Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Тот, кого Хари Мау называл раджаном, с лёгким удивлением приподнял бровь.

– Вовсе нет.

– Но нам же так повезло, раджан! Так скоро отыскать тебя среди многих тысяч людей? Должно быть, сама Эхидна явила нам величайшую благосклонность!

Орев склонил голову на сторону.

– Повез-зло?

– Разумеется, нет, Орев. Везение в обычном смысле этого слова тут ни при чём.

Вздохнув, хозяин Орева вновь повернулся к бронзоволицему юному герою в соседнем кресле.

– Во-первых и в-главных, о везении тут не может быть даже речи, поскольку того, кого искали, вы не нашли. Знаю, вы думаете, будто я и есть Шёлк. За Шёлка меня принимают многие. Однако я вовсе не он. Да, напоминать об этом при твоих друзьях я прекратил, но мне-то известно, кто я таков.

Хари Мау хотел было возразить, но он отмёл возражения повелительным взмахом руки.

– Во-вторых, отыскать меня и увезти вам удалось, поскольку всё это было старательно, ловко подстроено. Полагаю, к сему приложил руку кальд Бизон, а уж Его Высокомудрие Пролокутор – наверняка.

– Ты уверен, раджан? Если да, Гаон перед ними в неоплатном долгу.

– Ошибаешься. Гаон не должен им ничего, поскольку о благе Гаона они даже не помышляли. Им требовалось убрать меня с дороги, и, будучи людьми в основе своей достойными, они были рады добиться своего, не прибегая к смертоубийству. Они, видишь ли, как и ты, приняли меня за Шёлка, а в качестве Шёлка я весьма неудобен, опасен для власти обоих. Следует полагать, того купца, предложившего моему другу Выжлецу свечи по бросовой цене, подослал к нему именно кальд Бизон.

– Раджан?..

Собеседник Хари Мау тяжко вздохнул.

– От всего сердца надеюсь, что они доведут свою хитрость до конца и Выжлец, вправду раздобыв свечи, отвезёт их домой, в Тупик, к Пижме и её матушке… да? Что?

– Ваш храм разослал по всему городу трубачей с глашатаями, объявлявшими, что ты принесёшь там в жертву богам множество разной живности. Не может быть, чтоб они не гордились тобой!

– Вот как? Я ничего об этом не слышал. Видимо, в то самое время был занят беседой с Его Высокомудрием и генералиссимой Мятой. В таком случае причастность кальда Бизона…

– Др-рянь человек! Сквер-рный!

– …Не вызывает сомнений. У Капитула трубачей с глашатаями нет, а вот в страже кальда как раз имеются. Нет, Орев, он совсем не таков. Человек скверный попросту велел бы прикончить меня. Советник Потто организовал бы подобное дело с радостью, а после ещё посмеялся бы, похихикал.

– Но если они хотели избавиться от тебя, раджан, зачем оказывать тебе такие почести?

– Прежде всего, чтоб никто не винил их в моём исчезновении, – ответил он и рассмеялся – легко, беззаботно, словно ребёнок. – Как же усердно мы умствуем, Хари Мау, какие мы строим планы, дабы исполнить волю Иносущего! Невесть какими мудрецами себя полагаем! Однако в конце концов я всё понял. Понял всё, но объяснял ли тебе?

Хари Мау, не поднимаясь с кресла, сложил ладони перед грудью и склонил голову.

– Нет, раджан, и я с радостью тебя выслушаю.

– Видишь ли, Выжлеца они… то есть, скорее всего, Бизон, и, возможно, не без помощи супруги, хотя в этом я сомневаюсь… из мантейона выманили. А Свина оставили при мне, полагая, что с ним-то вы справитесь без труда. Что слепец не сумеет послужить мне защитой.

– Он и не послужил, раджан.

– Поскольку меня не требовалось защищать. Мне хотелось вернуть Свину зрение, причём я знал: если летуны говорят, что это могут сделать на Западном полюсе, значит, так оно и есть. Поговорить с летунами удаётся немногим, но я некогда знавал одного из них. Им, Экипажу, ведомо многое, неизвестное нам… – Сделав паузу, он усмехнулся себе под нос. – Уверен, о том, что патера Росомаха приходил к «Горностаю», дабы предостеречь меня, я тебе не рассказывал.

Хари Мау отрицательно покачал головой.

– Так я и думал. Давным-давно патера Росомаха был при мне аколуфом… Прошу прощения, оговорился. Разумеется, аколуфом при Шёлке. Сам не пойму, как мог допустить подобную ошибку…

– Простить её вовсе не трудно, раджан, – заметил Хари Мау.

– Так вот, он был аколуфом при Шёлке, а теперь – коадъютор. И я, сущеглупый, решил, что приходил он по поручению Его Высокомудрия, да ещё удивился: зачем бы гонять ко мне ради таких пустяков священнослужителя столь высокого звания? Прислал бы служку с запиской или протонотария… На самом же деле Росомаха, о чём я догадался значительно позже, приходил сам по себе. Поскольку занял высокий пост благодаря былым связям с Шёлком. Узнавший о его визите, причём довольно скоро, Его Высокомудрие позаботился, чтобы подобного не повторилось, а предостережение объявил собственной заслугой. Зашёл даже столь далеко, что лично предупредил меня о тебе и твоих гаонцах, как, кстати сказать, и Бизон… однако никаких шагов к тому, чтоб помешать вам увезти меня, ни тот ни другой не предприняли. Скажи, Хари Мау, трудно ли оказалось отыскать меня в сакристии?

– Один из ваших жрецов рассказал нам, где ты, а услышав, что мы желаем поговорить с тобой, показал, куда нужно пройти. Однако, увидев свой дом, ты, раджан, даже не подумал бы, будто они обошлись с тобой дурно! Самый большой во всём Гаоне, с садом, с фонтаном – красота просто… и обстановку твои жёны выберут сами.

– Мои… жёны?! – в изумлении округлив глаза, переспросил он.

– Всего-то четыре, когда мы улетали, раджан, но самые красивые в Гаоне, а ещё мы предложили другим поселениям прислать тебе в жёны своих дочерей. Большая часть согласится. Так думает Раджья Мантри, а он в подобных делах сведущ. Кроме того, с чего бы…

– Их нужно отослать обратно!

– Девочка – нет? – сонно поинтересовался Орев.

– Нет. Вот именно, нет. Прежде всего, я, Хари Мау, да будет тебе известно, уже женат. Во-вторых, я этих девушек даже ни разу не видел. Как и они меня.

– Ты опозоришь их, раджан. Кому нужна отвергнутая жена? Кроме того, как же тебе без жён? Уборка, стряпня…

Эту беседу он и вспоминал, сидя в лёгкой тонга, увлекаемой вперёд лошадью. Судя по указаниям бежавших впереди (бегунами местные оказались великолепными), домом ему должно было стать вон то трёхэтажное оштукатуренное здание о множестве башенок и причудливых окон, возвышавшееся за вон той невысокой, также оштукатуренной снаружи стеной. Седобородый человек в огромной алой чалме, склонившийся перед ним, как только взгляд раджана упал на него, по-видимому, был тем самым Раджьёй Мантри.

Занавесь за одним из окон верхнего этажа дрогнула, отодвинулась в сторону ровно настолько, чтобы явить его взору два прекрасных улыбчивых личика с испугом в глазах, и тут же упала вновь.

Джугану со Сциллой хотелось вернуться в Круговорот Красного Солнца немедля, но отец сказал, что отправляться туда с лодки нет смысла: поступив, дескать, так, мы, скорее всего, снова окажемся на борту той речной лодки, а туда нам совсем ни к чему. На этот раз нам требовался уютный дом с надёжными дверьми и ставнями, где всё будет в порядке, пока нас нет. Значило это, что нам придётся вернуться в Новый Вирон, а шли мы туда, то против ветра, то в полный штиль, целых три дня. Джугану страшно злился, но тут уж мы поделать ничего не могли.

Я думал, мы снова пойдём к дядюшке Лытке, но отец рассудил по-другому, остановив выбор на прекрасном, большущем доме, принадлежавшем почтенной пожилой женщине по имени Перец. Шкура с нею уже встречался, и она до самого конца принимала меня за него, но старушкой оказалась приятной.

Отец объяснил, что нам нужно, а она ответила: да, подходящее место имеется, гостевая спальня с одним окном, однако с двумя кроватями, подойдёт в лучшем виде. Прошли мы туда и увидели, что окно довольно большое, однако снаружи в него не влезть: решётка не даст. Хозяйка её решеткой, конечно, не называла: прутья изогнуты этак плавно, красиво, чтобы цветок посерёдке вышел, но суть-то одна. Я ухватился за прутья, дёрнул что было сил, но даже чуть-чуть погнуть их не смог.

Как только хозяйка ушла, мы затворили дверь, заперли её на засов и улеглись по кроватям – мы с отцом на одной, Джугану на другой. После я долго глазел в потолок, однако дело у нас не двигалось, хоть ты тресни. Времени было около двух пополудни, солнце в окно светило – ярче некуда. Потолок в той комнате оказался любопытным: кто-то разрисовал его так, будто ты вверх ногами, вниз смотришь, а внизу сад. И сад, и фонтан с отражением Зелёного, и те громадные белые цветы, что распускаются к ночи, и даже нетопырь в воздухе, однако со временем любоваться всем этим мне здорово надоело.

Отцу, наверное, тоже.

– О чём ты думаешь, Джугану? – не выдержав, заговорил он. – Будто бы борешься со мной, сопротивляешься… а зачем?

Джугану ответил, что даже не думает сопротивляться. Какое-то время они препирались на этот счёт, а после в разговор начала встревать птица – порой сама по себе, а порой за неё говорила Сцилла. Мне это пришлось совсем не по нраву, и отец, видно, заметив моё недовольство, велел птице заткнуться. В конце концов он велел Джугану перелечь на моё место, а мне уйти на его кровать. Это мне тоже пришлось не по нраву, но перечить я, как бы ни беспокоился за отца, ясное дело, не стал.

Тогда отец заговорил с Джугану о тех местах, куда мы пытались попасть. В жизни подобного не слыхал ни от него, ни от кого другого. Запишу здесь всё, что сумел запомнить, но вряд ли смогу сделать так, чтоб читающие тоже услышали его рассказы, как слушал их я, лёжа навзничь, глазея на нетопыря и примечая, как в комнате мало-помалу темнеет.

– Представь себе круговорот столь древний, что в нём изветшали даже времена года, – начал отец, – круговорот, некогда изобиловавший джунглями наподобие ваших: множество растений с листьями невиданной ширины, цветов, громадных деревьев. В наше время для всего этого чересчур холодно, а, говоря о времени настоящем, люди сего круговорота имеют в виду последние пять сотен лет. Солнце там красно. Ростени неизменно холодны. Холодно, даже когда красное солнце в зените. Звёзды видны в небе целый день напролёт, если не прячутся за тучами. Представь себе круговорот, где нищие охотятся на бродячих собак ради их шкур…

Рассказал он ещё уйму всякого, а после и спрашивает:

– Что заслоняет твой мысленный взор, Джугану? Где витают твои мысли? Отвечай откровенно.

– Я думал о круговороте, который ты описал, – ответил Джугану. – О круговороте, где мы побывали, и о лодке крылатой женщины.

– А ещё?

– О том, что там я стану человеком вроде тебя, раджан, и даже лучше – моложе, сильнее, таким же юным и сильным, как твой сын, и, чтобы набраться силы, мне не придётся пить его кровь. Знаешь ли ты, раджан, как мы размножаемся? Как размножаемся мы, Люди?

– Знаю, что ваши яйца должны вызревать в согретой солнцем воде, а более – ничего.

– Человек – нет! – заговорила птица. – Люди? Ни за что! Круговорот – нет! Там нет! Хорошо! Скверные твари!

Я сразу же понял, что это Сцилла, а Джугану вскинулся, сел.

– Мы и там есть! Нас привезли! Мы везде, всюду!

Отец велел ему лечь, а Сцилле – умолкнуть, если ей хочется исполнить наказ Старшей Сциллы. После этого она голоса почти не подавала. Может, не подавала вообще.

– Как же вы размножаетесь, Джугану? Послушаю с интересом, если, конечно, для тебя это не слишком личные материи.

– Для этого человеку, согласно приличиям, полагается выстроить хижину, – надтреснутым, старческим голосом заговорил Джугану. – Выбирает он подходящее место, укромный уголок, где солнце, называющееся у вас коротким, целует речные воды. Строится хижина из тонких зелёных прутьев, сплетённых вместе. Плести нам нелегко, но под силу, а если человеку угодно найти пару, без этого не обойтись.

– А происходит всё это на Зелёном, – заметил отец.

– На Зелёном, и только на Зелёном. Ваши воды для нас холодны, и подходящей живности в них не водится, а без живности нужного рода в воде наши дети погибнут от голода. Так вот, строит он хижину, украшает её цветами и уходит на целый день. А вернувшись, скорее всего, видит, что внутри – никого, а цветы пожухли. Берёт он их, уносит подальше, выбрасывает в воду, а наутро набирает свежих, ещё больше прежнего, снова украшает хижину и снова уходит. К вечеру возвращается. Собранные утром цветы увяли, а листва на зелёных ветвях, из которых сплетена хижина, поникла и пожелтела. Рушит он хижину, уносит иссохшие прутья подальше, выбрасывает в воду, а наутро принимается строить новую хижину – выше, длиннее, сплетённую куда хитроумнее первой. Строительство занимает весь день. Назавтра он украшает хижину цветами снаружи и изнутри и снова уходит прочь.

К тому времени я сам готов был убраться куда подальше, однако отец спокойно лежал на кровати и молча ждал продолжения. Кровать их стояла всего в паре кубитов от моей, лежал он с краю, с моей стороны, так что я, повернув голову, прекрасно мог разглядеть его лицо, и выглядел отец, точно готовился выслушать что-то ужасно важное.

– На этот раз пришла к нему женщина, – продолжал Джугану. – Пришла, лежит в хижине. Откуда он это знает? Можно сказать, примет тысяча. Можно сказать, ни одной. Быть может, какой-нибудь стебелёк, пощажённый им из-за красоты листьев, смят ногой. Быть может, она сняла с его хижины единственный цветок, чтобы воткнуть в волосы. Словом, он знает, что она здесь. Знает и принимает новый облик, становится юношей в самом расцвете сил. Внутри…

– Не можете вы такое проделывать, – перебил его я.

Отец смерил меня строгим взглядом.

– А она принимает облик девушки из тех, о каких грезят юноши. Помнишь, как ты рассказывал о красоте покойной дочери, Джали? От твоего сына я о ней тоже слышал. В точности так же выглядит женщина, когда он видит её в полутьме хижины, построенной и украшенной ради неё. Всё это, сам понимаешь, их обещания друг другу. Обещания касательно детей, которых оба родят на свет. Ты, раджан, несомненно, поймешь, о чём я, а сын твой не поймёт, да и не должен…

– Да, понимаю, – подтвердил отец. – Будь добр, продолжай.

– В его хижине оба любятся, как любятся мужчины с женщинами. Играют, можно сказать, в игру… думаю, ты, раджан, догадаешься, что это за игра.

– Сказать птичка, – подала голос отцовская птица.

– Он для неё – человек, а она для него – женщина людского рода. Он ей рассказывает, что прилетел на Зелёный в посадочной шлюпке, подобно людям, а она говорит, что сбежала из отцовского дома и случайно наткнулась на его чудесную хижину. И всё это не обман…

Мне захотелось сказать: враньё, дескать, в чистом виде, однако отец подтвердил:

– Действительно, не обман. Я понимаю. Это, скорее, пьеса.

– В точности. Оба они – и зрители, и в то же время актёры. Таким актёром доводилось быть и мне самому, раджан.

– Да, понимаю, – повторил отец.

– Продолжается это всю ночь. Наутро, как только на воду падают жаркие поцелуи солнца, они говорят: «Надо бы нам вымыться после стольких любовных утех». Купаются они вместе, она выпускает яйца, он орошает их семенем, и делу конец.

После этого оба они умолкли. Птица пару раз подала голос, но говорила сама от себя и ничего толкового не сказала. Наконец я заговорил:

– Джугану, отец спрашивал, о чём ты таком раздумывал. Что за мысли такие не дают нам попасть, куда нужно.

Отец велел мне помолчать, но я возразил:

– По-моему, он должен сказать. Ты же собираешься забрать его туда, где он настоящим человеком стать сможет, а значит, пускай отвечает. Пускай объяснит.

– Уже объяснил, – отрезал отец.

Что мне ещё оставалось? Только заткнуться.

Не знаю, много ли прошло времени, прежде чем отец заговорил снова, однако молчал он долго. Наверное, раздумывал, что бы сказать. Наконец подал он голос, но так тихо, что я его еле расслышал:

– Вскоре наступит вечер, – сказал он. – Тогда мы, если так никуда и не перенесёмся, поднимемся на крышу этого дома. Стоя поверх черепицы, я укажу, куда следует, а ты будешь всматриваться в небо до тех пор, пока не разглядишь там, далеко-далеко отсюда, некую тускло-красную звёздочку. Представь её себе прямо сейчас. Представь себе небо наподобие усыпанного алмазами чёрного бархата на дне могилы, а среди алмазов затерялась крохотная капелька крови.

Пауза.

– Вокруг этой звезды обращается круговорот, круговорот невероятно древний. На этом круговороте, Джугану, стоит старый город, который ты уже видел, а через город течёт река. Воды её тинисты, грязны, зловонны, на вид едва-едва движутся. Река эта тебе знакома: по ней ты плыл с нами на речной лодке о четырёх мачтах. В реке обитают женщины, заплывающие туда из моря. Нет, речь не о мороках морской богини, о настоящих женщинах. Одни высоки, словно башни, другие не выше маленьких девочек. Их зелёные волосы струятся позади, когда они плывут, соски черны, а глаза, губы и ногти красны, как кровь.

Снова пауза, вздох.

– Мокрые до черноты ступени ведут от реки к жилым кварталам, к множеству рассыпающихся на глазах доходных домов. Почти в каждой из комнат этих домов – женщины, женщины, продающие собственное тело за кругляшок чеканного металла. Некоторые красивы, но многие отнюдь не красавицы, причём не только на твой – на любой вкус.

Об этом он говорил что-то ещё, но я почти ничего не запомнил и пересказывать остальное не стану.

– Следуй вдоль улицы вверх, – продолжил он, – и дойдёшь до железных ворот местного некрополя. В этот некрополь, в безмолвный град умерших, нам и нужно, но перед тем мы должны будем навестить посадочную шлюпку позади него, древнюю посадочную шлюпку, где правят своё ремесло палачи. Палачи – сплошь мужчины, однако среди их пленников имеются прекрасные женщины. Беспомощные, запуганные, заточённые в подземных темницах, они – те, что не повредились рассудком – рады любому, готовому стать им другом. Многие – бывшие конкубины кальда этого города, то есть красавицы из красавиц. День за днём они причёсываются, умываются, душатся в ожидании спасителя, предмета их грёз, мечтаний, чаще всего, увы, не сбывающихся. Воображают они его рослым красавцем, тысячи тысяч раз упражняются в поцелуях, которыми одарят его… в ласках, при помощи коих всецело им завладеют…

На этом отец умолк, и мне показалось, будто умолк он долгое-долгое время тому назад, где-то далеко-далеко отсюда. Открыв глаза, я увидел свет дня, звёзды, словно бы заменившие белые цветы, нарисованные на потолке, и вроде как брешь в чём-то прозрачном, вроде стекла. Стоило мне сесть, отцовская птица выпорхнула в пролом, и первой, кого я увидел, оказалась она, прятавшаяся в птице девчонка. Жалко, мне её вида здесь как следует не описать. Она… не то чтоб радовалась, но и не то чтоб злилась. Выглядела, как человек, для которого все раздумья и все тревоги уже позади, а взгляд её прямо-таки прожигал насквозь.

Тут поднялся и отец, а за ним – Джугану. Джугану принял тот же вид, что и на речной лодке, однако отец выглядел в точности как у Перец, в её громадном особняке, только моложе. Прежде он становился очень похож на нашего настоящего отца. Шкура рассказывал, что в Круговороте Красного Солнца с ним так случалось всегда, только в этот раз вышло совсем по-другому. Серьёзность прежняя, однако глаз у него снова сделалось два, и оба сияли лазурью. С кровати он встал, будто вообще ничего не весил, и помог встать мне.

– Это оно? – спросила девчонка, указывая вниз.

Естественно, я полюбопытствовал, куда она пальцем тычет. Внизу виднелась небольшая мощённая камнем площадка со столбом посерёдке, а по другую её сторону – нешуточной высоты стена, в одном месте обвалившаяся, превратившаяся в обычную груду каменных плит.

За прорехой в стене начиналось кладбище, да такое громадное, будто весь круговорот вымер и похоронен там. Над могилами возвышались всевозможные памятники, изваяния плачущих мужчин, плачущих женщин, и, надо думать, самих усопших, и ещё всякие, вплоть до обычных столбов с разными разностями на верхушке. Между памятниками росли деревья, кусты, трава, а в траве белели узкие тропки. Позже мне довелось узнать, что усыпаны они костяной крошкой. Всё это тянулось вдаль, к подножью высокого холма, занимая весь склон, а дальше, едва различимые глазом, темнели доходные дома, о которых рассказывал отец, и поблёскивала река.

Девчонка, ухватив отца за плечо, потянула его к люку посреди пола, однако отец даже не сдвинулся с места.

– Мы здесь! Чего ждать? – возмутилась девчонка.

– Затени, разумеется, – пояснил отец. – Думаешь, нам позволят попросту спуститься туда и бродить, где пожелаем?

Одет он был всё в те же чёрные ризы, в которые зашивал семена кукурузы, однако слегка не такие, как раньше, и, мало этого, вдруг начавшие меняться ещё сильнее прямо у меня на глазах. Гляжу, а они чернеют, чернеют; такими чёрными стали – я думал, чернее уже не бывает, ан нет, чернели они, пока не сравнялись цветом с… не знаю даже, как назвать… с тем самым, что сотворил выпущенный Азотом клинок с вражеской лодкой. В конце концов, их будто не стало вообще. Будто часть глаза, которой смотришь на них, слепа.

Да, ещё у них капюшон отрос, с красной отделкой по краю.

Пока отец с девчонкой спорили, Джугану подошёл к люку, поднял крышку и сказал, что спустится вниз, но нас, если его поймают, не выдаст. Отец объяснил, что удержать его здесь в любом случае не смогут, помог ему сотворить для себя такие же чёрные ризы и длинный, прямой, заточенный с обеих сторон меч, а ещё назвал имя своего здешнего друга и попросил, если Джугану с ним встретится, прислать его сюда.

Джугану ушёл, и после этого долгое время не происходило ничего. Отец разговаривал о чём-то с девчонкой, однако я их почти не слушал, а в основном разглядывал посадочные шлюпки, стоявшие вокруг нашей, реку и город. Рассказывать обо всём этом не стану: не выйдет у меня ничего. Не представить себе такого, как ни старайся. Некоторые постройки здорово напоминали горы, только ни громадными, ни даже просто большими их не назовёшь: так, с виду будто пупырышки. Отец не раз рассказывал про джунгли, где Жила остался, как там опасно, а мне лично этот город казался куда опаснее. Лиги, и лиги, и лиги камня да кирпича; миллионы, и миллионы, и миллионы жителей страшнее любых зверей… Мог бы, в ту же минуту отправился бы домой!

Тут к нам вернулась птица.

– Хор-рошее, – говорит, – место! Дыр-ра… хор-рошая!

Мне она с самого начала не нравилась, и сама не на шутку меня опасалась – наверное, потому что я с виду совсем как брат, но не он. Как бы там ни было, после этого я её невзлюбил сильней прежнего и ничуть не жалею, что отец забрал её с собой.

После к нам поднялся мальчишка из здешних учеников. Я, судя по рассказам отца, думал, что он примерно моих лет, однако он оказался заметно младше. Младше, однако вырасти успел здорово. Сразу же было видно, каким рослым со временем станет.

Уселись мы все на пол – отец, девчонка, мальчишка и я. Мальчишка спросил отца насчёт книги, продолжает ли он её писать.

– Нет, – ответил отец, – я оставил её незаконченной навсегда. Если сыновьям или жене захочется прочесть, что я успел написать, пусть читают… но, если захотят прочесть её до конца, заканчивать им придётся самим. А как дела с твоей книгой? В прошлой нашей беседе ты говорил, что однажды возьмёшься за собственную. Может, уже и взялся?

Мальчишка, рассмеявшись, ответил: нет, подождёт пока, а то сейчас и времени нет, и писать ещё не о чем. А потом сказал такое, что мне запомнилось на всю жизнь.

– Однако, – сказал, – про тебя в ней писать не стану. В тебя никто не поверит.

У меня насчёт отца чувство точно такое же. Как только услышал, сразу же понял, насколько это верно, и верно оно до сих пор. Обо всех остальных событиях, насчёт свадьбы и так далее, собираются писать другие. Моя работа подходит к концу, и потому я попробую сказать главное, рассказать об отце, каким он лично мне виделся, прямо сейчас. Пусть даже мне не поверят, пусть даже подумают, будто правдой сказанное оказаться не может, всякому сразу же станет ясно, что о нём думал я. Уж после этого-то любой наверняка сможет увидеть его таким, каким видели мы, хотя бы немножко.

Отец был добрым. Хорошим был человеком.

Вот это всем и каждому объяснить крайне трудно. Моя тётушка тоже старается изо всех сил. Если встретишься с нею, а она начнёт рассказывать про него, какого страху он мог нагонять, как при нём разные вещи двигались сами собой и как Прежние, проходя по их улице, стучались к ней в дверь, об этом тому, кто желает понять всё как есть, забывать нельзя нипочём.

Если кто-то людей пугает, все сразу же думают, будто он не иначе как злой. Однако рядом с отцом всегда было страшно до смерти – страшно, что однажды он вправду узнает, каков ты есть, и тогда уж возьмётся за тебя всерьёз.

Отчего его птица пришлась мне не по нраву, я писать не собирался, но, чтобы всё разъяснить, напишу. На самом деле красоты в ней не имелось ни капли. Грязная, петь не умела, порой шум поднимала совсем не к месту, жрала рыбьи потроха и даже тухлое мясо… Как следует познакомившись с отцом (то есть в Дорпе и на борту лодки Вейзера), я понял, что эта птица в точности такова же, как я сам, только она – птица, а я – человек. Отец в точности знал, насколько мы скверны, но всё равно любил нас обоих. По большому счёту, он, я так думаю, любил всех, даже Джали с Джугану. Кое-кого – например, нашу мать – любил крепче прочих, однако любил вообще всех, и как это страшно, не понять нипочём, пока сам не встретишь кого-нибудь вроде него.

Хорошим он был, как я уже говорил малость выше. Возможно, лучшим среди живых, и, по-моему, для тех, кто вправду настолько хорош, как он, законы жизни меняются.

– В давние-давние времена, – сказал он мальчишке, – эта девочка была здесь, в вашем круговороте, кем-то вроде царевны. Звали её Цилинией. Не слышал ли ты о ней?

Мальчишка ответил: нет, дескать, не слышал.

– Умерла она здесь многие годы… по-моему, даже многие сотни лет тому назад. Сейчас ей нужно отыскать собственную могилу.

– Так вы всё-таки призраки, – пробормотал мальчишка, обводя нас взглядом. – А в прошлый раз ты говорил, будто нет.

По-моему, он нисколько не испугался, а если и испугался, то страха не проявил, но и не улыбнулся… хотя лицо его для улыбки не годилось вообще.

– Верно, поскольку ты имел в виду духов умерших, – объяснил отец. – Мы с сыном вовсе не мертвы, и Джугану – тот, кто послал тебя к нам – тоже. Однако эта девочка, увы, мертва, и мы должны ей помочь. Согласен ли ты помочь нам?

Мальчишка помочь согласился и отвёл нас к старинному каменному зданию с уймой гробов внутри. Гробам следовало лежать на специальных каменных полках, но теперь они по большей части валялись на полу, причём многие оказались пустыми.

– Здесь, – объявила девчонка, направившись в самый тёмный угол.

Я бы и не подумал, что там хоть что-нибудь есть, но отец сотворил на ладони свет, и она оказалась права. В углу том, задвинутый как можно дальше, стоял гробик – совсем небольшой, вдвое меньше обычных, заросший паутиной настолько, что проще не заметить, чем разглядеть.

Постояла девчонка рядом, поглядела на него, и отец спросил, не лучше ли погасить свет. Девчонка ответила: нет, дескать, не надо, однако он всё равно сомкнул пальцы, так что в углу стало почти совсем темно. Наконец девчонка сказала, что всё без толку, что крышку придётся снять. Без инструмента открыть гроб не удалось, но отец сотворил кое-что подходящее и вручил мальчишке, объяснив, что взаправду здесь из нас только он, а значит, у него должно получиться лучше.

– Так я только воображаю, будто вы в самом деле здесь? – удивился мальчишка.

Однако отец отступил назад, в угол, и не ответил ни слова. (Казалось, в этот миг от отца не осталось ничего, кроме тени да крохотного огонька, как будто в стене щёлка, а сквозь неё внутрь проникает луч солнца.) Наконец за отца ответил я сам:

– Нет, не совсем. Тоже не совсем так. Ты лучше винты отверни, как отец велел.

Услышал ли мальчишка меня? Не знаю. Может, и нет. Может, и не услышал, однако винты отвернул. Должно быть, сотворённый отцом инструмент оказался странным на ощупь, потому что мальчишка то и дело прерывал работу, приглядывался к нему. Работает, работает, отвернёт винт, остановится, закроет глаза, посмотрит на него ещё раз… Таким манером дело двигалось не очень-то быстро, но в конце концов мальчишка справился с последним винтом и, оглянувшись на отца, спросил, пора ли снимать крышку.

Отец, стоя на коленях, без остановки чертил в воздухе знаки сложения, как с ним порою случается, и ничего не ответил, однако девчонка воскликнула:

– Да! О да! Давай!

Забавно вышло: слышать её мальчишка слышал, а вот видеть не мог.

Подошёл я поближе, чтоб заглянуть внутрь, и тут отцовская птица уселась ко мне на плечо. Прежде она меня этаким дружелюбием не баловала, и я даже не знаю, понравилось ли оно мне. До сих пор не знаю, кстати сказать.

Однако задача оказалась куда сложней, чем мы думали. Крышку заклинило, и мне пришлось, встав на колени с другой стороны, дёрнуть её как следует. Меня мальчишка и видел, и слышал, и иметь дело со мной ему явно было куда легче. Тут я и понял кое-что насчёт нашего существования в Круговороте Красного Солнца, хотя раньше об этом даже не подозревал. Мы становились… как бы сказать… осязаемее, в большей степени настоящими, занимаясь делом вместе с людьми, действительно там существующими, а без этого мало-помалу начинали казаться ненастоящими даже друг другу.

Может, даже самим себе, хотя насчёт этого я не уверен.

Как бы там ни было, по-моему, отец, желая вернуть нас обратно, думал вовсе не о Круговороте Красного Солнца, а о нас, и каким-то манером – словами, поступками, даже жестами – обращал в ту же сторону наши мысли.

Сколько мы с этой крышкой возились – страшно сказать. Думали даже, нет ли там какой-то потайной защёлки, однако крышку просто заклинило. Вернее, металлические уголки со стороны гроба и со стороны крышки приржавели друг к другу. Как только мы их разъединили, девчонка сделалась куда более настоящей, даже нас в сторону отпихнула, а лицо у неё каким сделалось – ужас! Как будто ей, кроме того, что в гробу лежит, во всём круговороте ничего не надо.

Может, так оно и было, однако получить желаемое сию же минуту ей не удалось. Внутри оказался ковчежец (по-моему, так эту штуку следует называть), спаянный из листового свинца. У мальчишки нашёлся небольшой ножик, которым он взрезал свинец вдоль одной из продольных сторон и обеих боковых, а после мы ухватились покрепче за край и отогнули его кверху.

Внутри не оказалось ничего примечательного – горстка праха, волосы, древние кости да кое-какие драгоценные украшения. Я думал, кольца и прочие побрякушки мальчишка захочет забрать себе, но он ни к чему не притронулся. Разглядев находки, я снова поднял взгляд на девчонку: что-то она обо всём этом думает?