Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Бивень смущенно кашлянул.

– Мы, я да Крапива, порой говорим об этом, патера. Ну, понимаешь, как подрастем еще малость…

– «Мы с Крапивой», – машинально поправил его Шелк. – Это хорошо, Бивень, очень хорошо, и подрастете вы гораздо скорее, чем думаете… а я буду молиться за вас обоих. Но речь вот о чем: в тот момент я заплакал. На прощании с матерью не мог, ни слезинки не пролил, даже когда ее гроб опускали в землю, а тут расплакался… а почему? Потому что мне показалось, будто для танцовщиков за все эти годы не прошло ни секунды времени. Будто им неизвестно, неоткуда было узнать, что пружину заводит все тот же мальчишка, заводивший их в последний раз и успевший с тех пор стать взрослым, а женщина, купившая их на улице Часовщиков, вовсе ушла из жизни… Ты, Бивень, как, нить разговора еще не упустил?

– Кажется, нет, патера.

– Так вот, просветление – можно сказать, то же самое, но для всего нашего круговорота. Для всех и каждого время будто бы останавливается, а ты вроде как существуешь вне времени – так сказать, в перивремени, где и слушаешь обращающегося к тебе бога. В моем случае этим богом стал Иносущий. Не думаю, что на уроках, в палестре, уделял ему много внимания, но многое, многое расскажу о нем в будущем. Ну а после, днем, майтера Мята напомнила мне об одном обстоятельстве, и с тех пор я не забываю ее слов ни на миг. Она сказала, что Иносущий совсем не таков, как прочие боги, советующиеся друг с другом в чертогах Майнфрейма, а посему что у него на уме, неведомо никому, кроме него самого. Майтера Мята необычайно кротка, но и весьма мудра. Надо бы впредь не забывать об этом, не позволять первому ее качеству затмевать второе.

– Хор-рошая девочка!

– Да, и весьма добродетельная. Сама скромность и чистота.

– А вот насчет просветления, патера, – подал голос Бивень. – То есть твоего просветления. Это из-за него кто-то пишет на стенах, будто ты кальдом станешь?

Шелк щелкнул пальцами.

– Хорошо, что ты мне напомнил… я как раз собирался об этом спросить. Знал же, чувствовал, что о чем-то забыл! Действительно, неподалеку кто-то нацарапал на стене мелом: «Шелка в кальды!», я видел по дороге домой. Это твоих рук дело?

Бивень отрицательно мотнул головой.

– Или, может, один из других мальчишек постарался?

– По-моему, наша мелюзга тут ни при чем, патера. Совсем ни при чем. Надписи в двух местах: на соседней лавке готового платья и еще на улице Шляпников, на том самом доме, где живет Хлопчатка. Я обе видел, и обе они слишком высоко. Только я дотянулся бы, ни на что не вставая, да еще, может, Саранчук, но он сказал: даже не думал чего-то такого писать.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– Тогда ты, Бивень, видимо, прав. Это из-за ниспосланного мне просветления. Вернее, из-за того, что я рассказал о нем кому-то и нас подслушали… а слышали от меня об этом уже с полдюжины человек, включая тебя. Похоже, не стоило мне распускать язык, ох не стоило!

– А как оно было-то, патера? Как выглядело… ну, кроме того, что все вокруг остановилось?

Шелк надолго (часы на каминной полке успели оттикать с полдюжины раз, не меньше) умолк, в сотый раз обдумывая пережитое. Казалось, за минувшие дни он обкатывал сие событие в голове так часто, что к этому времени оно обрело матовую гладкость речной гальки.

– В тот момент, – наконец заговорил он, – я понял все, что мне когда-либо в действительности требовалось понимать. Правда, слово «момент» здесь не слишком-то к месту, поскольку происходило это вне какого-либо времени, но я, Бивень… – Слегка осекшись, Шелк улыбнулся: – Но мы с тобой, Бивень, сейчас внутри времени, а посему на осознание всего, услышанного в тот момент – точнее, не момент, – мне требуется время, и не такое уж малое. Сразу подобного не усвоить, не осмыслить… понимаешь, о чем я?

Бедняга Бивень не слишком уверенно кивнул:

– Кажется, да, патера.

– Возможно, этого вполне довольно.

Вновь сделав паузу, Шелк с головой погрузился в раздумья.

– В числе прочего я узнал, что мне предстоит стать наставником. Дело от меня Иносущему требуется лишь одно – спасение нашего мантейона… однако ему угодно, чтоб я спас мантейон, взяв на себя роль наставника. Учителя. Призваний, Бивень, на свете множество. Высочайшее из них – чистое поклонение богам, недеяние, но это не для меня. Мне велено учить, а всякому учителю надлежит не только мыслить, но и действовать. Тот, с кем я свел знакомство сегодня вечером, старик с чудесной ногой – также учитель, однако ж он – само действие, воплощенная активность, хотя и стар, и одноног. Учит он искусству фехтования. Как по-твоему, отчего он таков? Отчего он – само действие?

В глазах Бивня вспыхнули искры азарта.

– Не знаю, патера. А отчего?

– Оттого что бой на мечах либо саблях, а уж тем более на азотах, не оставляет времени для размышлений, и, следовательно, ему требуется ковать воплощенное действие из учеников. Теперь слушай как можно внимательнее. Обо всем этом он должен, обязан думать. Понимаешь? Пусть бой на клинках – сплошь действие; обучая других бою подобного рода, требуется мыслить. Нашему старику необходимо подумать не только о том, чему учить, но и как преподать науку наилучшим возможным образом.

– Кажется, понимаю, патера, – кивнул Бивень.

– В той же манере тебе, Бивень, следует поразмыслить над подражанием мне. Подумать не просто о том, как изобразить меня, но и о том, что изображать… и когда. Ну а теперь ступай домой.

– Мудр-рец! – каркнул Орев, звучно захлопав целым крылом.

– Благодарю тебя. Иди, Бивень, иди. Если Орев желает отправиться с тобой, можешь забрать его себе.

– Патера…

Шелк по примеру Бивня поднялся на ноги.

– Да? Что еще?

– Ты вправду собираешься учиться фехтованию?

Над ответом Шелк слегка призадумался.

– Фехтованию… Видишь ли, Бивень, мне предстоит усвоить множество куда более важных вещей. Например, с кем биться… или как хранить секреты. Тому, кто держит в тайне только секреты, которых ему велено не раскрывать, доверять нельзя. Это ты, разумеется, прекрасно понимаешь сам.

– Понимаю, патера.

– Вдобавок у всякого хорошего наставника можно научиться далеко не только преподаваемой им науке. А отцу с матерью передай, что я задержал тебя до столь позднего часа отнюдь не в наказание, но по беспечности, за каковую покорнейше прошу меня извинить.

– Идти – нет!

Буйно захлопав крыльями, Орев наполовину спорхнул, наполовину рухнул с плеча Бивня на высокую спинку кресла, обитого гобеленовой тканью.

– Птичка… остаться!

Бивень уже потянулся к задвижке.

– Я им скажу, что мы просто разговаривали, патера. Что ты рассказывал об Иносущем и многих других вещах. Это же правда, верно?

– Пр-рощай! – каркнул Орев. – До скор-рого, мальчик!

– Ну и чему тебя, бестолковую птицу, все это научило? – осведомился Шелк, как только Бивень скрылся за дверью. – Очевидно, нескольким новым словам для употребления невпопад?

– Божий пр-ромысел!

– О да, мудр ты теперь несказанно.

Повязка еще не остыла, однако Шелк размотал ее, раз-другой хлестнул ею о генуфлекторий, а затем обернул повязкой плечо поверх бинтов.

– Человек… бог. Мой бог.

– Заткнись, – устало велел Ореву его бог.

Стоило сунуть руку в стекло, Киприда поцеловала ее. Губы Киприды оказались холодны, словно смерть. Смерти сей Шелк поначалу обрадовался, однако со временем ему сделалось страшно, и он потянул руку к себе, но Киприда не пожелала ее отпускать. Тогда Шелк закричал во весь голос, зовя на подмогу Бивня, и обнаружил, что совершенно утратил дар речи. То, что селлария Орхидеи каким-то образом переместилась в обитель авгура при мантейоне, его нисколько не удивило. Дикий вой ветра в дымоходной трубе напомнил, что Чистик предрекал буйный ветер, но что, по словам Чистика, случится, когда он задует, припомнить не удалось.

Тем временем богиня, не ослабляя хватки, закружилась, подняла руки кверху. Упругое, облегающее, текучее, ее платье ничуть не скрывало ни округлости бедер, ни полусфер ягодиц. Шелк замер, не сводя с нее глаз, но тут оркестр Крови заиграл «Первую любовь», и Киприда преобразилась в Гиацинт (хотя по-прежнему осталась Кипридой), сделалась прекраснее, чем когда-либо прежде. Взбрыкнув, Шелк кувыркнулся, перевернулся вниз головой, однако рука его сжимала ее ладони, да так, что никакой силой не оторвешь…

Проснулся он, задыхаясь, жадно хватая ртом воздух. Светочи угасли сами собой. В неярком сиянии небесной тверди за занавешенным окном Шелк разглядел Орева, выпрыгнувшего наружу и полетевшего прочь. Возле его кровати во мраке, нагая, исхудавшая, точно обтянутый кожей скелет, стояла Мукор, но, стоило только моргнуть, Мукор исчезла, обернувшись облачком невесомой дымки.

Шелк, вздрогнув, протер глаза.

Жаркий ветер, затеявший пляс с изветшавшими, поблекшими оконными занавесями, стонал, завывал, совсем как во сне. Повязка на плече тоже поблекла, побелела от изморози, мигом растаявшей под ладонью. Размотав ее, Шелк хлестнул ею о мокрую простыню и вновь наложил повязку на разболевшуюся лодыжку. Пожалуй, карабкаться без нее по лестнице не стоило… что-то скажет, узнав о его эскападах, доктор Журавль?

Разбуженные бичеванием простыни, светочи вспыхнули, замерцали призрачными огоньками, едва позволив разглядеть стрелки часов, деловито тикавших рядом с триптихом. Время перевалило за полночь.

Поднявшись с постели, Шелк опустил оконную раму и лишь после сообразил, что улететь куда-либо Орев не мог – ведь у Орева вывихнуто крыло.

Действительно, Орева он обнаружил внизу, обшаривающим кухню в поисках чего-либо съедобного. Шелк, выложив на стол последний ломтик хлеба, наполнил чашку птицы свежей водой.

– Мяс-ца? – осведомился Орев, склонив набок голову и выразительно щелкнув клювом.

– Мясцо, если угодно, ищи себе сам. У меня нет ни крошки, – отрезал Шелк, но после недолгих раздумий добавил: – Возможно, завтра куплю немножко, если майтера обналичила чек Орхидеи, либо после того, как получу по нему наличные сам. Если не мяса, так рыбину. Живую. Подержу в лохани для стирки, пока остатки от жертвоприношений не кончатся, а после поделюсь ею с майтерой Розой. И с майтерой Мятой, конечно же, тоже. Ты, Орев, как насчет вкусной, свеженькой рыбки?

– Р-рыбки? Любишь!

– Ладно, посмотрим, чем удастся разжиться. Однако сейчас ты должен быть со мной откровенен, иначе – никакой рыбки. Признавайся: в спальне у меня был?

– Вор-ровать – нет!

– Я и не утверждаю, будто ты что-то украл, – терпеливо объяснил Шелк. – Был ты там?

– Где?

– Наверху, – уточнил Шелк, для верности ткнув пальцем в сторону потолка. – Я же знаю, что был. Я проснулся и видел тебя.

– Нет… нет!

– Еще как «да», Орев. Ну, я же видел тебя собственными глазами. Сам видел, как ты вылетел за окно.

– Летать – нет!

– Не думай, я вовсе не собираюсь тебя наказывать. Просто хочу выяснить одну вещь. Слушай внимательно. Ты там, наверху, в моей спальне, женщины либо девчонки не видел? Невероятно худой, совсем юной женщины… без одежды?

– Летать – нет, – упрямо повторил Орев. – Кр-рыло… больно.

Шелк запустил пятерню в копну соломенно-желтых волос.

– Ладно. Твоя правда, летать тебе не по силам. Но наверху ты был?

– Вор-ровать – нет! – возмутился Орев, вновь щелкнув клювом.

– Да, да, украсть ты также ничего не украл, это ясно.

– Р-рыбьи головы?

В отчаянии Шелк махнул рукой на всякую осторожность.

– Да. Полдюжины. Крупных. Ручаюсь словом.

Орев вспрыгнул на подоконник.

– Видеть – нет.

– Будь добр, взгляни мне в глаза. Ты ее видел?

– Видеть – нет.

– Однако что-то тебя напугало, – задумчиво протянул Шелк. – Уж не мое ли пробуждение? Не возможность ли наказания за то, что шастаешь по моей спальне?

– Нет… нет!

– Это окно как раз под тем, верхним. Мне показалось, будто ты улетел, однако на самом деле ты просто выпрыгнул за окно, свалился вон в те кусты ежевики, а оттуда без труда сумел вернуться в дом через окно кухни. Сознавайся, я прав? Так все и вышло?

– Пр-рыгать – нет!

– Позволь не поверить, поскольку…

Но тут Шелк осекся на полуслове: в спальне патеры Щуки негромко заскрипела кровать. Сердце болезненно сжалось: ну вот, разбудил старика, а ведь он, всю жизнь проводящий в усердных трудах, спит так скверно… хотя ему, Шелку, только что снилось («Всего-навсего снилось», – твердо заверил он себя самого), будто Щука умер, но это лишь сон, такая же небыль, как и целовавшая его плечо Гиацинт, и разговор с Кипридой – с Владычицей Кипридой, Богиней Любви, покровительницей блудниц – в старом желтом доме на Ламповой улице…

Одолеваемый сомнениями, он вернулся к помпе, принялся вновь качать ручку, пока в закупоренную раковину не хлынула струя чистой ледяной воды, начисто ополоснул мокрое от пота лицо, а встрепанные волосы смачивал, выжимал, смачивал, выжимал, пока не затрясся от холода, несмотря на ночную жару.

– Патера Щука мертв, – сообщил он сочувственно склонившему голову на сторону Ореву.

Водрузив на плиту наполненный водой чайник, он с небывалым расточительством заправил топку бумажным мусором, разжег огонь, а как только языки пламени начали лизать бока чайника, уселся на шаткий деревянный стул (обычное свое место за трапезой) и указал в сторону Орева пальцем.

– Патера Щука оставил нас прошлой весной. Более года тому назад. Я сам провожал его в последний путь, а его могила, пусть даже без надгробного камня, обошлась куда дороже тех денег, которые всем нам вместе удалось наскрести по карманам. Следовательно, в шуме наверху виноват ветер или еще что-нибудь в том же роде. Весьма вероятно, крысы. Еще пояснения требуются?

– Кор-рм? Сейчас же?

– Нет, – покачав головой, отрезал Шелк. – Из провизии осталось только немного мате и вот такой малюсенький кусочек сахара. Сейчас я заварю себе чашечку мате, выпью его и снова отправлюсь спать. Тебе, кстати, тоже советую, если сумеешь уснуть на пустой желудок.

Тут сверху (из комнаты над селларией, в этом Шелк был уверен твердо) снова донесся скрип старой кровати, принадлежавшей патере Щуке.

Шелк поднялся. Украшенный гравировкой иглострел Гиацинт по-прежнему лежал в кармане, заряженный еще вечером, перед тем как войти в обитель, иглами из свертка, раздобытого для Шелка Чистиком. Потянув на себя ручку защелки магазина, Шелк убедился, что в стволе есть игла, сдвинул книзу рычажок предохранителя, пересек кухню и остановился у лестницы.

– Мукор? Это ты?

Отклика не последовало.

– Если да, прикройся чем-нибудь. Я поднимаюсь. У меня есть к тебе разговор.

Первый же шаг наверх отозвался болью в лодыжке. Как бы сейчас пригодилась трость Крови, но… увы, трость он оставил прислоненной к изголовью кровати.

Вторая ступенька… Наверху скрипнула половица. Поднявшись еще тремя ступеньками выше, Шелк замер, прислушался. За стенами обители, как и во сне, свистел, выл в дымоходной трубе ночной ветер. Да, разумеется, все из-за ветра: старое здание потрескивает, скрипит, а он-то – вот дурень! – вбил себе в голову, будто скрип издает кровать старого авгура, будто ее ветхие планки, ремни и брусья стонут под тяжестью тела патеры Щуки, заворочавшегося, севшего ради недолгой молитвы либо затем, чтоб выглянуть наружу, в распахнутые настежь окна, прежде чем снова улечься на спину или на бок и…

Сверху донесся негромкий шорох затворившейся двери.

А вот это уже наверняка, наверняка дверь его собственной спальни! Натянув брюки и поспешив вниз, на поиски Орева, Шелк оставил ее без внимания, а все до единой двери в обители отворяются и захлопываются сами собой, если не заперты на защелку, так как стены здания давным-давно покосились на сторону. Чего еще ждать от старых, растрескавшихся дверных створок в рассохшихся, перекошенных рамах, возможно сроду (а сейчас-то уж точно) не отличающихся прямизной?

Палец сам собою согнулся, лег на спусковой крючок иглострела, однако Шелк, вспомнив предостережения Чистика, поспешно переместил кончик пальца на предохранительную скобу.

– Мукор! Я вовсе не желаю тебе зла. Я хочу просто поговорить с тобой. Ты там, наверху?

Сверху не донеслось ни голоса, ни шагов. Тогда Шелк поднялся еще парой ступеней выше. Да, он же показал Чистику азот… Весьма, весьма опрометчивый поступок: ведь азот стоит тысячи карточек, а Чистик вламывался в куда лучшие, куда надежнее охраняемые дома, когда того пожелает. Должно быть, это он, явился за азотом – возможно, сам, возможно, послал подручного, увидел зажегшийся в кухне свет и не преминул воспользоваться удобным случаем…

– Чистик? Это я, патера Шелк.

Ответа вновь не последовало.

– У меня иглострел, но стрелять я совсем не хочу. Не хочу и не стану; только подними руки и не сопротивляйся. Отдавать тебя страже я тоже не собираюсь.

Голос его придал сил единственному неяркому светочу над площадкой. Мучительно медленно (страх преграждал путь, связывал ноги в той же степени, что и боль) одолевая оставшийся десяток ступеней, Шелк углядел в дверном проеме собственной спальни вначале черные брючины, затем подол черных риз и, наконец, улыбку на морщинистом лице престарелого авгура.

Помахав ему рукой, патера Щука подернулся серебристой дымкой, зарябил, рассеялся в воздухе… лишь венчавшая его голову черная скуфейка с синей каймой мягко, негромко шлепнулась о неровные доски верхней площадки.

О туженицах ни Шелк, ни майтера Мрамор так и не вспомнили, однако, предупрежденные торговцем, обеспечившим церемонию нужным количеством руты, туженицы явились в мантейон за час до начала прощания с Дриаделью по собственному почину. Вдохновленные обещанными двумя карточками, к прибытию первых прихожан они уже располосовали плечи, груди и лица острыми кремнями и являли собой истинную скиаграмму скорби: распущенные волосы живописно развеваются по ветру, громкие причитания слышны на всю округу, а туженицы то рвут на себе грязные облачения, то преклоняют колени, окуная окровавленные лица в дорожную пыль…

Для скорбящих, продолжавших по двое, по трое прибывать и после того, как отведенная для мирян часть старого мантейона на Солнечной улице заполнилась до отказа, пришлось выставить снаружи, у входа, пять длинных скамей. Большую часть собравшихся составляли девицы, знакомые Шелку со вчерашнего дня, с визита к Орхидее, в желтый дом на Ламповой, однако среди них обнаружилось и несколько мелких торговцев (вне всяких сомнений, приневоленных к сему Орхидеей), и горстка – так сказать, ложка закваски в квашне – грубоватых на вид молодых людей, вполне возможно, друзей Чистика.

Сам Чистик явился в мантейон тоже и, кроме того, привел с собою обещанного барана. Усадив его среди скорбящих, майтера Мята засияла от счастья: следовало полагать, ей Чистик назвался другом усопшей. Приняв повод, Шелк с церемонной учтивостью поблагодарил дарителя (на что тот ответил смущенной улыбкой) и боковой дверью вывел барана в сад, к майтере Мрамор, приглядывавшей едва ли не за целым зверинцем.

– Эта нетель успела изрядно пощипать мою петрушку, – пожаловалась майтера Мрамор, – и кое-где потоптала траву, однако оставила мне презент, так что на будущий год наш садик станет заметно лучше. А эти кролики… о, патера, разве не великолепны? Ты только взгляни на них!

Послушно оценив кроликов, Шелк потер правую щеку и погрузился в раздумья над очередностью поднесения богам священных даров. Некоторые авгуры предпочитали начинать жертвоприношения с самого крупного животного, некоторые – открывать церемонию общим жертвоприношением всем Девятерым сразу. В том и в другом случае первым даром сегодня должна была стать белая нетель, однако… однако…

– Дрова до сих пор не доставлены. Я-то хотела поручить их кому-нибудь из мальчишек, однако майтера настояла на том, чтоб отправиться за дровами самой. Если она откажется ехать назад, назад на телеге…

Ну да, разумеется: речь ведь о майтере Розе, а майтера Роза едва переставляет ноги…

– Люди еще собираются, – рассеянно отвечал Шелк майтере Мрамор, – а если потребуется, я могу выйти к ним, поговорить какое-то время.

Вообще-то он (что и признал после недолгого, но беспощадного самоанализа) был бы только рад начать прощание с Дриаделью без майтеры Розы, да и завершить обряд без нее, кстати заметить, тоже, но… Увы, пока не доставлен кедр, пока на алтаре не разложен священный огонь, ни о каких жертвоприношениях не могло быть даже речи.

В мантейон Шелк вернулся как раз к прибытию Орхидеи, с ног до головы в соболях и пюсовом бархате, несмотря на жару, и несколько под хмельком. Сопровождаемая Шелком, она, вся в слезах, прошла в первый ряд, к отведенному для нее месту. Казалось бы, ее нетвердая поступь и перестук гагатовых бус должны вызывать смех, однако Шелк обнаружил, что жалеет ее – жалеет от всего сердца. В сравнении с матерью дочь Орхидеи, защищенная от влаги искристого ледяного ложа тонкой, почти невидимой глазу подстилкой из прозрачного полимера, выглядела умиротворенной, невозмутимой до безмятежности.

– Начнем с черной агницы, – пробормотал Шелк, хотя ни за что не сумел бы объяснить, каким образом пришел к такому решению.

Сообщив о нем майтере Мрамор, он выглянул из садовой калитки на Солнечную, проверить, где там майтера Роза с возом кедра. Прихожане стекались к мантейону до сих пор. Лица одних Шелк помнил по множеству сциллиц, других же прежде не видел ни разу: очевидно, вторых что-то связывало с Орхидеей либо с Дриаделью, а может, их попросту привлекли явно успевшие разлететься по всему кварталу слухи о богатых, обильных жертвах, приготовленных сегодня богам на Солнечной улице, весьма вероятно, в беднейшем мантейоне на весь Вирон.

– А мне внутрь нельзя, патера? – осведомился некто у самого его локтя. – Вон те не пускают.

Вздрогнув от неожиданности, Шелк опустил взгляд. Внизу, у самого локтя, поблескивало, лоснилось округлое лицо Склеродермы, жены местного мясника. Необъятная толщина ее немногим уступала росту.

– Разумеется, можно, – ответил он.

– Там у дверей какие-то люди…

– Знаю, – кивнув, подтвердил Шелк. – Я их там и поставил. Если б не это, внутри не хватило бы мест для скорбящих, а бесчинства перед самым началом службы нам совсем ни к чему. Уж лучше пускай подождут: как только привезут дрова, часть ожидающих впустим в боковые проходы.

Пропустив Склеродерму в сад, он запер за обоими калитку.

– Я ведь сюда каждую сциллицу прихожу.

– Да, знаю. Приходишь, – откликнулся Шелк.

– И всякий раз, как смогу, оставляю что-нибудь в кружке. Не так уж редко… почти всегда хоть дольку, да опущу.

– И это я тоже знаю, – кивнул Шелк. – Потому и пропущу тебя потихоньку через боковую дверь. Сделаем вид, будто ты тоже принесла что-либо для жертвоприношения… только, ясное дело, вслух объявлять об этом не станем, – поспешно добавил он.

– Прости меня за тот раз, с кошачьим мясом, патера… ну, что ведро на тебя опрокинула. Ужасно, конечно, себя повела… очень уж разозлилась, – повинилась Склеродерма, вперевалку ковыляя впереди (вероятно, затем, чтоб не встречаться с ним взглядом), но вскоре остановилась, залюбовавшись белой жертвенной нетелью. – Ты погляди, мяса-то на ней, мяса!

Шелк против воли заулыбался:

– Жаль, у меня сейчас нет хоть малой толики твоего кошачьего мяса. Птицу свою покормил бы.

– Так ты птицу завел? У меня уйма народу мясцо берет для собак. Непременно принесу тебе малость.

Впустив Склеродерму в боковую дверь, как и обещал, Шелк передал ее с рук на руки Бивню.

К тому времени, как он взошел на амбион, в центральном проходе показался первый носильщик с вязанкой кедровых поленьев за спиной. Майтера Роза, возникшая у алтаря словно по волшебству, возглавила разведение огня, и внезапность ее появления вновь извлекла из недр памяти Шелка явление патеры Щуки, едва не позабытое за множеством утренних хлопот.

«Вернее, не самого патеры, а его духа. Призрака», – мысленно уточнил Шелк. Чего добьешься пустым отрицанием, отказом называть вещи своими именами? Ему ли, ревностному защитнику потустороннего и сверхъестественного с мальчишеских лет, в страхе бежать при одном лишь упоминании о потустороннем духе?

Хресмологическое Писание лежало на амбионе, заботливо приготовленное майтерой Мрамор более часа назад. В фэалицу Шелк объяснял ребятишкам из палестры, что там отыщется наставление на любой случай, и сейчас также начнет, пожалуй, с чтения: возможно, в Писании для него и сегодня, как два дня назад, отыщется нечто… нечто…

Наугад открыв книгу, Шелк обвел взглядом собравшихся прихожан. Все разговоры разом утихли.

– Всем нам известно: смерть есть дверь к жизни, подобно тому, как жизнь наша есть дверь к смерти. Давайте же посмотрим, какой совет даст мудрость прежних эпох покидающей нас сестре и всем нам.

Здесь он сделал паузу: порог мантейона (благодаря огненным кудрям, освещенным жарким солнцем со спины, из дверного проема, спутать ее с кем-либо не представлялось возможным) переступила Синель. Да, верно, он ведь наказал ей прийти, практически потребовал ее присутствия… и вот она здесь. Шелк встретил ее улыбкой, однако глаза Синели – куда больше, темнее, чем ему помнилось со вчерашнего дня, – взирали только на тело усопшей.

– Будем надеяться, она не только подготовит нас к встрече со смертью, но и пособит нам изменить к лучшему наши жизни.

Вновь выдержав торжественную паузу, Шелк опустил взгляд к страницам.

– Всякий, кто чем бы то ни было опечален или недоволен, похож на поросенка, которого приносят богам, а он брыкается и визжит. Таков и тот, кто, уподобившись жертвенной голубке, молча оплакивает, как мы связаны с миром. Помните: только разумному существу дано следовать добровольно за происходящим, потому что просто следовать – неизбежно для всех.

Над амбионом поплыли пряди ароматного кедрового дыма. Огонь разожжен, жертвоприношения можно начинать. Сейчас майтера Мрамор, ожидающая в саду, увидит дымок, исходящий из божьих врат в крыше, выведет на Солнечную черную агницу и препроводит ее в мантейон с парадного входа. Вспомнив об этом, Шелк подал знак дюжим мирянам, поставленным у дверей, и боковые проходы начали заполняться народом.

– Воистину, вот оно, то самое наставление, которое нам и требуется. Вскоре я стану просить богов обратиться к нам непосредственно, если будет на то их воля. Но в силах ли боги сказать нам нечто лучшее, более подходящее, чем мудрость, ниспосланная ими минуту назад? Разумеется, нет! Подумайте сами. Что для любого из нас неизбежно? Смерть? Бесспорно, однако ж не только, вовсе не только! Все мы подвержены страху, и хворям, и бессчетному множеству прочих зол. Мало этого, сегодня нам суждено горевать об утрате подруги, утрате любимой, утрате родного чада!

Умолкнув, Шелк замер в ожидании. Только бы Орхидея не ударилась в слезы…

– Все это, – продолжил он, – не что иное, как условия нашего существования. Последуем же за происходящим добровольно!

Тем временем Синель уселась рядом с невысокой смуглянкой по имени Мак. Приглядевшись к ее неподвижному, исполненному грубоватой, жесткой привлекательности лицу, отметив пустоту ее взгляда, Шелк вспомнил, что она подвержена неодолимой тяге к пресловутому охряно-красному порошку под названием «ржавь». Помнится, Гиацинт тот же порошок, наоборот, взбодрил, но, видимо, на разных людей ржавь действует по-разному, и, кроме этого, Гиацинт, скорее всего, употребила ее не так много…

– Сию минуту Дриадель лежит перед нами, однако всем нам понятно: ее здесь нет. В этой жизни мы ее более не увидим. Она была добра, красива собой и великодушна. Делилась с нами всеми своими радостями. О чем она печалилась, нам уже не узнать, ибо она, не докучая окружающим горестями, несла их бремя сама. Известно нам, что ей благоволила Мольпа, поскольку умерла она в юности, а если кто-либо удивится – с чего бы, дескать, богине благоволить ей? – подумайте над сказанным мной хорошенько. Богачам благосклонности богов не купить: в круговороте и так все принадлежит им. Власть имущие не властны над нею тоже: ведь это мы подчинены им, а не они нам, и так будет вовеки. Возможно, мы, жители священного града Вирона, ценили Дриадель не слишком-то высоко – вне всяких сомнений, она заслуживала гораздо большего. Однако в глазах всеведущих богов наши оценки ничего не значат. В глазах всеведущих богов она бесценна.

Развернувшись, Шелк обратился к мерцающему серой рябью Священному Окну за спиной:

– Примите же, о бессмертные боги, сию прекрасную девушку! Пусть сердца наши рвутся от горя, мы – ее мать (тут мантейон наполнился негромким гулом: скорбящие зашептались, расспрашивая соседей) и ее друзья – не ропщем.

Туженицы, хранившие молчание, пока Шелк держал речь, завыли, завизжали в один голос.

– Не ропщем, но молим: поведайте нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное…

На этом Шелк замолчал, замер, воздев руки к Окну. Нет, все как всегда. Окно безмолвствует. Ни звука, ни вихря красок…

Выдержав паузу, Шелк опустил руки.

– Что ж, мы не ропщем по-прежнему. Не ропщем, но молим: удостойте нас беседы посредством приготовленных для вас жертв.

В мантейон, ведя за собою черную агницу, вошла майтера Мрамор, дожидавшаяся своего часа за порогом, на Солнечной.

– Вот эту прекрасную черную агницу приносит в дар Высочайшему Иераксу, Владыке Смерти, а значит, отныне и повелителю Дриадели, ее мать, Орхидея.

Натянув перчатки для жертвоприношений, Шелк принял от майтеры Розы священный нож с костяной рукоятью.

– Теперь агнец? – шепнула майтера Мрамор.

В ответ Шелк молча кивнул.

Едва различимый глазом укол, столь же быстрый взмах клинком, и агница распрощалась с жизнью. Майтера Мята, преклонив колени, подставила под струйку крови глиняный потир. Секунда-другая, и кровь из чаши, выплеснутая в огонь, впечатляюще зашипела, всклубилась паром над алтарем. Тем временем острие ножа Шелка нащупало сочленение двух позвонков, и голова истекающей кровью черной агницы отделилась от тела без сучка и задоринки. Высоко подняв отсеченную голову, Шелк возложил ее на огонь. За головою быстро, каждое в свой черед, в огонь отправились все четыре копытца.

С ножом в руке Шелк вновь повернулся к Священному Окну.

– Прими же, о Высочайший Иеракс, в жертву сию прекрасную агницу! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…

Выдержав паузу, Шелк опустил воздетые к Окну руки.

– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.

Подняв тушку агницы к кромке алтаря, он вскрыл ее брюхо. Наука авгуров зиждилась на ряде строгих, ненарушимых правил, но оставляла свободу и для индивидуальных интерпретаций. Изучив тугие петли кишок и кроваво-алую печень, Шелк содрогнулся. Майтера Мята, подобно всякой сибилле, немного разбиравшаяся в авгурстве, отвернулась от тушки жертвенной агницы вовсе.