Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Длиннющие руки Свина (казалось, о ножнах с мечом в огромном кулаке Свин позабыл) потянулись к нему.

– Всё путём, браток, всё путём. Нужен те был на дорогах, счас нужно, чтобы слинял. Не казнись, не морочься. В круговороте и так зла да обид хватает. Надо – стал-быть, прощевай до времени.

– Я тебя разыщу, обещаю, – повторил он. – Будь добр, передай Выжлецу, что я тоже приду, только с ужином из-за меня пусть не ждёт. А ты, Орев, ступай-ка со Свином. Поможешь ему.

Орев недовольно каркнул, однако послушно перепорхнул на плечо Свина.

Оставшийся посреди улицы хозяин Орева, опершись на посох, глядел им вслед, не в силах сделать ни шагу, пока оба – неторопливо, возвышаясь над немногочисленными, скверно одетыми прохожими, бредущий прочь человек громадного роста и кажущаяся необычайно крохотной, беззащитной на плече великана чёрная с алым (кроме этих алых мазков, унылую серость пожарищ не украшало ничто) птица – не скроются из виду.

Наконец медленное, мучительно медленное «тук-тук-тук» бронзового наконечника ножен утихло. Великан, остановив встречного, заговорил с ним, но о чём, издали было уже не расслышать. Прохожий что-то ответил, указывая вдоль Серебристой, в направлении рынка: вероятно, словами объясняя дорогу остановившему его слепцу, а жестом – птице. Вот великан всё тем же медленным шагом двинулся дальше, и, наконец, оба исчезли с глаз, растворившись среди чёрного с серым.

Тогда он сам развернулся и быстро направился дальше. На каждом шагу разивший неровную, сплошь в колеях да рытвинах, землю посреди улицы, деревянный кончик посоха то упирался в камень, то орошал брызгами грязи его ботинки и манжеты потрёпанных коричневых брюк.

Вот здесь играли детишки, растаскивая на прыгалки бельевые верёвки майтеры. Какое-то время спустя те грустные, полуголодные девчушки с чёрными чёлками, с длинными косами, украшенными обрывками разноцветной пряжи, прыгнули прямо на Синий… да, кто на Синий, а кто и на Зелёный, и последних, по большей части, наверняка уже нет в живых.

А в этих закопчённых крылокаменных стенах, за этими тёмными, зияющими пустотой окнами некогда находилась киновия. Пока весь круговорот спал, майтере приходилось преклонять колени, и вовсе не для молитвы, но с тем, чтобы отмыть, отскрести дочиста вон ту ступеньку, ныне чернющую от золы, точно раскисшая грязь вокруг. А там, в тёмной комнате, за запертой дверью и наглухо зашторенным окном, одевалась, и раздевалась, и штопала ветхое исподнее, и прикрывала девичью кровать старой клеёнчатой скатертью, помня, что самый ничтожный дождик снова наполнит водой брюхо провисшего потолка, майтера Мята…

Что ж, больше потолку её комнатки не провиснуть: протекавшая кровля, с которой майтера, выбравшись на крышу, наблюдала за воздушным кораблём тривигантцев, превратилась в сплошную брешь, а широкая тёмная дверь из прочного дуба, которую майтера Роза каждый вечер, ещё до того, как скроется из виду последняя ниточка солнца, запирала на засов, давным-давно сгорела – пущенная ли на дрова, в огне ли пожаров, пронёсшихся по кварталу в начале войны с тривигантцами, разница ныне невелика. Теперь в киновию может войти кто угодно, только кому это нужно?

Каменная ограда, отделявшая садик от улицы, практически не пострадала – исчезла только калитка с ржавым висячим замком. Изнутри садик зарос сорной травой пополам с колючим ежевичником, и – да! – почерневший пенёк смоковницы обвивала, карабкаясь кверху, чахлая виноградная лоза. И от беседки кое-что осталось – вполне достаточно, чтоб присесть. Так он и сделал. Сел, откинулся на спинку скамьи, прикрыл глаза, и вскоре юная сибилла, усевшаяся напротив, заиграла ему на флейте, извлечённой из просторного кармана чёрного бумазейного облачения.

Солнечная улица вывела его к рынку, а Мантейонная – к Палатину. Вот и Дворец Кальда. Рухнувшая стена восстановлена: известковый раствор не успел потемнеть, новые камни подобраны почти в тон изначальным…

– Патера… патера?

Оклик негромкий, но хрипловатый, противоестественно гулкий… Слегка удивлённый, он огляделся вокруг, отыскивая взглядом не столько говорящую, сколько авгура, к которому она обратилась.

– Патера… патера Шёлк?

Отступив назад, он поднял голову и оглядел окна дворца. В одном, на верхнем этаже, маячила тень – голова, плечи.

– Мукор, ты? – спросил он, стараясь говорить тише, но так, чтоб его услышали на высоте полусотни, а то и шестидесяти кубитов.

– Её здесь нет… её нет здесь, патера.

«Всё из-за птицы. Птицу увидела, вот и принимает меня за Шёлка», – подумал он, но сразу же сообразил, что Орева рядом нет, что Орев отослан со Свином.

– Прошу тебя…

Остального он не расслышал, но о чём его просят, понял и без того. Массивные двери оказались запертыми, и он принялся барабанить в них увесистым бронзовым кольцом: каждый удар – что грохот выстрела из пулевого ружья.

В ответ из-за дверей, из недр дворца, не донеслось ни звука. Махнув рукой, он устало опёрся о перила и сошёл с крыльца на мостовую. Тень в окне верхнего этажа исчезла, негромкий, хрипловатый женский, однако ничуть не женственный, голос умолк. Сощурившись, он взглянул на неподвижное солнце. Тень совсем низко. Ещё немного, и рынок закроется, а он говорил, обещал Свину разыскать его в гостинице Горностая до вечера… но ничего, гостиница отсюда всего-то в двух-трёх улицах.

Стоило ему миновать первую, локоть стиснули тонкие, однако на удивление жёсткие, сильные пальцы. Обернувшись, он обнаружил за спиной невысокую, сгорбленную, хрупкую, точно девчушка, женщину, с ног до головы закутанную в тряпьё наподобие мешковины.

– Прошу тебя… пожалуйста, патера… будь добр… не согласишься ли ты… будь добр, поговори со мной.

– Я вовсе не авгур. Ты меня с кем-то путаешь.

– Позабыл… позабыл меня…

Приглушённый, сдавленный звук, изданный ею, вполне мог оказаться (а мог и не оказаться) рыданием.

– Неужто ты позабыл злосчастную Оливин?.. Неужто ты позабыл злосчастную Оливин, патера?

Наклон головы, высота ссутуленных плеч… во всём этом чувствовалось что-то не то. Настолько, что горло перехватило от жалости.

– Нет, Оливин. Нет, я тебя не забыл, – отвечал он, горячо заверяя себя самого, что вовсе не лжёт: нельзя же забыть ту, кого знать не знал.

– И в благословении… и в благословении мне не откажешь? – Теперь в приглушённом мешковиной голосе слышалась радость. – И жертвоприношение, как ты обычно… в точности так же, как ты всегда?.. Отец ушёл… ушёл куда-то… давно ушёл, очень давно, патера, – заговорила Оливин, увлекая его за собою назад, к Дворцу Кальда. – Есть одна женщина… одна женщина… на севере где-то. На севере где-то, патера.

Очевидно, та, кто в силах помочь ей. Способная исцелить хворь, поразившую несчастную незнакомку.

– Мудрая женщина, – рискнул предположить он.

– О… О да! О, надеюсь… надеюсь, что да!

Оба свернули в боковую улочку. Здесь стена Дворца Кальда, украшенная вереницей узких, высоких окон в узорчатом каменном обрамлении, сменялась едва ли не столь же внушительной глухой оградой Дворцового Сада, сложенной из могучих камней – грубых, бесформенных, однако же пригнанных один к другому, словно кусочки мозаики.

Крохотная, прихрамывающая на ходу, незнакомка тянула его вперёд куда быстрей, чем хотелось бы. Что с нею? Может, проказа? Для него это – всего лишь слово из Писания. Кровоточащие язвы или сочащийся из пор кожи гной… нечто изрядно отталкивающее. В Писании добрые люди, особенно теодидакты наподобие патеры Шёлка, относились к поражённым сей страшной хворью с чрезвычайным добросердечием, однако хворь сия встречается крайне редко… вот только от кого он об этом слышал? Вероятно, от кого-то из авгуров. От кого-то наподобие патеры Реморы, закончившего обучение в схоле.

Внезапно оба остановились у небольшой тёмной ниши меж исполинских камней. В глубине её кроме порожней бутылки и бурой, занесённой внутрь ветрами палой листвы скрывалась железная дверь, такая низкая, что ему пришлось бы вползать в неё на четвереньках, как Свину. Из неких столь же тёмных недр дерюжного одеяния Оливин на свет появился бронзовый, изрядно поеденный ярью-медянкой ключ. На миг во мраке тускло блеснуло нечто вроде полированной стали, вставленный в замочную скважину ключ загремел, заскрежетал под сводом ниши. Негромкий, увесистый щелчок задвижки…

– Квадрифонс, – шепнула Оливин.

Железная дверь отошла назад.

Нырнув в дверь, ему пришлось склониться ниже прежнего: путь преграждали толстые ветви древнего дуба. За дубом, озарённая последними лучами предвечернего солнца, раскинулась во всём своём великолепии клумба цветущих хризантем. Где-то неподалёку негромко, игриво журчал фонтан.

– Я и не знал о таких дверях, – неловко, стыдясь бессодержательности собственной болтовни, пробормотал он. – То есть о дверях, к которым требуется сразу и ключ, и слово. И не просто слово, а священное имя. Настолько священное, что не упоминается почти никогда и никем. Удивительно, что ты его знаешь…

Оливин остановилась и оглянулась на него. Казалось, между грубой тканью поверх её головы и складками той же грубой ткани, прикрывавшей лицо, блеснуло нечто вроде очков с изрядно толстыми линзами.

– Это всего-навсего… всего-навсего слово. Слово для… слово для этой двери. Моя… моя мать… – (Тут в её голосе зазвучали особо, мучительно жалобные нотки.) – Не помню… Не помню её. Была она… сибиллой была? Так мой отец… так мой отец говорит. Она была… Она была сибиллой…

– Хочешь, я расскажу тебе о Квадрифонсе?

Оливин кивнула, хотя в тени дуба, под складками мешковины, наклон её головы оказался почти не заметен.

– Расскажешь… вправду? Вправду, патера?

– Ошибаешься, – возразил он. – Я вовсе не патера Шёлк, но что знаю, разумеется, расскажу, хотя и знаю совсем немногое.

Казалось, согнутая спина вот-вот переломится надвое. Опустившись на колени, он облегчённо вздохнул.

– Квадрифонс – наисвятейший из меньших богов. То есть так о нём говорится в Хресмологическом Писании. Моя бы воля – однако последнее слово тут, ясное дело, отнюдь не за мной, – я бы назвал наисвятейшим среди богов Иносущего. Больше скажу: Иносущий – вообще единственный бог, хоть из главных божеств, хоть из меньших, вправду достойный именоваться святым. Думаю, теперь ты, Оливин, уже понимаешь, отчего я не авгур, – с тревожным, чуточку нервным смешком добавил он. – Однако в Писании наисвятейшим назван Квадрифонс, а Капитул объявил имя Квадрифонса настолько священным, что произносить его следует лишь в исключительных случаях, не поминая наисвятейшего всуе.

– И что… и что же дальше?

– С тобой я совсем незнаком, а стало быть, и не знаю, склонна ли ты поминать всуе имена богов…

Оливин замотала головой.

– Но думаю, нет, вряд ли. Впечатления особы благополучной ты вовсе не производишь, а к подобному склонны лишь самые благополучные среди нас. Баловни судьбы. Однако, на случай, если я ошибаюсь, скажу ещё вот что: мешая имена богов с проклятиями и непристойностями, мы ничуть не вредим богам. Вредим мы самим себе. Да, я говорил, что не считаю большинство богов святыми, но, чтобы наше глумление и насмешки над ними били по нам же самим, этого и не требуется.

Умолкнув, он пригляделся к лицу под мешковиной, надеясь понять, донёс ли до собеседницы нужную мысль, но ответа так и не нашёл.

– Я мог бы сказать на сей счёт много большее… и, возможно, ещё скажу, но в другой раз, когда мы познакомимся ближе. Однако сейчас тебя в первую очередь интересует Квадрифонс.

Оливин кивнула.

– Увы, в действительности я знаю о нём очень мало, и вряд ли хоть кто-либо знает намного больше. Вот Пас якобы двоеглав… об этом тебе известно?

– О… О да, – удручённо подтвердила Оливин.

– Ну а Квадрифонс четверолик. То есть голова у него лишь одна, но о четырёх лицах, взирающих на восток и на запад, на север и на юг, и всё это – в одно и то же время. Квадрифонс – бог мостов, входов-выходов и перекрёстков. На первый взгляд может показаться, будто сии простые, немногочисленные стороны жизни не подразумевают особой значимости, но это вовсе, вовсе не так. Недаром ведь у него, как я уже рассказывал, четыре лика…

Некоторое время тишину нарушало лишь журчание фонтана.

– А у меня, – нарушив паузу, заговорила Оливин, – есть маленькая фигурка с двумя… А у меня есть маленькая фигурка с двумя головами.

– Хотелось бы поглядеть. Но ты же понимаешь, что это – всего-навсего условный образ, не так ли? Случается, во время уединённой молитвы, нам необходимо представить себе Паса воочию, и статуэтки наряду с раскрашенными гравюрами в сём помогают. Должен заметить, подобно тому, как Паса порой изображают в виде смерча, Квадрифонсу, бывает, придают образ некоего чудовища, совокупности орла Паса со львом Сфинги… кстати, позволь, я скажу о ней пару слов? Да, тебе, несомненно, покажется, будто я уклонился от темы, но уверяю: то, что я собираюсь сказать, имеет к ней самое непосредственное касательство.

– Говори… Говори, сделай одолжение.

Будто целенаправленно расслабившись, сложившись втрое, поджав колени к груди, Оливин уселась напротив. Остроты её коленок не могли скрыть даже несколько слоёв мешковины.

– Понимаешь, Сфингу мы с парой друзей вспоминали только сегодня утром. Разговор шёл о том, что Сфинга, покровительница Тривиганта, не позволяет тривигантцам воплощать её образ в статуях либо картинах.

– А-а… ага.

– Именно так отвечал я когда-то патере Шёлку, – с улыбкой вспомнил он. – А он велел не забывать о чести палестры при мантейоне на Солнечной и вместо «ага» впредь говорить «да».

– Я помню тебя… помню тебя кальдом.

– То есть не меня, а патеру Шёлка. Меня, кстати заметить, зовут Бивнем.

Оливин вновь кивнула.

– В таком случае, кальд Бизон, вступив в должность, очевидно, позволил тебе остаться здесь. Весьма великодушно с его стороны.

– По-моему… по-моему, он не знает, что я здесь. А ты, наверное, собирался сказать, что Сфинга – совсем как Квадрифонс, держащий в тайне… держащий в тайне собственное имя?

– Весьма проницательно подмечено. Да, так и есть. Видишь ли, Оливин, была когда-то на рынке торговка, торговавшая со столика образками Сфинги. Надо думать, примерно такими же, как твой образок Паса.

– Мой из слоновой… мой из слоновой кости, патера.

– А те были вырезаны из дерева, – задумчиво кивнув, сообщил он. – Или, по крайней мере, с виду выглядели деревянными. Торговка та, шпионка из Тривиганта, придумала хитроумнейшую вещь! Пересылать на родину собранные сведения в тех самых фигурках… великолепный ход: кому из знакомых с обычаями её города пришло бы в голову связать с Тривигантом образки Сфинги? Лишь позже, на Синем, я узнал, что тривигантцы, попадая в чужие края, нередко покупают там изображения Сфинги, дабы увезти домой и надёжно спрятать.

Оливин склонила голову на сторону. Под мешковиной, покрывавшей её голову, снова блеснуло стекло.

– Не понимаю… не понимаю зачем.

– Зачем они им? Полагаю, всё дело в том, что владеть ими запрещено. А может быть, тривигантцы считают, что такой образок открывает владельцу особый, собственный путь к богине. Подобно имени Квадрифонса, вкупе с ключом открывающему тебе особый, собственный путь в этот чудесный сад.

Сделав паузу, он устремил взгляд за укрывавшие обоих ветви.

– Мне, Оливин, тоже когда-то довелось пожить во Дворце Кальда. Его только-только открыли заново, в саду не росло ничего, кроме сорной травы да нескольких деревьев, однако в самом Вироне тогда жила уйма народу. Когда вы с Квадрифонсом отворили передо мною ту дверцу, я ожидал обнаружить за ней всего-навсего ту же листву и заросли сорняков. Что за садом могут ухаживать, как во времена кальда Чесучи, хотя большая часть города лежит в развалинах, мне даже в голову не пришло, а тут… По-моему, факт весьма, весьма обнадёживающий.

Оливин поднялась с земли, а следом за нею встал на ноги и он.

– Так вот, к чему это всё? Я просто хотел сказать, что запрет на обладание изображениями Сфинги придаёт им в глазах тривигантцев особую, высшую ценность. Возможно, и Квадрифонс, запрещая поминать своё имя, имел в виду нечто подобное. А может, надеялся, что посему его свяжут с Иносущим – богом, чьё истинное имя не ведомо никому.

Выбравшись из-под раскидистых ветвей, оба вышли на мягкую ярко-зелёную траву. Увидев их, седоволосый старик бросил наземь мотыгу и пал на колени.

– Он просит… просит тебя о благословении.

Рассудив, что протесты да объяснения ничему не помогут, он начертал над головой старика знак сложения.

– Благословляю тебя Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, и именами его ныне живущих чад, и именем покровителя дверей с перекрёстками, и именем Таинственного Иносущего, коего молим мы осенить благодатью сей Священный Наш Град, Вирон!

– Идём же… Идём же, патера, – пробормотала Оливин, потянув его за рукав. – Нам нужно раздобыть немного… Нам нужно раздобыть немного хлеба.

Погружённый в невесёлые размышления о том, что старик, несмотря на негромкий голос и скороговорку, весьма вероятно, заметил вопиющую необычность его благословения, он последовал за нею.

Очередная дверь (на сей раз деревянная, хотя и окованная железом) привела их в судомойню, а судомойня – в кухню, смутно запомнившуюся ему с давних времён. При виде вошедших кухарка, резавшая морковь, замерла на месте, от удивления разинув рот во всю ширину и в той же степени округлив глаза. Задребезжала, хлопнула дверца буфета, и Оливин, прихрамывая заметнее прежнего, немедля поволокла его к какой-то тёмной лестнице, ведущей наверх.

Первую лестничную площадку они миновали едва ли не бегом. На второй он, совсем запыхавшись, остановился у небольшого оконца.

– Этот этаж…

– Нет… Нет, патера. Родилась я там… Родилась я там, внизу, но моя комната под самой крышей.

– Знаю, дитя моё. Я ведь видел тебя за окном.

Оливин, переложив из руки в руку небольшую ковригу хлеба, погладила полу его рубашки.

– Ты так… Ты так грязен!

– Боюсь, путь мне выпал нелёгкий. Прошлую ночь пришлось провести на полу, и пол тот также отнюдь не блистал чистотой. Кроме того, совсем недавно ты сидела на земле, помнишь? Ты села, а я опустился перед тобой на колени. И, встав, кажется, даже не отряхнул от земли брюк. Но, Оливин, мне хотелось бы задать вопрос личного свойства. Можно?

Оливин потёрла меж сложенными щепотью пальцами складку его рубашки, и он явственно разглядел: а пальцы-то металлические!

– Не хочешь ли ты… Не хочешь ли ты переодеться в чистое?

– Очень хочу! И вымыться тоже хотел бы, но, боюсь, и то и другое невыполнимо.

Собеседница подняла взгляд, однако складки мешковины закрыли её лицо целиком.

– Я знаю… Я знаю где.

– Где я смогу принять ванну? Вот это просто замечательно. Скажу больше, просто чудесно, однако, прежде чем мы покинем этот этаж, мне нужно, непременно нужно кое на что взглянуть… завернуть в одну комнату, если только сие возможно. Найти её я, полагаю, сумею сам, а после вернусь к тебе, сюда… или куда пожелаешь.

– Вот… Вот, патера.

С этими словами Оливин отворила дверь. За дверью обнаружился коридор с двумя рядами дверей по обе стороны. Коридор этот он позабыл – вернее, думал, будто позабыл, однако узор, узор на ковре!.. Казалось, коридор встретил его ударом в лицо.

– Да-да, именно, именно тут! Тут мы с моей… с Крапивой когда-то и жили. Всего-то несколько дней, но в то время они казались целой вечностью, – не в силах сдержаться заговорил он, не столько для Оливин, сколько для себя самого. – Холод тут стоял жуткий, и мы натащили к себе одеял из других – из пустовавших, должен заметить, комнат. Имелся в ней также небольшой очаг, и тот, кто под вечер возвращался обратно первым, прежде всего шёл на кухню, грабить дровяной ящик…

Сделав паузу, он взглянул на ладонь Оливин, сжимавшую раздобытую там, на кухне, ковригу хлеба.

– И разводил огонь. Была у нас ещё старая медная сковородка: только наполнить углями – и грей постель. Раздевались мы, мылись и, обнажённые, жались друг к дружке под одеялами, чтобы поменьше мёрзнуть…

Протиснувшись мимо спутницы, он со страхом (вдруг да исчезнет?) шагнул в тот самый, памятный, коридор.

«Очевидно, этой лестницей мы не ходили, – подумалось ему, – пользовались другой, той, что побольше, а в кухню шли через первый этаж».

– Жилось нам здесь просто чудо как счастливо – счастливее не бывает. Такого счастья, как в те дни, мы не знали ни прежде, ни после, на Синем, хотя радостей в жизни там тоже хватало…

Оливин указала на одну из дверей.

– Нет-нет, не здесь. Уверен, она вон там, дальше.

– Здесь ты сможешь… Здесь ты сможешь помыться. А я пока отыщу чистую… А я пока отыщу чистую одежду.

– Уж не собираешься ли ты, дитя моё, пуститься ради меня на кражу? Нет, этого я позволить никак не могу.

– Из старой кладовки… Из старой кладовки, патера. До неё никому… До неё никому дела нет.

Шагнув за порог, на лестницу, Оливин затворила за собой дверь, а он, пожав плечами, распахнул другую, указанную спутницей.

Крохотная спаленка, ещё меньше той, которую он делил с матерью многие годы назад… Кровать, комод и маленький, будто кукольный, прикроватный столик. Умывальника нет – стало быть, вон та дверца наподобие дверцы стенного шкафа ведёт в уборную.

Мысли о ванне – пусть даже об обтирании мокрой губкой, без тёплой воды – казались настолько заманчивыми, что он, одним движением сдёрнув с себя рубашку, без колебаний распахнул дверцу.