Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Дж. В.: Совершенно не сознавал. Заглавную повесть я написал для «Orbit» Дэймона Найта, где она изначально и была напечатана. В том же году я отправился на Милфордскую литконференцию и представил повесть там. На той встрече присутствовал Норберт Слепьян из «Scribner», и повесть ему очень понравилась – настолько, что он сказал: напишете ещё две повести примерно того же объёма, отдельной книгой все три издадим. Согласились мы с ним на том, что я напишу одну из двух повестей, и, если она окажется удачной, он сможет в тот же момент предложить мне договор. Так я написал «Историю, записанную Джоном В. Маршем», и он посчитал её достаточно впечатляющей, чтоб подписать со мной договор. Как бы там ни было, те самые, подмеченные вами взаимосвязи создавались по ходу работы.

Л. М.: Первое предложение в «Пятой голове Цербера» перекликается с Прустом, действие повести происходит в городке под названием Французский Причал, и прочих французских элементов в истории тоже хватает. Что побудило вас воспользоваться всеми этими отсылками к Франции?

Дж. В.: Мне уже довольно давно пришло в голову, что предполагать, как предполагается практически во всех научно-фантастических историях, будто людьми, которые отправятся к звёздам и оснуют там колонии, непременно станут американцы, просто нелепо. Что можно противопоставить этакому узколобому местничеству? Развернуть действие повести во французской колонии. Правду сказать, Французский Причал в основе своей списан с Нового Орлеана, города, до сих пор находящегося под сильным французским влиянием. Кто-то – по-моему, Джон Браннер – написал фантастическую книгу, где в самом начале говорилось: «Капитана звали Чанг – хорошее земное имя». Вне всяких сомнений, Чангов среди первых космических капитанов в дальнем космосе окажется множество…

Л. М.: Размещённые в книге вне хронологического порядка, разделы «Пятой головы Цербера» вынуждают читателей переоценивать полученную ранее информацию. Не думали ли вы реорганизовать их, упорядочив хронологически, поставив первой историю Джона Марша о Пескоходце?

Дж. В.: Нет, поскольку мне не хотелось показывать, что именно исследует Джон Марш – материал, составивший его «историю» во второй повести, – пока я не представлю читателю исследователя Джона Марша в «Пятой голове». Ну а преподнести читателю историю о Пескоходце в виде легенды, сказки, обнаруженной Маршем, а не серьёзного репортажа, я решил из желания ограничить действие всех трёх повестей примерно одинаковыми временными рамками, рамками «настоящего» первой повести. Поскольку период, к которому относится эпизод с Пескоходцем, есть – в понятиях «настоящего» прочих частей книги – далёкое прошлое планеты, куда логичнее казалось объявить: вот, дескать, легенда, дошедшая до нас из тех времён, чем попросту прыгать в прошлое и преподносить её непосредственно. Последнюю повесть, «V.R.T.», я завершаю объяснениями, что сталось с миром Пескоходца («Пятая голова» на это лишь намекает) и что в итоге случилось с Маршем.

Л. М.: Путаница с тем, кто таков «Марш» в действительности, придаёт всем этим «объяснениям» из «V.R.T.» интригующую неоднозначность.

Дж. В.: Ну а в конце, конечно же, самое главное – развеять сомнения читателя на сей счёт, хотя самое занятное отчасти и заключено в попытках догадаться, что, собственно, произошло. Для этого в тексте имеется ряд намёков на подлинную личность рассказчика. К примеру, и V.R.T., и рассказчик изображены весьма скверными стрелками, тогда как Марш – стрелок превосходный, да и других подсказок подобного рода тоже хватает. Если уж нанимаешь в проводники оборотня, не забывай: в один прекрасный момент он может принять твой собственный облик. Что со временем и происходит.

Л. М.: Не могли бы вы рассказать, каким образом у вас обычно зарождаются рассказы или романы? Есть ли какая-либо определённая повторяющаяся схема?

Дж. В.: Единственный правдивый ответ, который я могу дать: обычно у меня в голове болтается куча мыслей самого разного рода, пока я вдруг не пойму, что из них можно сложить историю. Обычно читаю я что-нибудь, или смотрю, или вижу во сне, и думаю: «Так-так, а вот это неплохо бы вставить в рассказ». И только затем придумываю героя либо личность, каким-либо интересным образом подходящую к контексту изначального «вот этого». А спустя ещё какое-то время осознаю, что могу использовать весь материал из головы – взять вот это, и вот эту женщину, и вот этот корабль, и вон ту ситуацию, и свести всё в историю. О чём я толкую, великолепно изображалось в одном из комиксов «Peanuts»: пёс Снупи сидит на крыше собственной будки и пишет что-то вроде: «На горизонте появился фрегат. Причуды короля разоряли народ. Прогремел выстрел. Под окном зазвучал сладкий голос гитары». Затем он оборачивается, глядит на читателя и говорит: «А вместе всё это я буду сводить в последней главе!»

Л. М.: Но, насколько я понимаю, обычно вы сводили концы с концами загодя, чтоб, прежде чем действительно сесть и начать работу над очередной историей, знать, куда она направляется.

Дж. В.: Совершенно верно. Работы над историей я не начинаю, пока у меня не появится хотя бы смутное понимание, чем она завершится. Разумеется, порой довести её до конца оказывается непросто. С особенно широким размахом это проявилось, когда я начал работу над «Книгой Нового Солнца»: куда примерно направляюсь, понимал, однако, пытаясь туда попасть, обнаружил, что между «тут» и «там» имеется гораздо больше всякой всячины, чем ожидалось.

Л. М.: Куда же вы замышляли вести «Книгу Нового Солнца», начиная над ней работать?

Дж. В.: Знал, что хочу отправить Севериана в изгнание, а затем вернуть в Гильдию, да при такой власти, что гильдейская братия поневоле возведёт его в мастера. Ещё я хотел принудить Севериана к столкновению с проблемой Теклы, с проблемой пыток и ролью унижений и мук в человеческой жизни. «Волхва» я в то время ещё не прочёл, так что идея взялась не оттуда, однако вполне сознавал не только весь ужас истязуемого, но и весь ужас человека, вынужденного истязать либо казнить. Мне вовсе не хотелось, чтоб читатели смогли отмахнуться от мук и насилия с каким-нибудь избитым: «Ох, насилие, какой ужас!» Нет уж! Сказать, как ужасно хлестать человека бичом, либо сажать на тридцать лет под замок, либо казнить смертью, проще простого. Да, всё это – вещи вправду отталкивающие. Однако, будучи в действительности наделён властью, очень скоро обнаруживаешь, что без определённых отталкивающих действий не обойтись никак.

Л. М.: Севериан у вас где-то высказывается примерно в таком духе: не казни он некоторых из лишённых жизни его рукой, они сами отправились бы убивать…

Дж. В.: И он абсолютно прав. Как поступили бы вы с кем-нибудь вроде Джона Уэйна Гейси – кстати заметить, жившего милях примерно в восьми от этого самого места, где мы сейчас сидим, – будучи не готовы держать его под замком до конца дней? Выпустить – почти наверняка снова примется губить ни в чём не повинных людей. Мне хотелось, чтоб Севериан осознал, или, по крайней мере, допустил как возможное, что причиняющий муки и отнимающий жизнь вовсе не обязательно творит зло. Именно это он должен постичь и принять, решая оставить в камере Теклы нож, чтобы помочь ей покончить с собой. Поступив так, он принял на себя ответственность за кровь, текущую из-под двери её камеры, в той же мере, в какой всякий член общества ответственен за кровь, пролитую приговорёнными обществом к казни. Разумеется, позже полученное от Теклы письмо, в котором сообщается, что самоубийство – трюк, способствовавший её тайному освобождению, поставит перед ним и, конечно же, передо мной новые дилеммы всевозможных сортов. Начинал я, полагая, будто пишу повесть примерно из сорока тысяч слов под названием «Праздник святой Катарины», но тут начал понимать, что материал предоставляет куда больше возможностей. Да, если идеи, герои и так далее не приходят на ум или приходят, но недостаточно хороши, перед писателем возникает нешуточная проблема, но если они чересчур хороши и притом многочисленны, это тоже проблема, и как бы не серьёзнее первой. К моменту завершения «Тени палача» я дописал роман до конца, целиком, однако Севериан едва успел взять разгон! Вместо того, чтоб закруглить сюжет, я начал с полдюжины новых, требовавших развития. В итоге я решил, что для полного их завершения потребуется трилогия, а когда третий том оказался почти вдвое длинней первых двух, вместе взятых, наконец, расширил «Книгу Нового Солнца» до тетралогии. И, завершив её, обнаружил, что прибыл, куда направлялся, но путешествие в те края вышло совсем не таким, как ожидалось.

Л. М.: Что послужило изначальным импульсом, побудившим вас сделать Севериана палачом? Быть может, абстрактная идея, желание столкнуть героя лицом к лицу с самой природой мук и страданий?

Дж. В.: Нет, возможность сделать героя палачом была одной из множества изначальных идей, какое-то время не связанной ни с чем конкретным. Впервые это пришло мне в голову на одном из конвентов, куда приехал в качестве почётного гостя Боб Такер. По какой-то причине Боб счёл себя обязанным принять участие в «круглом столе» на тему костюмов, а поскольку ему требовался сопровождающий, я отправился с ним (иначе не пошёл бы туда ни за что, поскольку вовсе не костюмер). Так вот, пришёл я туда, слушаю, что Сандра Мизель и ещё с полдюжины человек рассказывают о костюмах – как смастерить плащ с капюшоном, хорошо или плохо дополнить костюм огнём и так далее и тому подобное. Сижу, слушаю их поучения и втихомолку дуюсь, поскольку моими героями на маскарадах не одевался ещё никто. Казалось бы, я придумал столько всякого, достойного воплощения на маскараде, однако, поразмыслив над этим вопросом как следует, понял: к тому, о чём говорят Сандра и остальные, из моих персонажей подходят считаные единицы. Всё это заставило задуматься о персонаже, который бы подошёл – то есть одетом просто, но впечатляюще. Драматически. Первым же, кто пришёл мне на ум, оказался палач: обнажённая грудь (грудь есть у каждого, остаётся только рубашку снять), чёрные брюки, чёрные же сапоги (то и другое можно добыть где угодно), чёрный плащ, маска и меч! Вот он, идеал: образ простейший, однако вполне достойный гражданства на любом фантастическом маскараде. Всё это – образ чёрного человека, олицетворения боли и смерти – почему-то засело в памяти крепко-накрепко, вот только я ещё не знал, куда сие применить. Но после, мало-помалу, в голове моей начали соединяться друг с дружкой множество самых разных вещей. Например, прочитанная и поразившая моё воображение книга о похитителях трупов (то есть о людях, некогда в прошлом выкапывавших из могил свежие трупы и продававших их медицинским институтам для упражнений в анатомировании). Ещё мне думалось, что интересно было бы при случае изобразить юношу, идущего навстречу войне. И вот принялся я соединять всё это: вначале юношу можно сделать свидетелем похищения трупа (взяться за такой эпизод уже руки чесались), далее тот же юноша может стать пареньком, увлекаемым в мясорубку войны, он же может быть и палачом и так далее и так далее.

Л. М.: Весьма смелый ход – сделать героя профессиональным палачом (при всём, что из этого следует) и в то же время человеком, наделённым способностью к сильным чувствам, к любви и нежности. Весьма смелый и, мало этого, подкрепляющий вашу идею о множественности «я», обитающих в каждом из нас.

Дж. В.: А меня особенно интересовало, каким образом эта множественность подчёркивает потенциальную склонность каждого к добру и к злу. Нравится нам это или нет, именно этот потенциал – одно из свойств, делающих нас людьми. Вот смотрим мы на кого-нибудь вроде охранников лагерей смерти в нацистской Германии и думаем про себя: «Слава Богу, я-то совсем не такой! А эти типы – не люди, демоны в человеческом облике!» Однако те охранники вовсе не были «демонами». Были они человеческими существами, втянутыми в некую игру с правилами, гласившими: охранник лагеря смерти в нацистской Германии? Ничего страшного, всё о’кей. Несколько позже пришли мы и изменили правила. Так вот, мне казалось исключительно важным показать, каким образом зло проявляется в людях, поскольку я считаю, что существование общей склонности к злу необходимо осознать, оценить по достоинству во что бы то ни стало. Без этого от подобного рода вещей не уберечься. Расхаживающий с гордо задранным носом: «Я, дескать, на отвратительные дела не способен, я не такой, я весь в белом», – способен практически на любые, самые отвратительные поступки. Если вы, видя идущего к эшафоту, не способны осознать, что сами могли бы оказаться на его месте, у вас нет права его вешать. Очень похожую идею я разбирал в «Острове доктора Смерти», под самый конец истории велев доктору Смерти сказать Такки, что если тот начнёт читать книгу сначала, «мы снова все появимся» (как выразился он сам). Без доктора Смерти не может быть и капитана Рэнсома. Рыцаря не может быть без дракона, положительного заряда – без отрицательного и так далее.

Л. М.: Должно быть, как только масштабы «Книги Нового Солнца» сделались очевидны, вы в какой-то момент сели и разработали нечто вроде плана, конспективного изложения сюжета?

Дж. В.: Правду сказать, изложениями сюжета я не пользуюсь никогда. Даже работая над чем-то подобным «Книге Нового Солнца», над произведением с крайне замысловатой структурой, держу сюжет исключительно в голове, не на бумаге. Единственным исключением из этого правила стала написанная не так давно книга под названием «Свободный живёт свободно», где большая часть действия разворачивается в старом кирпичном доме на одной из городских улиц. Для этой книги пришлось начертить планы обоих этажей дома, иначе я начинал путаться в мелочах наподобие: видна ли из этого окна улица? Возможно ли заглянуть из этой комнаты в ту? Слышны ли Бену Свободному, находящемуся у себя в комнате, чьи-либо шаги в комнате этажом выше? Таким образом, мне пришлось точно определить, где расположены спальни, ванные комнаты, лестницы и всё остальное… но, разумеется, планы этажей – вовсе не конспективное изложение сюжета в общепринятом смысле слова.

Л. М.: Четыре тома «Книги Нового Солнца», можно сказать, образуют единый роман точно так же, как образуют единое произведение отдельные книги, составившие «В поисках утраченного времени» Пруста. Однако стремились ли вы, работая над каждым томом в отдельности, прибегать к различным формальным эффектам, наилучшим образом подходящим для того, о чём идёт речь? Вот, например, перейдя от «Тени» к «Когтю Миротворца», я обнаружил, что эффекты, использованные в «Когте», куда необычнее, куда менее прямолинейны, зачастую основаны на вставных новеллах (не говоря уж о длинной пьесе, вставленной в текст)…

Дж. В.: Я обнаружил, что книга распадается на четыре отчётливо разграниченных сегмента: изображение Несса, дорогу из Несса в Тракс, собственно Тракс и войну. И, несмотря на некоторые огрехи, вы можете убедиться, что от книги к книге я в значительной мере сосредоточивался на каждой из этих четырёх областей, причём каждая требовала разработки соответствующего, наилучшим образом подходящего для неё способа изложения. Вот, например, завершая «Тень» – и не забывайте, что окончательную редакцию первого тома я заканчивал только после того, как довел до второй редакции все четыре, я вполне сознавал: в «Когте» мне предстоит, покинув Несс, изобразить атмосферу его окрестностей, описать внешний мир. Для этого требовалось показать элементы культуры внешнего мира, позволяющие читателю познакомиться с ним. Какого рода одежду там носят, какие рассказывают истории, как и над чем шутят, в конце концов? И тому подобное. Для этого пришлось прибегнуть к слегка иному подходу – возможно, он-то и придаёт книге особую текстуру, не такую, как у остальных.

Л. М.: Меня во всех четырёх томах поражало изобилие и разнообразие текстурных тонкостей – причём не только деталей вещного свойства, но скрупулёзного внимания автора к широчайшему диапазону культурных, антропологических, лингвистических элементов.

Дж. В.: Помимо прочего, я с самого начала задался целью изобразить крупную, многогранную цивилизацию, целое общество во всей его правдоподобной, неоднозначной красоте. Меня всю жизнь раздражали (и обычно вгоняли в скуку) цивилизации вроде Саймона-простачка, изображаемые в большинстве научно-фантастических романов, где вам показывают галактические империи, раскинувшиеся на чёртову уйму световых лет вдоль и поперёк Вселенной, однако в культурном отношении единообразные, будто какой-нибудь, к примеру сказать, Милуоки. Помимо случаев, когда жизненное пространство культуры невелико – по сути, единственный островок, или другая в той же мере изолированная область, либо речь идёт о немногочисленной популяции, обладающей развитыми, передовыми технологиями, допущения насчёт простой, единообразной культуры, охватывающей целый мир, попросту не внушают доверия.

Л. М.: Как вы уже рассказывали, одной из задумок, положивших начало «Книге Нового Солнца», стал образ юноши, идущего навстречу войне. Не навеян ли он пережитым вами самим по пути на войну в Корее?

Дж. В.: И ещё как! Вылетев из техасского «A&M», я прошёл этот «обряд посвящения» целиком, от и до. Вначале война кажется чем-то невообразимо далёким, а затем тебя постепенно, шаг за шагом, увлекает навстречу настоящим боям. В то время, когда меня призвали на службу, я даже не думал хоть раз угодить под вражий огонь – возможно, отчасти именно потому, что война казалась настолько далёкой. Отец – тот беспокоился жутко, хотел, чтоб я завербовался в Военно-воздушные силы, или ещё куда-нибудь в этом роде, однако вербующийся добровольцем подписывал договор сроком на шесть лет, а призванные служили всего по два года, что показалось мне куда более привлекательным. Не забывайте также, что американцам того времени Корейская война казалась гораздо отдалённее, чем вашему поколению – война во Вьетнаме. Тогда людям ещё не показывали прямых телерепортажей с театра боевых действий, и радио с прессой не бомбардировали страну непрерывным шквальным огнём фронтовых новостей. Тем не менее то самое чувство, будто меня медленно, но верно затягивает в водоворот, мне до сих пор помнится явственней некуда. Прибыв в Корею, я целый день и целую ночь ехал к передовой линии поездом, а поезд тащился медленно, по-черепашьи, так что времени на раздумья о происходящем у меня оказалось в избытке. Ну а сойдя с поезда, я услышал вдали грохот пушек, и тут-то меня осенило: «Бог ты мой, не пронесло! Вот оно, вот! И я здесь!» Примерно такое же движение навстречу войне описано в «Алом знаке доблести», но мне хотелось поместить своё в декорации НФ.

Л. М.: Невзирая на декорации НФ, за чтением ваших описаний батальных сцен я нередко вспоминал то Гражданскую войну, то Первую мировую. Наверное, ради этих сцен вам пришлось ознакомиться с множеством тематических материалов?

Дж. В.: Нет, ради них я специально ничего не читал, но, вероятнее всего, с ними помогло множество прочитанного о Наполеоновских войнах, о Гражданской войне, об обеих мировых войнах и так далее. Что касается описания самой войны, я много думал, как могут вестись войны в выродившемся обществе, сохранившем кое-какие передовые технологии, но растерявшем большую часть таковых навсегда. Кстати, подобное у нас, на планете Земля, уже случалось, и не так уж давно, в шестидесятые, в бывшем Бельгийском Конго, охваченном гражданской войной. Воевали там между собой местные племена, вооружённые копьями, а в бой их вели европейские офицеры с автоматическим оружием, при поддержке реактивной авиации. Мне хотелось показать, на что может быть похожа такая война, не беря ситуацию в Бельгийском Конго за образец в буквальном смысле слова, но просто как нечто весьма меня интересующее. Отсюда – всадники верхом на всевозможных животных, в то время как у других имеются лазерные пушки и прочая передовая военная техника.

Л. М.: Изменил ли военный опыт вашу восприимчивость, душевную организацию навсегда, как, очевидно, случилось с другими писателями наподобие Мейлера, Хемингуэя и Воннегута?

Дж. В.: Уверен: да, изменил, но каким образом, сказать нелегко. Войну я застал уже на самом излёте, провоевал всего месяцев около четырёх, а дальше последовало перемирие и довольно долгое время послевоенной службы. Однако понять, что такое бой, я успел. Несколько раз в меня стреляли, несколько раз я сам в кого-то стрелял, побывал под артиллерийским огнём. Получив такой опыт, прежнего, довоенного взгляда на жизнь сохранить невозможно. Только сегодня утром, перед вашим приездом, я говорил по телефону с Харланом Эллисоном о недавнем инциденте, завершившимся тем, что Харлан уложил на пол Чарльза Плэтта, и он отметил, сколь многие из друзей осудили его несдержанность. Ну а мне стыдить Харлана даже в голову не пришло, поскольку я признаю: не прибегая к силе в нужный момент, со временем станешь жертвой, будешь бит сам. Смиренно позволяя бить себе морду, насилия не искоренишь (а может, даже поспособствуешь его распространению), что и является одной из основополагающих тем «Книги Нового Солнца».

Л. М.: Какого рода исследований, ознакомления с какими материалами потребовала работа над «Книгой Нового Солнца»?

Дж. В.: Очень много пришлось прочесть о Византии и Византийской империи, инертном политическом образовании, пережившем своё время примерно в той же мере, что и Урд Содружества. Что мне, среди прочего, досаждает в обзорах «Книги Нового Солнца» сильнее всего, это частые сравнения моего мира со средневековой Европой. Тогда как я стремился создать всевозможные параллели с реальным историческим периодом здесь, на Земле, – и, очевидно, не замахивался на точные аналогии, – и держал в уме Византию. Между прочим, образ асциан, моего эквивалента турок, также навлёк на мою голову немало нападок со стороны некоторых обозревателей. Если читать книгу вдумчиво, довольно скоро становится ясно, что действие происходит в Южной Америке, а вторгшиеся в Содружество асциане – на самом деле североамериканцы. Посему я совершенно не ожидал, не предвидел, что девять из десяти читателей с обозревателями, увидев слово «асциане», скажут: «А-а, да это же у него азиаты!» Из-за этой путаницы меня заклеймили антиазиатским расистом, хотя я таковым не был сроду. На самом же деле слово «асцианин» в буквальном смысле означает «человек без тени». В Античном мире так называли людей, живущих возле экватора, где солнце в полдень стоит прямо над головой, отчего они не отбрасывают теней… а образ «человека с улицы», обычного жителя Южного полушария, знать не знающего, что нападающие идут из полушария Северного (о существовании другого полушария в Содружестве даже не подозревают), показался мне весьма интересным штрихом.

Л. М.: Употребление архаических либо малоизвестных, наводящих на размышления слов пронизывает всю тетралогию насквозь. Уверен, множество читателей, совершивших ту же ошибку, что и я, так и остались под впечатлением, будто все эти удивительные, причудливые слова выдуманы вами самим – в конце концов, неологизмы в НФ используются на каждом шагу. Не могли бы вы объяснить, отчего решили воспользоваться в основном реальными, существующими словами, а не изобретать собственных?

Дж. В.: Тут следует подчеркнуть, что все слова, использованные мной в «Книге Нового Солнца», вполне настоящие (пара-другая типографских ошибок не в счёт). Как вам прекрасно известно, в большинстве научно-фантастических книг об иных планетах автор вынужден выдумывать всевозможные диковины, а затем давать им названия. Однако для моего случая это явно не подходило. В самом начале работы над «Книгой Нового Солнца» мне пришло в голову, что на Урд достаточно собственных диковин – пусть даже всего-навсего унаследованных от Земли (а может, наоборот, чудеса Урд перешли по наследству к Земле). Некоторым из поклонников научной фантастики, похоже, способным вынести любое количество тарабарщины при условии, что тарабарщина эта вымышлена, показалось странным: зачем брать на себя столько хлопот, полагаясь исключительно на настоящую лексику? Моё же мнение таково: если хочешь узнать, куда направляешься, очень полезно вспомнить, откуда ты прибыл и с какой скоростью путешествовал. И львиную долю этого знания можно постичь интуитивно, зная хоть что-нибудь об используемых в языке словах. Я не филолог, но в одном убеждён твёрдо: почти о каждом из слов английского языка можно написать целую книгу. Впрочем, как бы там ни было, любой, удосужившийся обратиться к словарю, сразу увидит, что от себя я ничего не выдумывал. Например, «фульгуратор» – это святой праведник, способный видеть знамения во вспышках молний, «эйдолон» – фантом, привидение, «эпонимы» – те, чьими именами названы племена, города, и так далее… Кстати об именах: имена людей и прочих живых созданий в «Книге Нового Солнца» тоже настоящие, существующие (единственное приходящее в голову исключение – появляющийся в «Цитадели» асцианин по имени Верный Кругу Семнадцати). Севериан, Водал, Агил – всё это вполне обычные, хотя ныне редкие мужские имена. Если вам вдруг захочется назвать новорождённую дочь Валерией, Теклой или Доркас, будьте уверены, она получит настоящее, не вымышленное имя, принадлежавшее в прошлом множеству женщин (и, несомненно, принадлежащее кое-кому даже в наши дни). Что до имён чудовищ, все они без затей названы именами чудовищ. Эреб – изначально сын Хаоса, бог тьмы и супруг Никты, богини ночи (и, следовательно, если угодно, отчим нашей царевны Ноктуа). Мало этого, в Антарктиде находится гора Эребус, самый южный из действующих вулканов Земли – чем не средоточие тёмной, ледяной мощи Эреба?

Л. М.: А ещё я отметил, что имя одного из ваших созданий, Бальдандерса, взято из Борхеса…

Дж. В.: Да, имя Бальдандерса, великана, не прекращающего расти, взято из «Книги вымышленных существ» – возможно, не лучшего произведения Борхеса, но тем не менее кражи я стыжусь до сих пор, ведь даже Борхес второго сорта, вне всяких сомнений, весьма и весьма хорош. Борхес способен выдумывать гораздо лучшие книги, чудовищ и писателей, чем те, которых кому-либо удастся отыскать на полках библиотек.

Л. М.: Не показалось ли вам, что работа над нефантастическим романом «Покой» чем-то фундаментально отличается от создания прочих произведений?

Дж. В.: Вовсе нет – наверное, потому что субъективный характер этой книги предоставил мне столько свободы. Эту книгу я написал после «Пятой головы Цербера», и преемственности в ней хватает: «Покой» – тоже книга о памяти, о смысле историй, об историях как таковых… одним словом, ничего очевиднее в качестве следующей книги попросту не придумаешь. К слову, «Покой» остаётся моим любимым из собственных романов до сих пор.

Л. М.: По каким же критериям вы их оцениваете?

Дж. В.: Спрашивая себя самого, насколько близка готовая книга к тому, какой я хотел её видеть в начале работы, насколько близко я подошёл к поставленным перед собой целям – ведь в каждом случае, естественно, выходит по-разному. Да, стопроцентного достижения целей не получается никогда, всё дело в том, насколько завершённая книга близка к первоначальному идеалу, а «Покой» к нему пока ближе всех.

Л. М.: Отождествляете ли вы её главного героя, Денниса Вира, лично с собой?

Дж. В.: С собой я отождествляю всех своих главных героев без исключения, но, разумеется, у Вира со мной общего очень много – и инженерное образование, и связь с пищевой промышленностью, и замкнутость на себя, и постоянное ощущение одиночества… Ну а второе имя моей матери, Оливия, по-моему, улика из неопровержимых! А дом на холме, по сути, списан с дома её отца, где я не раз гостил в детстве. Впечатление дед на меня производил колоссальное, так как был человеком совершенно невероятным, шотландцем из тех, кто мальчишкой подался в моряки, в Техасе бежал с корабля, в 1880-х воевал с мексиканскими бандитами в рядах кавалерии США, затем выступал в цирке и закончил жизненный путь стариком на деревянной ноге – рядом питбуль, и кувшин с кукурузным виски (бокалов он не признавал) всегда под рукой… Образ деда из «Покоя», зажигавшего свечи на рождественской ёлке, во многом основан на нём, а городок в романе – по сути, творчески переосмысленное изображение Логана, штат Огайо, где рос мой отец. Одним словом, материала откровенно автобиографического тут использовано гораздо больше, чем в других моих книгах.

Л. М.: В «Книге Нового Солнца» – пожалуй, особенно в «Цитадели Автарха» – уделяется много внимания природе смерти и загробной жизни, роли человека и человечества в структуре космоса и прочим вопросам высшего плана. Разделяете ли вы лично те представления, выводы, к которым в итоге приходит Севериан?

Дж. В.: В самом деле, к моим убеждениям они очень близки, отчего «Цитадель» мне и нравится больше трёх первых томов (хотя всем прочим, похоже, больше всего нравится «Тень»). Я попытался подготовить читателя к этим выводам, несколько ранее изобразив Севериана на фоне великой войны. Севериан – солдат, и, как всякий солдат на всякой войне, считает ту часть поля боя, где находится сам, ключевой, наиважнейшей, хотя в действительности она – всего лишь крохотная частица большой, необъятно огромной картины. Обрисовав взаимоотношения Севериана с общей картиной происходящего, в последней части книги я хотел намекнуть: «Глядите, ведь это всего лишь крохотная, захолустная планетка, одна среди многих-многих планет, причём даже не в особенно интересный, не в переломный момент истории, а Солнечная система, к которой она принадлежит, всего-навсего часть галактики, такой же, как многие из ей подобных спиральных галактик, и существуют все они во вселенной, одной из целой череды циклически возникающих вселенных. Каждый отдельный человек, как ни обширны горизонты его зрения, видит лишь исчезающе маленький уголок мироздания». В «Расторжении брака» К. С. Льюиса есть эпизод, впечатливший меня на всю жизнь. Книга эта рассказывает об однодневной автобусной экскурсии для людей, находящихся в Аду и желающих побывать на Небесах, поглядеть, как там и что, и под конец поездки все говорят: «Ух ты, здесь всё так красиво; полюбуйтесь на эти пышные рощи, водопады, зверей… но где же инфернальный город, откуда мы недавно уехали?» Тут сопровождавший их ангел и отвечает: «Совсем рядом. Видите расселину между пары камней? Это и есть тот инфернальный город, откуда вы прибыли». Мне хотелось, чтобы в конце «Цитадели» читатели испытали то же самое потрясение, осознав, оценив меру собственного ничтожества.