

Естественно, я заверил его, что не стану.

– Видишь ли, я буду прогуливаться. Как всегда. Возле Дворца меня видят всю ночь напролет. Говорят, будто это мой дух, будто я покидаю тело и брожу по ночам… поверишь ли ты в такое, дитя мое?

– Конечно, Твое Высокомудрие, – кивнула Крапива, – если ты сам подтвердишь.

– Нет, все это вздор.

У меня создалось впечатление, будто он навалился на мое плечо всей тяжестью, однако оказался совсем не тяжел.

– Не верь в подобную чушь, кто бы ее ни нес. Просто я не могу уснуть, вот и брожу, полусонный, усталый, где придется. Будь добр, сын мой, крикни идущим впереди, чтоб шли быстрее: сам я совсем запыхался.

– Его Высокомудрие говорит, нужно идти быстрее! – крикнул я (хотя, возможно, выразился несколько иначе).

– Благодарю тебя. Вот теперь можно и остановиться. Пусть та толстуха с мужем нагонят нас.

Обернувшись, он призывно замахал обоим рукой.

– Здесь, в подземельях, опасно, – зашептала Крапива. – Наверняка опасно, иначе он бы так не торопился.

При этом она склонилась к самому моему уху, а голос понизила настолько, что я сам ее еле слышал, однако патера Кетцаль (каковым я считал его в тот момент) откликнулся:

– Так и есть, дочь моя, но мне неизвестно, насколько. Если сие неизвестно, действовать следует так, будто опасность весьма, весьма велика.

– А Паук? Он для тебя очень опасен был? – вставил я, воспользовавшись случаем вернуться к заданному вначале вопросу.

Кетцаль покачал головой, но не как человек, поворачивая голову вправо-влево: его голова колыхнулась из стороны в сторону, причем держал он ее почти прямо, лицом ко мне.

– Этот-то? Нисколько… хотя нет, весьма, ибо впустую расходовал мое время. Дел мне предстояла целая куча, оттого я и ушел, – пояснил он, залившись надтреснутым, тоненьким старческим смехом. – Исчез в темноте… так ведь сказал тебе юный Ремора? Знаю, кому-то он об этом рассказывал. Хочешь разобраться, в чем фокус?

Повернувшись ко мне спиной, он поднял ризы, прикрыл ими голову, а руки и посох спрятал, прижав к груди. Ползучие светочи, принесенные с собой первыми поселенцами, освещали тот отрезок коридора не хуже, чем всякий другой, однако Кетцаль словно бы вправду исчез – скрылся с глаз вместе с посохом и всем прочим.

– Вижу, Твое Высокомудрие, – подтвердил я. – То есть тебя не вижу.

Тут нас нагнали Склеродерма с мужем. Сама она, страдальчески морщась, ковыляла вперевалку со скоростью черепахи, а ее муж хромал напоказ: поглядите-де, как у меня болят ноги.

Крапива сообщила обоим, что Кетцаль о них беспокоился.

– Я за него самого беспокоилась, – проворчала Склеродерма, опершись на меня и мужа, точно на пару деревьев, опустившись на крылокаменный пол и стряхнув с ног туфли.

– Вы, мелюзга, несетесь вперед, как угорелые, – поддержал ее муж, усевшись рядом и тоже сбросив ботинки. – Куда там Его Высокомудрию за вами угнаться…

Вспомнив тревоги Кетцаля на их счет, я знаком призвал Крапиву сесть и подсел к ней.

– И твои вопли я слышала, – сварливо продолжила Склеродерма. – Прекрасно слышала, как ты кричал этим, впереди: быстрей, мол, быстрей!

В ответ я объяснил, что так распорядился Кетцаль.

– Кстати, а где он? – спохватилась Крапива. – Минуту назад тут был!

– Впереди, – ответил ей Балабан. – Я уж давненько его не видел.

Отдых наш продолжался, пожалуй, около часа, и все это время мы с Крапивой тревожились, как бы не потеряться, не отстать от остальных навсегда. Однако возможности отклониться от их пути нам не представлялось довольно долго: коридор тянулся почти по прямой с легким и, правду сказать, приятным уклоном книзу. Наконец мы набрели на боковой коридор, однако у входа в него нашли записку, подписанную Оленем. В ней говорилось, что написать ее велел Его Высокомудрие, что все продолжают идти главным коридором, и что всякому отыскавшему записку надлежит оставить ее на месте, дабы указать путь идущим следом.

Миновав еще около полулиги, мы услышали плач младенца и негромкий храп и вскоре догнали своих. И наши друзья, и соседи по кварталу, и моя матушка, и братья с сестрами – все они крепко спали. Склеродерма с мужем немедля легли, а я велел Крапиве тоже ложиться и, по возможности, хоть немного поспать. Едва опустив голову на мою куртку, она уснула не менее крепко, чем Склеродерма.

Усевшись рядом, я снял ботинки, растер усталые ноги и начал прикидывать, что делать дальше. С одной стороны, я обещал Кетцалю стеречь остальных и прекрасно помнил рассказы Шелка о тварях вроде собак, среди солдат называемых богами, а среди заключенных – бульками. С другой же – устал и проголодался я зверски, по отдыху истосковался давным-давно, а Кетцаль, попросив меня покараулить нашу компанию, насчитывавшую к тому времени больше четырехсот человек, не сказал ни слова о том, кто будет караулить меня, чтоб я тоже поспал час-другой.

После множества долгих, неторопливых (уставший, соображаю я крайне медленно) раздумий я решил честно постоять на часах, пока кто-нибудь не проснется, поручить караул ему и лечь спать.

Вскоре я вроде бы едва не уснул, не дождавшись замены, поскольку мне показалось, что из полумрака доносится негромкое хлопанье крыльев, как будто вдоль коридора, где-то в изрядном отдалении от меня, летит большая сова. Поспешно выпрямившись, я вскинул голову, прислушался, но не услышал ни звука. Спустя недолгое время меня осенило: да ведь Кетцаль жаловался на частую бессонницу! Рассудив, что, если ему снова не удается уснуть, он вполне может покараулить наших вместо меня, я поднялся и, с осторожностью огибая спящих, двинулся на поиски, однако Кетцаля нигде не нашел.

Словами не описать, как я был ошеломлен – ошеломлен и испуган! Снова и снова твердил я себе, что наверняка ошибся, что его черные ризы, должно быть, прикрыты одолженным у кого-то одеялом или плащом, и посему вглядывался в те же лица, которые рассматривал считаные минуты назад, пока искренне не поверил, будто способен составить словесный портрет каждого из спящих, да еще в точности указать по памяти, где он лежит. Среди нас имелось около дюжины младенцев, множество ребятишек постарше, немало женщин, а вот мужчин, считая патеру Ремору и Балабана, – не более сорока. Оценив соотношение, я твердо решил, что женщина – пускай даже девчонка – может покараулить спящих ничуть не хуже: в случае чего просто разбудит меня, и дело с концом.