Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Да ведь глядеть-то не на что, – возразил Чистик, но тут же понял: есть, и еще как.

Неизвестно откуда взявшийся, колеблющийся, неверный свет нес в себе столько надежды и радости, столько чудес, что Чистик охотно согласился бы не видеть ничего другого, если только ему позволят смотреть на этот свет по гроб жизни.

– Если ты вправду патера Шелк, – предупредила юная девушка у баррикады, – тебя убьют в ту же минуту, как ты выйдешь туда, к ним.

– Выходить – нет, – настойчиво пробормотал Орев. – Выходить – нет.

– Вполне вероятно, – согласился Шелк. – Вполне вероятно, и даже почти наверняка… если только ты не пожелаешь помочь мне.

Девушка беспокойно окинула пристальным взглядом исхудавшее, аскетическое лицо, озаренное яркими отсветами небесной тверди.

– Но если ты – Шелк, тебе незачем просить о чем-либо меня или моих людей. Если ты – Шелк, ты наш командир, и даже генералиссима Мята должна тебе подчиняться. Только скомандуй, и мы исполним любой твой приказ.

Шелк покачал головой.

– Да, я и есть Шелк, но не сходя с места доказать этого не смогу. Придется искать кого-либо заслуживающего доверия, знакомого со мной и способного подтвердить, кто я. Времени на все это у меня нет, посему я и не приказываю, а прошу. Молю. Допустим – хотя, клянусь, в действительности все наоборот – что я не Шелк. Что я – а это, конечно же, чистая правда – несчастный юный авгур, настоятельно нуждающийся в твоей помощи. Не хочешь помочь мне ради меня либо богов, которым я служу, умоляю, помоги ради себя самой!

– Но я не могу начать атаку без приказа от бригадира Бизона.

– И даже по его приказу не стоит, – заверил девушку Шелк. – За теми мешками с песком – бронированный пневмоглиссер: вон, башенка над ними торчит. Пойдя в атаку, твои люди наткнутся на его огонь, а сколько бед может натворить скорострелка, я видел.

Выпрямившаяся в полный рост девушка оказалась ниже его на целых полторы пяди.

– Но все-таки, кальд, получив приказ, в атаку мы пойдем.

Орев с одобрением закивал головой.

– Хор-рошая девочка!

Окинув взглядом спавших за баррикадой детишек четырнадцати-пятнадцати и даже двенадцати-тринадцати лет от роду, Шелк сокрушенно покачал головой.

– Как они юны…

(Самой командовавшей ими девушке никак не могло быть более двадцати.)

– Но в бой пойдут – было бы кому их возглавить, а поведу их я.

Шелк не ответил ни слова.

– Это еще не все, – добавила девушка. – У меня есть под началом несколько взрослых мужчин, есть пулевые ружья. А большинство женщин – других, надо заметить, женщин – трудятся в пожарных командах. Вот ты удивился, увидев, что я здесь за старшую, однако сама генералиссима Мята – женщина.

– И удивляет меня не меньше, – заметил Шелк.

– Понимаешь, мужчины предпочитают драться под командованием офицеров-мужчин, однако же тривигантские женщины – бойцы славные, а мы, виронки, ничем не хуже их!

– Хотелось бы верить, что наши мужчины также не уступают мужеством тривигантским, – негромко проговорил Шелк, вспомнив доктора Журавля.

Девушка в изумлении округлила глаза.

– Но ведь их мужчины – рабы!

– А ты бывала там?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Вот и я не бывал, а в таком случае все споры насчет их обычаев бессмысленны. Минуту назад ты назвала меня кальдом. Означает ли это, что ты…

– Лейтенант. Лейтенант Лиана. Кальдом я назвала тебя из учтивости, не более. Если хочешь знать мое мнение, по-моему, ты – тот, за кого себя выдаешь. Авгур о таких вещах врать не станет, да и птица твоя… Говорят, ты держишь ручную птицу.

– Шелк тут! – сообщил ей Орев.

– Тогда, будь добра, выполни мою просьбу. Найдется у тебя белый флаг?

– Чтоб сдаться?! – в негодовании ахнула Лиана. – Ясное дело, нет!

– В знак просьбы о временном перемирии. Сделать такой можно, привязав к любой палке белую тряпку. От тебя требуется помахать им и окликнуть тех, с той стороны. Скажешь им, что здесь авгур, принесший Прощение Паса раненым. Сие, как тебе известно, абсолютная правда. Скажи: он хочет перейти улицу, чтоб позаботиться об их пострадавших.

– Они же убьют тебя, как только узнают, кто ты!

– Будем надеяться, не узнают. Обещаю: представляться им я не стану.

Лиана запустила пальцы в растрепанные волосы: точно к такому же жесту, охваченный нерешительностью, прибегал и сам Шелк.

– Но отчего именно я?.. Нет, кальд, я не могу позволить тебе так рисковать собой.

– Можешь, и еще как, – возразил Шелк. – Если уж говорить о невозможном, не по силам тебе совсем другое, а именно – отстаивать данную позицию, придерживаясь хотя бы видимости логики. Я либо кальд, либо нет. Если да, твой долг – подчиниться любому моему приказу. Если нет, жизни кальда ничто не угрожает.

Спустя еще пару минут, взбираясь на баррикаду при помощи Лианы и юноши по имени Линзанг, Шелк вдруг задумался, разумно ли поступил, воззвав к логике. Логика резко осуждала все сделанное им с тех пор, как Оозик отдал ему письмо Гиацинт. Когда Гиацинт писала ему, город жил мирной – пусть относительно мирной – жизнью. Несомненно, она рассчитывала пройтись по лавкам Палатина, переночевать «У Горностая» и вернуться на…

– Упасть – нет, – предостерег его Орев.

К этому Шелк прилагал все старания и без него. Баррикаду нагромоздили из всякой всячины, из всего, что подвернулось под руку – из обломков разрушенных зданий, из столов и прилавков, из кроватей, бочонков и тюков сена, сваленных кучей без какого-либо видимого порядка.

Наверху он остановился, ожидая выстрела. К этому времени штурмовики за редутом из мешков с песком, извещенные, что он – авгур, вполне могли услышать о циркуляре Пролокутора, а увидев Орева, также сообразить, кто из авгуров к ним пожаловал…

И выстрелить. Если так, наверное, лучше всего упасть назад, на сторону Лианы с Линзангом, и, уж конечно, именно туда лучше всего будет спрыгнуть, если стрелок промахнется.

Выстрела не последовало. Тогда Шелк, несколько обремененный саквояжем, начал осторожно спускаться вниз. Оозик не стал убивать его, поскольку проявил изрядную дальновидность, оказался не только штурмовиком, но и политиком, без чего ни одному офицеру в высоких чинах, разумеется, не обойтись. Офицер, командующий редутом, несомненно, много моложе и исполнит приказ Аюнтамьенто без колебаний…

Однако пути назад не было.

Пробужденная к жизни, логика вела себя словно бог. Упросить божество явить себя в Окне можно, но если уж бог явится, назад его не отослать, а благовестий, которых он удостоит человечество, не проигнорировать, не утаить и не ослушаться. Призванная на помощь, логика утверждала, что в эту минуту ему полагается лежать в постели, в доме, временно занятом Оозиком под штаб-квартиру, отдыхать и лечиться, поскольку в отдыхе и лечении он нуждается, как никогда.

– Он знал, знал, что я уйду, Орев, – пробормотал Шелк, кашлянув и сплюнув наземь мягкий комок – вполне возможно, лишь сгусток слизи. – Прочел до прихода ее письмо, и саму ее видел…

Тут он осекся, даже сейчас не в силах упомянуть о том, что Оозик делил с Гиацинт постель.

– Словом, знал, что я пойду к Горностаю и унесу с собой все его проблемы.

– Человек… смотр-рит, – сообщил ему Орев.

Снова приостановившись, Шелк обвел взглядом верхушку стены из мешков с песком, но отличить округлые бока мешков от голов в шлемах на таком расстоянии не сумел.

– Пусть смотрят, – пробормотал он. – Главное, чтоб не стреляли.

– Стр-релять – нет.

По обе стороны Золотой улицы тянулись лавки ювелиров, крупнейшие, роскошнейшие в окрестностях Палатина, а самые богатые лепились вплотную к подножью холма, дабы их клиенты с полным правом могли похвастать, что побрякушки их куплены «там, наверху». Ныне большая часть лавок опустела: решетки и двери с фасадов сорваны тысячей рук, распотрошенные помещения охраняют лишь те, кто погиб, явившись пограбить либо защищая свое добро. Позади редута, нетронутые, ждали своего часа другие роскошные лавки, однако представить себе детишек, через распростертые на земле тела которых то и дело приходилось переступать, в роли грабителей не удавалось при всем желании. Нет, грабить лавки им даже в голову не приходило. Они шли в бой, бились и очень быстро гибли по приказанию Лианы, ведущей их в атаку. Грабители появились бы позже, останься победа за ними. Вот и это тело (над ним Шелк присел, дабы осмотреть его) с наполовину размозженным, раздробленным пулей лицом принадлежит мальчишке лет около тринадцати, не больше…

Бывать на Золотой ему доводилось всего пару раз, однако с тех пор она, вне всяких сомнений, сделалась много длиннее и минимум вдвое шире прежнего.

Чуть дальше, бок о бок, всадив ножи друг другу в ребра, лежали штурмовик из городской стражи и крепкий, плечистый малый – вполне возможно, тот самый, осыпавший Шелка градом вопросов насчет теофании Киприды.

– Патера!

Этот же хриплый голос отозвался из-за мешков с песком на оклик Лианы.

– В чем дело, сын мой?

– Изволь поскорей, а?

Шелк, несмотря на протесты лодыжки, потрусил к редуту рысцой. Пока он опасался выстрела в любой момент, подножье Палатина казалось изрядно крутым, но сейчас он практически не замечал крутизны склона.

– Держись! Хватайся за руку!

Вдвое ниже баррикады мятежников, редут стражи (в чем Шелк убедился, вскарабкавшись наверх) оказался гораздо толще. Внешняя его сторона тянулась кверху почти отвесно, зато внутреннюю сложили ступенями – для удобства штурмовиков, которым предстояло отстреливаться от атакующих.

– Идем, – велел Шелку тот, что помог ему подняться. – Кто знает, сколько он еще протянет.

Запыхавшийся после подъема, всерьез опасавшийся, как бы не порвать швов на легком, Шелк согласно кивнул.

– Показывай, где он.

Штурмовик спрыгнул с уступа из набитых песком мешков. Шелк последовал за ним куда осмотрительнее. Здесь тоже хватало спящих: посреди улицы, завернувшись в одеяла, вероятно, зеленые, но в отсветах небесных земель казавшиеся черными, лежало около двух дюжин латных стражников.

– Они там опять нахрапом нас брать собираются? – спросил провожатый.

– Нет. Не сейчас. По-моему… возможно, завтра, с утра.

Штурмовик крякнул.

– Пули почти весь этот хлам, за которым они укрылись, прошивают насквозь. Я поглядел: мебели там уйма, а доски на такую идут – не толще большого пальца. Сержант Аксолотль, – представился он, протянув Шелку руку.

– Карабкаясь через их баррикаду, я, сержант, подумал о том же самом, – обменявшись со стражником рукопожатием, ответил Шелк. – Однако есть там и кое-что посолиднее, а мебель, что ни говори, заслоняет вам обзор.

– А на что у них там любоваться? – презрительно хмыкнув, возразил Аксолотль.

Бросив взгляд за пневмоглиссер, Шелк убедился, что о страже того же не скажешь. На перекрестке, в сотне шагов к вершине холма, нес караул талос. Громадная голова его вращалась вокруг оси, поочередно оглядывая каждую улицу, клыкастая морда походила на морду талоса, убитого Шелком под святилищем Сциллы у озера, в такой степени, будто оба – родные братья.

«Вот о чем было бы интересно узнать Лиане, – подумал Шелк, – хотя, возможно, об этом талосе она уже знает».

– Сюда, – распорядился Аксолотль, распахнув дверь в одну из темных лавок.

Пробужденные к жизни звуками его голоса и грохотом двери, светочи озарили частично освобожденных от лат, кое-как перевязанных штурмовиков, лежавших поверх одеял, разостланных на мозаичном полу из разноцветной каменной крошки. Один, разбуженный шумом, а может, светом, жалобно застонал, еще двое, похоже, уже не дышали. Припав на колено возле ближайшего, Шелк ухватил его за запястье, попробовал нащупать пульс.

– Не этот. Вон тем займись.

– Займусь я всеми до единого, – возразил Шелк. – Принесу Прощение Паса всем, причем каждому в отдельности. Оснований для массового обряда нет.

– Большинству Прощение уже обеспечили. Вот этому тоже.

Шелк поднял взгляд, однако оценить правдивость сержанта по его жесткому, неприятному от природы лицу не сумел и выпрямился во весь рост.

– По-моему, этот человек мертв.

– Ладно, отсюда мы его уберем. Иди сюда. Этот еще живой, – шагнув к стонавшему, пояснил Аксолотль.

Шелк вновь припал на колено. На ощупь тело раненого оказалось изрядно холодным.

– Сержант, он же совсем озяб.

– Ты вдобавок и доктор?

– Нет, но в уходе за хворыми более-менее разбираюсь. Чин авгура обязывает.

– Р-раны – нет, – объявил Орев, спрыгнув с плеча Шелка на грудь раненого. – Кр-ровь – нет.

– Отстань от него, безмозглая птица.

– Р-раны – нет, – присвистнув, повторил Орев. – Кр-ровь – нет.

Из-за пустой витрины выступил человек – плешивый, не выше Лианы ростом. В руках он держал пулевое ружье, однако ни лат, ни даже мундира на нем не имелось.

– Он… он и не тово, патера. Не ранен. Я поглядел… не нашел ни царапины. Должно быть, у него с сердцем что-то.

– Принеси одеяло, – велел Шелк Аксолотлю. – Нет, лучше два. Живее!

– Еще чего! Еще мясники, лохмать их, мной не распоряжались!

– Тогда его смерть ляжет на твою совесть, сержант, – отрезал Шелк, вынимая из кармана четки. – Принеси два одеяла. Третье тоже лишним не будет. Те, кто следит за бунтовщиками, безусловно, могут одолжить свои. Три одеяла и чистой воды.

Склонившись над раненым стражником, он, согласно канону, взмахнул четками.

– Властью, мне данной, ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы, во имя Предивной Мольпы…

Сопровождаемые звучными гонорификами, имена богов текли, текли с языка одно за другим, и каждое, кроме вовсе уж пустопорожних, отягощал ужас. Пас, Замысел коего всемерно одобрял Иносущий, мертв, Эхидна оказалась настоящим чудовищем… На сей раз разум Шелка, читающего литургию под взмахи четок, тревожил вовсе не дух доктора Журавля, а призрак обаятельного бессердечного хема, мнившего себя советником Лемуром.

– Монарху хотелось, чтоб его наследником непременно стал сын, – рассказывал фальшивый Лемур. – Увы, Сцилла, не уступавшая твердостью воли самому монарху, родилась девочкой, однако отец позволил ей основать наш город и немало других. Кроме того, она же основала твой Капитул, пародию на государственную религию родного круговорота. Затем царица подарила монарху вторую дочь, но с той дела обстояли много печальнее: прекрасная танцовщица, искусница в музыке, однако тоже девочка, причем подверженная припадкам безумия. Мы зовем ее Мольпой. Третий ребенок их оказался мальчиком, но и он, подобно двум первым, в наследники не годился, так как родился слепым. Он стал тем самым Тартаром, к коему ты, патера, обращался с молитвой, красноречиво расписывая собственные заслуги. Ты свято веришь в его способность видеть без света, однако на самом деле он… слеп, незряч даже при свете дня. Вскоре Эхидна вновь понесла и выносила еще одного сына, вполне здорового мальчишку, в полной мере унаследовавшего от отца абсолютное, активное на грани мании, безразличие к физическим ощущениям других. Ныне мы зовем его Иераксом…

А мальчишка, юнец, которого он, склонив голову, осеняет символами сложения, так близок к смерти! Возможно – возможно! – литургия приносит ему утешение и даже придает сил. Быть может, боги, коим он поклонялся с детства, и недостойны его либо вообще хоть чьего-нибудь поклонения, однако само поклонение наверняка чего-то да стоит, сколько-то весит на чаше неких далеких, запредельных весов… или Круговорот безнадежно сошел с ума.

– И Иносущий также прощает тебя, сын мой, ибо я говорю и от его имени.

Последний символ сложения, и ритуал завершен. Вздохнув с облегчением, Шелк содрогнулся и спрятал четки в карман.

– А тот, другой, такого не говорил. Вот этого вот, последнего, – заметил штатский с пулевым ружьем.

Долгое время со страхом ждавший подобного замечания, в этот момент Шелк воспринял его как нечто обыденное до оскомины.

– Многие авгуры причисляют Иносущего к меньшим богам, но я не из таковых, – объяснил он. – Стало быть, сердце? Что с его сердцем? Для перебоев с сердцем он чересчур молод.

– Это корнет Маттак, сын одного из моих постоянных клиентов, – зашептал низкорослый ювелир, придвинувшись ближе к Шелку. – Того-то, другого, их сержант пристрелил…

– Другого… кого?

– Патеру Мурену. Он мне назвался. Мы поболтали немного, после того как он покончил с молитвами насчет Прощения, и я… я… и я…

Из глаз ювелира внезапно, словно струя воды из треснувшего кувшина, хлынули слезы. Отыскав в кармане синий носовой платок, ювелир звучно высморкался, а Шелк вновь склонился над корнетом и осмотрел его в поисках ран.

– Я предложил подыскать ему чашу… чтоб кровь собирать, понимаешь?

– Да, – рассеянно подтвердил Шелк, – для чего служат чаши, я знаю.

– Он сказал, что у них она желтая, глиняная, а я ответил… ответил…

Поднявшись на ноги, Шелк подхватил с пола свой саквояж.

– Где его тело? Ты твердо уверен, что он мертв?

Орев вспорхнул к нему на плечо. Ювелир утер платком нос и глаза.

– Уверен ли я?.. Святейший Иеракс! Кабы ты его видел, не сомневался бы ни секунды! Он там, в проулке. Этот сержант вошел, пока мы разговаривали, и застрелил его. В моей собственной лавке! А после наружу выволок.

– Будь добр, покажи его мне. Но Прощение Паса всем им, остальным, он принес? Это правда?

Ювелир, закивав, повел Шелка за пустые витрины, в заднюю часть лавки.

– И в то время корнет Маттак не был ранен?

– Вот именно.

Отодвинув в сторону занавесь черного бархата, ювелир указал Шелку на узенький коридор. Миновав железную дверь с висячим замком, оба остановились перед еще одной, очень похожей, запертой сразу на несколько прочных засовов.

– Я говорю: когда все это уляжется да жизнь войдет в колею, золотую тебе подарю! Понимаешь, пока он приносил им всем Прощение, я витрины опустошал, а он заметил, что в жизни еще не видывал столько золота разом, а они как раз копят на настоящую, золотую. Дескать, раньше, до его появления, у них в мантейоне такая была, только продать пришлось.

– Вполне сие понимаю.

Сняв со скоб второй засов, ювелир прислонил его к стене.

– Вот я и сказал: кончится это все, подарю тебе чашу, в память о нынешней ночи. У меня как раз уже около года стоит одна, превосходная, простого золота, без прикрас, но с виду совсем не простая, понимаешь? Он услышал, заулыбался…

Скрип несмазанных петель железной двери разительно напомнил Шелку о садовой калитке в обители.

– А я ему: идем со мной в кладовую для ценностей, патера, я тебе ее покажу. А он руку мне на плечо положил и говорит: не считай себя связанным словом, сын мой, ты ведь не клялся богами, и тут… и тут…

– Позволь мне взглянуть на него, – перебил его Шелк, шагнув за порог, в проулок.

– И тут тот сержант вошел да пристрелил его, – закончил ювелир, – так что ты, патера, назад, в дом, лучше не возвращайся.

Неподалеку, в промозглом зловонном мраке, кто-то бормотал ту же молитву, которую только что завершил сам Шелк: имена Фэа со Сфингой, а также канонические заключительные слова он расслышал явственно. Надтреснутый, хрипловатый голос принадлежал старику, отчего Шелку, решившему, что старик этот – патера Щука, на миг сделалось не по себе.

Однако к тому времени, как коленопреклоненный авгур поднялся на ноги, его глаза успели привыкнуть к темноте проулка.

– Здесь ты в ужасной опасности, – заговорил Шелк и, вовремя спохватившись, умолк, не то титул согбенного старца сорвался бы с языка сам собой.

– Как и ты, патера, – напомнил ему Кетцаль.

Шелк повернулся к хозяину лавки.

– Будь добр, ступай внутрь и запри дверь на все засовы. Мне нужно переговорить с… с собратом-авгуром. Предостеречь его.

Ювелир, закивав, с лязгом захлопнул железную дверь.

В проулке сделалось темнее прежнего. Секунду-другую Шелк пребывал в уверенности, будто попросту не видит Кетцаля во мраке, однако Пролокутор действительно исчез без следа. Что до патеры Мурены (оценить его возраст, или рост, или сложение без света возможным не представлялось) – он так и остался лежать навзничь в вязкой, зловонной грязи проулка, с четками в аккуратно сложенных на пробитой пулей груди руках, совершенно один, навек разлученный смертью со всеми живыми.

Остановившись, Шелк оглядел импозантный фасад. Казалось, заведение Горностая строилось как личный особняк для некоего богача с бездонным порткартом и страстной любовью к колоннам, аркам, фризам, лепным карнизам и прочим подобным деталям, до сих пор попадавшимся Шелку на глаза лишь в виде выцветших рисованных орнаментов, украшавших аскетичные, лишенные каких-либо иных прикрас фасады крылокаменных зданий, но здесь, в сем высоченном – целых пять этажей! – нагромождении камня, вполне настоящих. Посреди широкой зеленой парадной двери поблескивала отполированной бронзой небольшая, нарочито скромных пропорций, табличка с надписью «Гостиница “У Горностая”».

«Кем, интересно, был этот Горностай? – охваченный праздным любопытством, подумал Шелк. – Или, может, он еще жив? Если так, не доводится ли ему Линзанг родственником – бедным, а может, даже вполне состоятельным родственником, восставшим против Аюнтамьенто? А как насчет патеры Росомахи? Случаются же в жизни и более странные вещи!»

Замерз он изрядно, однако его ладони взмокли от пота, и Шелк машинально потянулся к подолу риз, но тут же вспомнил, что одолженный саквояж с ризами и синей рубашкой остался в лавке, и вытер ладони подолом желтой рубашки, в которую был одет.

– Внутр-рь… идти? – поторопил его Орев.

– Минутку.

Шелк сам сознавал, что всеми силами тянет время. Вот оно, заведение Горностая, завершение грез, час ростени, время пробуждения. Повезет, его узнают и пристрелят. Не повезет, отыщет он образ Фельксиопы и будет ждать, пока «У Горностая» не закроется – ведь даже заведение Горностая наверняка должно когда-нибудь закрываться. Тогда один из слуг холодно, всем видом выражая безмерное превосходство, сообщит, что ему надлежит уйти, а он встанет, оглянется напоследок по сторонам, постарается завязать со слугой разговор, дабы выиграть еще хоть пару минут, а после…

А после гостиницу, хочешь не хочешь, придется покинуть. Снаружи к тому времени забрезжит ростень, улица посереет, промерзнет не хуже ледника. Дверь заведения «У Горностая» твердо, неумолимо захлопнется за спиной. Щелкнет задвижка. Лязгнет, заскрежещет задвигаемый слугой засов. Он, Шелк, оглядит улицу из конца в конец, но не увидит нигде поблизости ни Гиацинт, ни человека, спешащего к нему с весточкой от нее.

На том все и завершится. Кончится. Умрет окончательно и никогда не вернется к жизни. А ему останется лишь вспоминать о своих вожделениях как о чем-то, некогда занимавшем авгура, волею случая звавшегося Шелком, носившего то же необычное, бесспорно диковинное имя, что и он сам. (Кстати, а прежний кальд, чей бюст мать хранила в дальнем уголке шкафа… Как звали его? Тоже Шелком? Нет, нет, Чесучой, но чесуча ведь тоже ткань отнюдь не из дешевых.) Все его старания восстановить мир и спасти собственный мантейон обернутся крахом, и он погибнет, бесславно погибнет…

– Внутр-рь… идти?

Шелк хотел было ответить, что им в самом деле нужно туда, внутрь, однако уныние лишило его дара речи.

– Прошу прощения, – пробормотал, бочком огибая его, незнакомец в шляпе с фазаньим пером и меховой пелерине.

Изнутри дверь распахнул ливрейный лакей (вполне вероятно, тот самый высокомерный слуга, которого Шелк воображал себе пару секунд назад).

Что ж, сейчас или никогда. Уйти либо оставить записку. Сохранить иллюзии в целости…

– Ты к нам, сударь?

– Да, – подтвердил Шелк. – Да, к вам. Вот только сомневаюсь по поводу ручной птицы. Если у вас на сей счет существуют запреты, я оставлю ее снаружи.

Тонкие губы лакея дрогнули, складываясь в легкую улыбку, бледную, словно следы изморози на оконном стекле.

– Никаких запретов, сударь. Дамы, сударь, нередко приводят с собою животных. Мраморных догов, обезьян, а твоя птица, сударь, уж никак не страшнее. Вот только дверь, сударь…

Да, конечно же, дверь нараспашку… Ночь выдалась холодной, а «У Горностая» наверняка тепло и уютно, пусть даже в городе мятежи.

Поднимаясь по ступеням, ведущим к зеленой двери, Шелк обнаружил, что баррикада Лианы нисколько не выше и даже не круче.

– Насколько я понимаю, сударь, «У Горностая» ты в первый раз?

– Да, – кивнув, подтвердил Шелк. – У меня здесь встреча с дамой.

– Вполне понимаю, сударь. Здесь у нас аванзал.

Аванзал оказался довольно просторным помещением с множеством диванов и жестких на вид кресел.

– Служит он главным образом для того, чтобы разоблачиться. Снять верхнее платье. Одежду оставляют здесь, в гардеробной. Можешь, если угодно, оставить там саквояж. Обслуживания в аванзале не предусмотрено, сударь, но здесь можно видеть всех прибывающих и покидающих нас гостей.

– Человек… Хор-роший? – осведомился Орев, не сводя с лакея блестящего черного глаза. – Птичка… Любишь?

– Однако сегодня, сударь, – придвинувшись ближе и перейдя на доверительный, конфиденциальный тон, продолжал лакей, – я, пожалуй, смогу подать тебе что-либо для подкрепления сил сам. Гостей у нас нынче немного: в городе волнения.

– Благодарю, – ответил Шелк, – Благодарю тебя от всего сердца, но нет. Не нужно.

– Вон там, сударь, за аванзалом, у нас селлария. В ней кресла гораздо удобнее, и обслуга имеется. Кое-кто из гостей коротает там время за чтением.

– Допустим, я войду в вашу селларию и поверну направо… куда я в таком случае попаду? – спросил Шелк.

– В Клуб, сударь. А если свернешь не слишком резко, в Оранжерею. Там есть укромные уголки, сударь, скамьи, козетки. Обслуга туда заглядывает, сударь, однако нечасто.

– Благодарю тебя, – пробормотал Шелк и поспешил в селларию.

Странное дело! Неужели этот огромный зал, зал, вмещающий полсотни с лишком кресел и вдвое меньше крохотных столиков, не говоря уж о многих дюжинах горшков с цветами, статуй и толстобрюхих ваз, надлежит называть точно так же, как затхлую крохотную гостиную его обители?

Свернув направо, Шелк учтиво отказался взять что-либо с подноса, протянутого почтительным официантом, и, огибая убранство селларии, двинулся дальше. Не повернул ли он чересчур резко? Казалось, все это сон, и снится ему, будто он угодил во дворец великанов. Все кресла вокруг пустовали; единственным следом присутствия человека оказались смятые комья бумаги и наполовину исписанный лист посреди стеклянного столика чуть больше табурета для дойки коров.

Стена зала преградила ему путь, словно склон горы, или, точнее, завеса тумана с прорехами, сквозь которые виднеются никак не связанные друг с другом сцены роскошной жизни (в действительности то были картины). Приняв левее, Шелк сделал еще два десятка шагов и разглядел впереди мраморную арку, окаймлявшую завесу из пышной зеленой листвы.

В селларии, как он и ожидал, было тепло, однако, пройдя под арку, Шелк оказался в атмосфере еще более теплой, влажной, напитанной экзотическими ароматами. Мотылек с узорчатыми лилово-серыми крыльями шире мужской ладони, вспорхнув из-под его ног, опустился на пурпурный цветок, не уступавший величиною супнице. Шаг, еще шаг, и вымощенная самоцветами, неотличимыми от настоящих драгоценных камней, тропинка, куда у́же усыпанной щебнем дорожки, пересекавшей садик при его мантейоне, исчезла в гуще вьющихся лоз и карликовых деревьев. Из зарослей со всех сторон слышалось мелодичное журчание текущей воды.

– Хор-рошее место! – с одобрением каркнул Орев.

«Что верно, то верно», – подумал Шелк.

Еще более странная, еще более сказочная, чем селлария, Оранжерея, однако ж, казалась куда приветливее и человечнее. Если селлария воплощала собою пышность на грани ночного кошмара, Оранжерея создавала совсем иное впечатление – впечатление царства воды и тепла, яркого солнечного света и неукротимого плодородия, и хотя этот сад под стеклянной крышей вполне мог служить самым низменным целям, вода и тепло сами по себе являлись вещами хорошими, добрыми, а близость зла только явственнее подчеркивала их желанность.

– Мне здесь нравится, – шепнул Шелк Ореву. – И Гиацинт, должно быть, тоже, иначе она не назначила бы мне встречу в подобном месте, наверняка затмевающем красоту девушек не столь привлекательных.

Сверкающая тропка разделилась надвое. Поразмыслив, Шелк свернул вправо. Еще несколько шагов, и вокруг сделалось бы темно, если б не отсветы небесных земель, парящих над Круговоротом.

– По-моему, Орев, Его Высокомудрию понравилось бы здесь не меньше, чем нам. Как-то мне довелось побывать в его саду при Дворце. Войдя сюда, я сразу же вспомнил о нем, хотя сад Пролокутора разбит под открытым небом, и этому не сравниться с ним величиной.

А вот и скамья на двоих, искусно вырезанная из цельной колоды мирта… Остановившись, Шелк уставился на нее во все глаза, одолеваемый желанием посидеть, отдохнуть, но сдерживаемый опасениями, что, сев, не сумеет снова подняться на ноги.

– Нужно отыскать тот самый образ Фельксиопы, – пробормотал он, – а там обязательно найдется где присесть. Гиацинт, ясное дело, к нам не придет: она ведь сейчас должна быть на вилле Крови, однако отдохнуть немного нам это не помешает.

– Прошу прощения, сударь, – с нарочитой подобострастностью пробормотал некто за спиной.

– Да? В чем дело? – обернувшись, откликнулся Шелк.

Спешивший следом за ним официант подошел ближе.

– Я в немалом смущении, сударь… откровенно сказать, даже не представляю, как изложить мое дело.

– Не хочешь ли ты сказать, что мне возбраняется быть здесь?

Задавая этот вопрос, Шелк твердо решил без боя не отступать. Возможно, толпа официантов с лакеями, навалившись гуртом, его и одолеет, но навалиться им, хочешь не хочешь, придется: распоряжений он не послушается, а в споры вступать не станет.

Официант в ужасе округлил глаза.

– О, нет, нет, сударь! С этим как раз все в порядке!

Безнадежная битва в воображении Шелка померкла, исчезла в тумане возможного, но не сбывшегося.

– Один из наших гостей, сударь… человек весьма рослый, длиннолицый, и… позволю себе заметить, изрядно чем-то опечаленный, сударь. Он сейчас в Клубе…

– Идти – нет, – непреклонно отрезал Орев.

– Имени он мне не назвал, сударь. Ответил: это-де «неактуально», – откашлявшись, продолжил официант. – Твоего, сударь, имени он также не упоминал, но описал тебя. И велел не говорить ничего, если ты, сударь, не один. В таком случае мне поручалось лишь принести тебе и всем, кто бы тебя ни сопровождал, оплаченное им угощение. Однако, если с тобой никого не окажется, мне следовало передать тебе приглашение разделить с ним компанию.

Шелк покачал головой.

– Даже не представляю себе, кто это может быть. А ты?

– Не могу знать, сударь. Он не из постоянных наших гостей. По-моему, видеть его мне прежде не доводилось.