Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Искренне ваш,

Дж. Вулф

Вот вы и прочли два совершенно разных эссе, описывающих, как создавалась «Книга Нового Солнца», но ни в одном из них я не солгал ни словом. Литературный труд – процесс сложный, так что при желании я без труда мог бы написать третье, ничуть на них не похожее, и оно также оказалось бы чистой правдой.

Однако здесь речь пойдет о другом. Теперь мне хотелось бы снова вернуться к «Гелиоскопу», написанному более года назад, и несколько подробнее раскрыть высказанные там мысли.

Начать вполне можно с заглавия. Гелиоскоп – оптический прибор, предназначенный для наблюдений за солнцем. Об этом вам, безусловно, известно. «Книга Нового Солнца» битком набита всевозможной символикой. В «Празднике святой Катарины» я упоминал о символике роз, а буквально только что получил от Роджера Стюарта из Остина, штат Техас, письмо о символике деревьев. Однако главное, центральное место в книге отведено символике солнца, что наглядно демонстрируют названия и самой «Книги Нового Солнца», и ее первого тома, «Тени Палача». (Кстати, деревья и розы также косвенным образом символизируют солнце, поскольку ни те ни другие не могут существовать без солнечного света, а распустившаяся роза – практически изображение солнца.) Угасает солнце – гибнет и Урд, и в народе ходят легенды о грядущем возвращении Миротворца: возродившийся к жизни Миротворец спасет, исцелит солнце, а посему люди зовут Новым Солнцем его самого. Члену же Ордена Взыскующих Истины и Покаяния, верша казнь, надлежит встать меж казнимым и солнцем – то есть символически прервать жизнь жертвы еще до того, как она умерщвлена в действительности. (Возможно, в названии «Коготь Миротворца» символика солнца на первый взгляд не видна, однако символом солнца здесь служит сам названный предмет, Коготь Миротворца.)

Следуя по порядку, далее мне, вероятно, следует объяснить, что Empire – журнал, адресованный начинающим писателям-фантастам, и потому «Гелиоскоп» насквозь пронизан достойными Урии Хипа советами новичкам. Данное эссе предназначено для публики искушенной, однако, подумав о том, что несколько его экземпляров могут случайно попасть в руки их рабов, я, в надежде свести на нет вред, нанесенный умам начинающих «Гелиоскопом», позволю себе отклониться от правил, дабы сказать вот что: из всех советов писателям достойны прочтения только три.

Не надо. Можешь сдержать себя, не писать – значит, ты не писатель. (Впрочем, возможно, ты не писатель, даже если сдержать себя неспособен.)

Читай. Неважно, во что бы тебе ни хотелось верить; стать писателем, не потратив десятков тысяч часов на чтение, не получится. Как угодить мастеру, поймешь, только став мастером сам.

Пиши. Писатели пишут. Те, кто не пишет, писателями себя только мнят. Плавать ведь не научишься, не побарахтавшись в речке, не нахлебавшись воды – вот и писательского ремесла не освоишь, если не будешь писать. Харлан Эллисон[42]42
  Харлан Эллисон (1934–2018) – американский писатель-фантаст и сценарист. Блистательный мастер короткой формы. Составитель культовой антологии «Опасные видения». Скандалист, хулиган и резонер – открыто хамил Азимову, провоцировал Дика, судился с Кэмероном. Враждовал с российским издательством «Азбука» из-за пиратского издания сборника его рассказов.


[Закрыть] на встречах с начинающими писателями советует им писать по короткому рассказу ежедневно – в буквальном смысле, за следующий год создать триста шестьдесят пять небольших произведений. Думаешь, позерство, абсурд, преувеличение? Нисколько.

Где-то в самом начале работы над повестью, со временем превратившейся в «Книгу Нового Солнца», я ради собственного интереса пробовал разобраться, что делает великую книгу великой, и пару дней назад наткнулся на тогдашние свои заметки. Вот что там говорилось:

«ВЕЛИЧИЕ. 1) Крупный масштаб: великие книги обычно длинны. 2) Масштаб замысла: в великих книгах затрагиваются великие темы, изображаются целые общества, целые страны».

Именно это я и имел в виду, упомянув в «Гелиоскопе» о желании создать нечто крупномасштабное.

Хотите – соглашайтесь, хотите – нет, но я держусь следующих определений, с течением времени сложившихся в голове. Хорошим можно считать произведение о внушающем симпатию трехмерном герое, переживающем захватывающие, необычные приключения на фоне разнообразного, интересного окружения. Великим произведение можно назвать, если образованный, культурный читатель с удовольствием прочтет его, а после с еще большим удовольствием перечитает.

Биографические подробности, скорее всего, никого не интересуют – мне самому они уж точно неинтересны давно, но колледж, который мне пришлось оставить, был колледжем Техасского механико-сельскохозяйственного университета. Ушел я уже со второго курса, а причиной тому явилась крайне скверная успеваемость.

Для тех, кто никогда не бывал на конвентах любителей научной фантастики: в программу крупнейших зачастую включен маскарад. Наград предусмотрено немало: за лучший костюм, за самый красивый костюм, за самый смешной костюм и так далее, вплоть до специальных призов «Самой обнаженной из дам». Кэрол Резник и ее муж, Майк[43]43
  Майк Резник (1942–2020) – американский писатель-фантаст, пятикратный лауреат премии «Хьюго». Заслужил популярность своей умной остросюжетной НФ и «африканским» циклом рассказов.


[Закрыть], в кругах любителей косплея – особы весьма известные, однако, помнится, Майк на конференции не выступал, а менял слайды в проекторе и дымил мне сигаретой в лицо. Лучшим костюмом из тех, какие мне доводилось видеть, я бы назвал костюм Сандры Мизель, нарядившейся героиней повести Пола Андерсона «Царица ветров и тьмы».

Теологические аргументы – почти всегда «палка о двух концах». Углубляться здесь в эти материи я не стану, однако обосновать утверждение, будто существование Бога может быть доказано с точки зрения разума только в том случае, если Его не существует, дело нехитрое. К счастью, нам, остальным, сие обстоятельство веселиться отнюдь не препятствует. Вот, например, сколько лет я читал, будто все возможные доказательства бытия Божия идут от Фомы Аквинского, однако Хорхе Луис Борхес в миниатюре «Argumentum Ornithologicum» из сборника «Создатель» предлагает свое, оригинальное.

Мой легкий скепсис по поводу эволюции отнюдь не означает, будто я ее отрицаю. Наоборот, в эволюцию я вполне верю: к чему винить во всем на свете одного только Бога? Верю я и в ламаркизм – в том виде, как сформулировал его сам Ламарк («ламаркизм», представленный в стандартных учебниках, на самом деле – лысенковщина, соломенное чучело, сооруженное противниками ламаркизма, концепция, очевидно, ошибочная и посему развенчиваемая без труда). И никакого противоречия во всем этом нет: если отбросить в сторону соображения политические, ламаркизм с дарвинизмом друг друга отнюдь не опровергают.

Вся эта книга уже приняла куда более религиозный тон, чем я планировал изначально, но все-таки – искушение очень уж велико – не могу не отметить еще раз: в действительности большинство христиан не знают о житии и учении Христа практически ничего и опасаются расширять круг познаний, чувствуя, что в таком случае их предрассудкам придется худо.

Замечание Найта о том, что мы уже пережили будущее, рожденное воображением фантастов 30-х годов, есть ключ к пониманию многих явлений, ставящих в тупик литературных обозревателей – особенно обозревателей, обозревающих, так сказать, современную научную фантастику со стороны. Этим обозревателям «известно», что научная фантастика состоит из историй о звездолетах, бластерах и роботах, и все они никак не могут понять, почему в произведениях большинства писателей-фантастов этим вещам уделяется так мало внимания. Да, роман Жюля Верна о подводном судне, которое мы назвали бы атомной субмариной, вполне заслуженно стал сенсацией своего времени (мальчишки из поколения моего отца ценили его столь высоко, что в наши дни подобное просто непредставимо: для сотен тысяч, а может, и миллионов читателей он стал дверью в новый мир). Однако книг, посвященных в первую очередь странствиям технологически усовершенствованных субмарин по океанам Земли, ни один из современных фантастов писать не станет. Точно таким же образом мало кому из них интересны усовершенствованные космические шаттлы, усовершенствованные лазеры, или усовершенствованный промышленный робот «Юнимейт»[44]44
  Unimate – первый робот, используемый на сборочных линиях «Дженерал моторс» с 1961 года.


[Закрыть].

Но самое грустное, если писатель действительно совершает некий прорыв, открывает новые горизонты, его непременно обвиняют в описании будущего, «по сути, ничем не отличимого от прошлого». Разумеется, будущее во многих отношениях неотличимо от прошлого – именно это мы и имеем в виду, говоря, что история повторяется. Британская империя в целом ряде аспектов неотличима от Римской. Японская империя в ряде аспектов неотличима от Британской. Современные цеховые профсоюзы весьма напоминают средневековые гильдии, и, к слову заметить, я сам – член современной организации под названием «Гильдия авторов». Однако даже в тех случаях, когда писатели предлагают публике нечто совершенно новое, их будущее неизменно объявляют «неотличимым от прошлого», если только в тексте не фигурирует множество звездолетов, бластеров и роботов. Недавно Джордж Р. Р. Мартин с Лизой Татл выпустили серию произведений о людях, живущих в мире с пониженной гравитацией, летающих с острова на остров при помощи искусственных крыльев. Один из обозревателей Chicago Tribune, смешав в кучу их книгу «Гавань ветров», роман Джанет Моррис[45]45
  Джанет Моррис (р. 1946) – американская писательница-фантаст и аналитик Пентагона, автор концепции нелетального оружия. Dream Dancer (1981) – НФ-роман, открывающий трилогию «Консорциума Керриона».


[Закрыть] Dream Dancer и мою «Тень Палача», подытожил: «Замысел, по сути, один и тот же; перед нами в обличье Будущего предстает… Прошлое».

Разумеется, этот обозреватель имел в виду не замысел, но тему (и точка с запятой тут ему, кстати, вовсе не требовалась – гораздо уместнее оказалось бы двоеточие). А вот после двоеточия следовало бы сказать, что во всех трех книгах изображается будущее, не имеющее ничего общего с уровнем технологического развития настоящего. (Интересный, кстати, момент: почти все занимающиеся изучением научной фантастики либо согласны с Брайаном Олдиссом, сказавшим, что она начинается с «Франкенштейна»[46]46
  Брайан Олдисс (1925–2017) – влиятельный британский писатель-фантаст, один из лидеров «новой волны». В своей книге «Пикник на триллион лет. История научной фантастики» (1973, испр. 1986) проводит происхождение жанра от «Франкенштейна» Мэри Шелли.


[Закрыть], либо, подобно мне самому, считают ее началом «Машину времени», и ни в одной из этих двух книг ни слова не говорится о звездолетах, бластерах или роботах.)

Несомненно, на свете имеется пара-другая невежд, еще не открывших для себя блистательного брюзги по имени Джек Вудфорд. Особенно хорошим писателем Вудфорд отроду не был, зачастую ошибался, но тем не менее остается лучшим автором, писавшим о писательстве и писательской жизни, из всех, когда-либо прикасавшихся пером к бумаге. Любимая книжка Вудфорда имеется у каждого из его поклонников и поклонниц. Мне лично больше других нравится How to Write for Money, и вот вам цитата из главы одиннадцатой, «Как жарить утку под прессом».

«Начал я прямо по писаному. Увы! Следуя тому же рецепту, что и повар “Ла Маз”, достигнутый результат я вынужден был скормить псам. Псы съели, однако их тут же вытошнило.

Успокоив себя мыслью, что толку от кулинарных книг столько же, сколько и от учебников литературного мастерства для начинающих писателей, я выбросил кулинарную книгу в мусорный бак и начал с нуля, и тягу к тому же самому в весьма измененном виде сохраняю по сию пору. Зарабатывать деньги, уча других делать что-либо, куда легче, чем делая то же своими руками».

Нужно ли говорить, что мудрая мысль Вудфорда применима далеко не только к кулинарии и литературному творчеству? Не сможете откопать книгу старины Вудфорда (по-моему, лучшего способа проникнуть в суть человека еще не придумано) в букинистическом магазине, обратитесь по адресу: «Woodford Memorial Editions Inc., POB 55085, Seattle WA 98155».

Ну, а теперь я, по обыкновению неуклюже порекомендовав вам книжку о писательском мастерстве, позволю себе поведать еще об одной – о книге Creating Short Fiction Дэймона Найта. Заказать эту книгу можно по адресу: «Writer’s Digest Books, 9933 Alliance Rd., Cincinnati OH 45242». Только предупреждаю, не давайте ее в руки друзьям, и без того не страдающим неконтролируемым влечением к писательству (см. Первое Правило Вулфа в начале этого эссе). Она непременно подвигнет их взяться за перо, и тогда их ожидает немало бед.

Поскольку в «Гелиоскопе» упомянуто о моей работе, наверное, под конец этого эссе следует объяснить, чем я, собственно, занят каждый день. Занимаюсь я так называемой «промышленной журналистикой», а именно – работаю ведущим редактором в журнале Plant Engineering. Пишу статьи о подшипниках, электробурах, гидравлических помпах и тому подобном, покупаю статьи, написанные на схожие темы другими, редактирую их и, согласно расхожему выражению, «выпускаю в свет». Сам делаю фотоснимки – и черно-белые, и цветные, беру интервью, изучаю новинки и разъезжаю по всем Соединенным Штатам (хотя, кажется, чаще всего езжу в Кливленд, в Детройт и отчего-то в Филадельфию). У меня есть шикарный, просторный служебный кабинет с ковром на полу и рабочим столом орехового дерева, не говоря уж о пишущей машинке и книжных стеллажах до самого потолка. Есть даже секретарь (не личный, один на троих с еще двумя ведущими редакторами), но подчиненных – а стало быть, и хлопот с ними – нет вовсе. Одним словом, дело могло обернуться намного хуже.

В настоящее время штат редакции Plant Engineering состоит из двадцати пяти человек, возглавляемых Лео Спектором, главным редактором и моим боссом. Среди этих двадцати пяти имеется шеф-редактор (то есть правая рука редактора главного), девять ведущих редакторов, полдюжины или около младших редакторов с самыми разными титулами (выпускающий редактор, редактор по производству, новостной редактор, корректор и так далее) и три художника. Все вместе мы выпускаем по новому номеру двухсотстраничного журнала каждые две недели.

Снимите с полки «Тень Палача», откройте книгу, начните чтение, и вы, еще не добравшись до, собственно, текста, наткнетесь вот на такое четверостишие:

 
Тысячелетья – ничто пред тобой,
Столь быстротечен их лёт;
Краток, как стража, вершащая ночь,
Прежде чем солнце взойдет.
 

Подобными эпиграфами открываются все четыре тома. После того, как «Тень» вышла в свет, я с немалым замешательством обнаружил, что некоторые читатели решили, будто эти вступительные стихотворения написаны мною самим. Нет, написал их вовсе не я. Сии жемчужины, как выразились бы наши праотцы, подняты со дна моря руками других пловцов, и мне хотелось бы сказать несколько слов о тех, чьи это руки, и о других стихотворных отрывках, вставленных мной в сами тексты.

Именно эта, первая цитата, случайно попавшаяся на глаза, и натолкнула меня на мысль об эпиграфах – ведь в ней говорилось о многом из того, что я старался поместить в «Тень»: тут и титанические временные промежутки, и путешествия во времени, когда эпохи мелькают по сторонам, точно двери в стенах длинного коридора, и солнечная символика… и, главное, «стража», использованная как единица измерения времени. В ту пору я уже решил сделать часом Урд «стражу» (на самом деле она несколько продолжительнее часа, так как равна одной двадцатой части суток Урд).

Строки эти принадлежат перу Исаака Уоттса[47]47
  Исаак Уоттс (1674–1748) – английский священник-конгрегационалист, теолог, переводчик и поэт. «Отец английского гимна» – до него на богослужениях реформаты пели только ветхозаветные гимны.


[Закрыть], а взяты из стихотворения, названного им «Псалом 90». Если вы, подобно мне, склонны во всю глотку реветь старинный кэрол – «Радуйся, мир!» – примерно в то время, когда в молочной витрине ближайшего супермаркета появляется эгг-ног, считайте, с Уоттсом вы уже несколько знакомы, неважно, знаете ли его имя. Еще он написал:

 
Это голос лентяя. Вот он застонал:
– Ах, зачем меня будят! Я спал бы да спал.
 

Что-то знакомое, да? Не оттого ли, что очень напоминает ту самую песню прославленного рифмоплета по имени Нечерепаха?

 
Это голос Омара. Вы слышите крик?
– Вы меня разварили! Ах, где мой парик?
 

Однако это уже не кэрол. Это Кэрролл.

Прежде чем, оставив Уоттса, двинуться дальше, не удержусь от еще одной цитаты:

 
Но ты беги страстей блажных!
Вам, чадам человечьим,
Не для того персты даны,
Чтоб ближнего увечить!
 

Вполне достойно пера мастера Палемона, приди ему на ум (а по-моему, с него сталось бы) поразвлечься сложением виршей!

«Коготь Миротворца» открывается цитатой из Гертруды фон Лефорт[48]48
  Гертруда фон Лефорт (1876–1971) – немецкая писательница, поэтесса, эссеист. Большинство произведений написано после обращения в католицизм. Номинировалась на Нобелевскую премию по литературе.


[Закрыть], но о ней мне известно только, что она написала вот эти, позаимствованные мной (и, по-моему, невыразимо прекрасные) строки:

 
Но сила по-прежнему исходит из терний твоих,
а из глубин твоих звучит музыка.
Твои тени лежат на сердце моем, словно розы,
а ночи твои подобны крепкому вину.
 

Символику роз вы, полагаю, уже отметили. Ощущение пространства в этих стихах превосходно дополняет ощущение времени из первой цитаты. Упоминания о тени и ночи связывают «Коготь» с первым томом, с «Тенью Палача», и вдобавок тень с ночью, можно сказать, пробуждают в нас память о солнце, подчеркивая его отсутствие на небе, хотя вовсе его не символизируют.

Эпиграфом к третьему тому, «Мечу Ликтора», служит цитата из Осипа Мандельштама.

 
Уходят вдаль людских голов бугры:
Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,
Но в книгах ласковых и в играх детворы
Воскресну я сказать, что солнце светит.
 

Мандельштама в последний раз видели в декабре 1938-го, роющимся в мусорных кучах невдалеке от Владивостока. Поэт отважился высказать кое-какие критические замечания в адрес советского правительства, и правительство весьма забавно указало ему на допущенную оплошность, отправив Мандельштама в Сибирь, навстречу гибели от голода и побоев. Что тут еще можно добавить? Разве что упомянуть о пресловутой «задушевности» третьего тома, «Меча», и заодно «Замка Выдры»…

Четвертый, последний том, «Цитадель Автарха», начнется со следующих строк из «Предрассветного бриза»:

 
Распахните окно среди ночи, прислушайтесь к ветра дыханью,
Это бриз предрассветный летит, чтобы солнечный встретить венец,
И деревья блестят под луной, и вы слышите веток шуршанье,
И приходит сознанье, что ночи кромешной приходит конец.
 

«Предрассветный бриз» написан Редьярдом Киплингом. Сняв с полки сборник его стихов, дабы проверить цитату и убедиться, что не напутал с заглавием, я увидел на форзаце дарственную надпись, сделанную рукой матери:

Джину Р. Вулфу

Рожд. 1945

1619 Вассар

Хьюстон 6, шт. Тех.

К3–1929.

На Рождество 1945-го мне было четырнадцать, а значит, Киплинга я читаю долгое, долгое время. В действительности я наверняка начал читать его еще раньше, с «Просто сказок». (И многие годы гадал, где Киплинг разжился столь странным именем. На случай, если вы задаетесь тем же вопросом, его отец сделал матери предложение на берегу озера Редьярд.)

Киплинг принадлежит к обширной когорте викторианских писателей, архетипом коей можно считать Г. К. Честертона, некогда бешено популярных, а ныне надменно, свысока презираемых критиками, сроду их не читавшими. При этом он – один из четырех (насколько мне известно) наших поэтов, писавших НФ. Пожалуй, самое известное, но ни в коей мере не единственное его произведение в научно-фантастическом жанре называется «С ночным пакетботом». Месяцев около четырех тому назад, на торжественном ужине в «Бетти Халл» Фред Пол[49]49
  Фредерик Пол (1919–2013) – американский писатель-фантаст, редактор, литературный агент, активный деятель фэндома. Один из основателей общества Футурианцев. Издатель влиятельных журналов If и Galaxy. Многократный лауреат премий «Хьюго» и «Небьюла». Классик жанра.


[Закрыть] сказал мне, что составляет сборник научной фантастики Киплинга. На мой взгляд, прежде подобных сборников не издавалось, и его вполне стоит прочесть. В ответ мне удалось рассказать Фреду о книге Киплинга, про которую он даже не слышал, а сейчас я не могу одолеть соблазна поведать о ней и вам. Называется она «Ваш покорный слуга, пес Бутс». В роли рассказчика выступает шотландский терьер. Да, ее не раз называли самой худшей книгой, когда-либо созданной крупным писателем, но я до сих пор нахожу ее крайне забавной. Вот, оцените:

«Теперь мы живем вместе. Это называется Загородный Дом. Там рядом есть парк и много интересных запахов. Нас в Загородном Доме просто полно. Вот вы слушайте, а я буду считать на лапах. Тут я и мой Повелитель-хозяин. Слипперс и его Повелительница-хозяйка. Свои лапы я уже все сосчитал. Но тут есть еще экономка – Эдар, и еще – Кухарка, и еще – Джеймс (он водит большую-конуру-на-колесах), и еще – Гарри-с-лопатой. Ну, у Слипперса я тоже все лапы сосчитал. Больше считать не на чем. Но еще тут есть Служанки, Человек-для-случайной-работы, Почтальон-с-телеграммами, Мой Драгоценный Мясник и Разные Люди. И, наконец, Кошка-из-кухни. Она бегает по стенке. И вообще она очень противная!»

Помимо эпиграфов в тексте тут и там попадаются отрывки стихов, по большей части сложенных мной самим. Вот Севериан, пряча свой хризос, приговаривает:

 
Здесь лежи.
Кто ни придет,
Стань прозрачен, будто лед;
Взгляд чужой да не падет
На тебя.
 
 
Здесь лежи, не уходи,
Избегай чужой руки,
Пусть дивятся чужаки,
Но не я.
 

Кругляш золотой монеты, конечно же, символизирует солнце. Затем заточенная в подземных темницах Текла цитирует:

 
Вот покоится Грации – не Целомудрия – Роза,
И ароматы ее розам не свойственны вовсе…
 

Изначально эти строки относились к Прекрасной Розамунде (а «Розамунда» означает «роза мира»), фаворитке Генриха II Английского. Генрих II спрятал ее посреди специально для этого сооруженного лабиринта, но однажды королева, Алиенора Аквитанская, с верными рыцарями застала Розамунду врасплох, явившись по ее душу, когда та вышивала (а согласно свидетельствам, король нередко отзывался о ее таланте в самых лестных тонах). Розамунда скрылась в лабиринте, но на бегу обронила пяльцы с вышивкой, а клубок нити остался в кармане ее платья. Пойдя вдоль нити, рыцари королевы отыскали и убили ее. Смерть постигла Розамунду в 1175 г. Если вам удастся отыскать питомник, специализирующийся на розах редких, необычных сортов, возможно, там найдется в продаже и «роза мунди» (rosa gallica versicolor), названная так в честь Розамунды, может статься, еще при жизни. Таким образом, Прекрасная Розамунда стала первым в истории человеком, чьим именем назван сорт роз. Посадите «розу мунди» у себя во дворе, и она, как сорняк, разрастется повсюду – был бы только солнечный свет да вода, а вы станете владельцем самой настоящей реликвии эпохи Средневековья, не уступающей подлинностью Белой башне, однако куда более романтичной. Светло-розовые (именно этот – не привычный всем алый – оттенок и есть настоящий розовый), ее лепестки покрыты прожилками особого бледного румянца. Цветет это растение лишь около трех недель, в июне, однако все это время покрыто цветами сплошь.

Текст «Когтя» начинается с главы «В Сальте». Проснувшись на деревенском постоялом дворе (а название деревни означает узкую, заросшую лесом долину) и выйдя на двор, Севериан провожает взглядом солдат, высадившихся на пристани и проходящих маршем по главной сальтусской улице. Солдаты эти – пращники, эрентарии, другими словами одно из отборных воинских подразделений. На марше они поют:

 
Был я мал – говорила мать:
«Слезы утри и марш в кровать,
Далекий путь ждет тебя, мальчик мой,
Рожденный под падающей звездой».
 
 
А как подрос, толковал отец,
Влепит щелбан, и: «Знай, молодец,
От боли не хнычет вояка лихой,
Рожденный под падающей звездой».
 
 
А маг мимохожий такое сказал:
«Цвет судьбы твоей, парень, ал.
Ждут кровь, и огонь, и за боем бой
Рожденных под падающей звездой».
 
 
А встречный пастух сказал как-то раз:
«Мы, овцы, идем, куда гонят нас,
К Вратам Зари, где ангелов рой,
Следом за падающей звездой».
 

По-моему, из всего материала для всех четырех томов «Книги Нового Солнца» эта незатейливая песенка доставила мне больше всего хлопот. Во-первых, она должна была годиться для пения на марше, под скорый шаг. Во-вторых, солдатам должно было нравиться петь ее на ходу (пращи их стреляли пиротехническими снарядами, «падающими звездами» из песни). В-третьих, она должна была, пусть смутно, неярко, но все-таки освещать прошлое и будущее Севериана.

Подозреваю, мне самому мои стишки куда интереснее, чем вам, а посему давайте кое-что из них пропустим, разберемся кое с чем не настолько обычным и на сем завершим эссе.

В «Мече Ликтора», ближе к концу, вы познакомитесь с иеродулом по имени Фамулим. Фамулим разговаривает немного не так, как прочие персонажи. Прочтите, что он скажет, а если не увидите в этом ничего странного, прочтите отрывок снова, вслух.

– Хоть испытания нашего ты и не выдержал, я говорил совершенно серьезно. Как часто мы держали с тобою совет, о владыка! Как часто исполняли волю друг друга! С подводными женщинами ты, полагаю, знаком? Так неужели же Оссипаго, отважный Барбат и я настолько неразумнее, чем они?

Чувствуете плавность, некоторую чуждость речи, хотя ведется она языком вполне современным? Все это оттого, что Фамулим говорит нараспев – по сути, белым стихом.

Вообще, тема поэзии в научной фантастике заслуживает отдельной книги… но никогда ее не удостоится. Если вам она интересна, рекомендую вступить в Ассоциацию научно-фантастической поэзии.