Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– А когда мы вышли на свет и доктор Талос увидел нас – помнишь, что он сказал?

Я обратился мыслями в прошлое, к вечеру того дня, когда предал казни Агила. Из недр памяти послушно всплыл и рев толпы, и пронзительный крик Агии, и рокот барабана Бальдандерса.

– Он сказал, что теперь все в сборе. Тебя назвал Невинностью, а меня – Смертью.

Доркас скорбно кивнула.

– Именно. Но ведь на самом деле ты вовсе не Смерть, сколько бы он ни называл тебя так, понимаешь? От Смерти в тебе ничуть не больше, чем в мяснике, целыми днями режущем горло бычкам. Для меня ты – Жизнь, а вообще – молодой человек по имени Севериан, и, если тебе захочется, одевшись иначе, сделаться плотником или рыбаком, никто не сможет тебе помешать.

– У меня нет желания оставлять гильдию.

– Однако ты можешь оставить ее. Хоть сегодня. Вот о чем нужно помнить в первую очередь. Людям не хочется, чтобы другие были людьми. Поэтому они навешивают на окружающих ярлыки, опутывают других сетью всевозможных названий, но ты им не поддавайся. А доктор Талос хуже многих других. Он – своего рода обманщик, лжец…

Обвинение так и осталось незавершенным, и тогда я отважился возразить:

– Однажды я слышал от Бальдандерса, что он почти никогда не лжет.

– Я ведь сказала, своего рода. Бальдандерс прав, ложь доктора Талоса – не то, что обычно понимают под ложью. Назвав тебя Смертью, он не солгал. Это была… э-э…

– Метафора? – подсказал я.

– Да, но опасная, дурная метафора. Нацеленная против тебя, словно ложь.

– Значит, по-твоему, доктор Талос втайне меня ненавидит? Я бы сказал, он – один из немногих, кто вправду проявил ко мне доброту с тех пор, как я оставил Цитадель. Таких ведь по пальцам пересчитать. Ты да Иона, которого с нами уже нет, старуха, с которой я познакомился в заточении, человек в желтом халате, кстати сказать, тоже назвавший меня Смертью… и доктор Талос. Как видишь, перечень короток.

– Нет, по-моему, ненависти в нашем понимании он ни к кому не испытывает, – негромко ответила Доркас. – И любви, если уж на то пошло, тоже. Ему хочется манипулировать всеми, кто ни подвернется под руку, изменять все вокруг, подчиняя окружающий мир собственной воле. Ну а поскольку разрушать куда проще, чем строить, он чаще всего так и делает.

– Однако Бальдандерс его, кажется, любит, – заметил я. – Когда-то у меня был искалеченный пес, и я не раз видел, как Бальдандерс смотрит на доктора в точности тем же взглядом, каким смотрел на меня Трискель.

– Да, понимаю, но мне так вовсе не кажется. Ты никогда не задумывался, как выглядишь сам, глядя на своего пса? А о прошлом их хоть что-нибудь знаешь?

– Только что они жили вместе где-то в окрестностях озера Диутурна. А люди, жившие по соседству, вроде бы подожгли их дом, чтобы прогнать их прочь.

– А не кажется ли тебе, что доктор Талос может доводиться Бальдандерсу сыном?

Предположение Доркас показалось мне столь нелепым, что я рассмеялся, радуясь случаю избавиться от неловкости.

– Тем не менее, – заметила Доркас, – именно так они друг с другом и держатся. Будто туповатый работящий отец с гениальным взбалмошным сыном. По крайней мере, на мой взгляд.

Только после того, как мы, оставив скамью, двинулись назад, к Зеленой Гримерке (напоминавшей картину, показанную мне Рудезиндом, не более, чем любой другой сад), в голове моей сам собой родился вопрос: может быть, назвав Доркас «Невинностью», доктор Талос тоже имел в виду метафору того же сорта?

Оставшийся позади старый сад с травяным огородиком был так безмолвен, так погружен в забвение, что напомнил мне Атриум Времени и изящные, тонкие черты лица Валерии в обрамлении мехов. По сравнению с ним Зеленая Гримерка казалась сущим пандемониумом. К этому времени весь табор уже проснулся, и каждый из его обитателей словно бы задался целью перекричать остальных. Преследуемые метлами матерей и любыми снарядами, какие ни подвернутся под руку отцам, детишки карабкались на деревья, чтоб выпустить на волю сидящих по клеткам птиц. Шатры сворачивали, не дожидаясь конца репетиций; на моих глазах с виду незыблемая пирамида из полосатой парусины рухнула наземь подобно флагу капитулировавшей армии, открыв нашим взглядам травянисто-зеленого мегатерия, поднявшегося на дыбы позади, и танцовщицу, выделывавшую замысловатые пируэты, балансируя на его лбу.

Бальдандерс и наш шатер исчезли бесследно, но не прошло и минуты, как подбежавший к нам доктор Талос в спешке повлек нас за собой извилистыми дорожками, мимо балюстрад, водопадов и гротов, полных неограненных топазов вперемежку с цветущими мхами, к чашеобразной, заросшей подстриженной травой низинке, где великан под взорами дюжины белых оленей возводил для нас сцену.

Сцена замышлялась куда роскошнее той, на которой мне довелось выступать в пределах Стены Несса. Похоже, слуги Обители Абсолюта снабдили нас деревом, гвоздями и всевозможным инструментом, не говоря уж о краске и парусине, в количествах много больших, чем мы могли пустить в дело. Их щедрость пробудила в докторе склонность к грандиозным свершениям (и без того ни на минуту не засыпавшую слишком уж глубоко), и он то помогал нам с Бальдандерсом таскать самое тяжелое, то принимался лихорадочно дополнять чем-нибудь новеньким рукопись пьесы.

Великан взял на себя роль плотника и, хотя двигался неторопливо, трудился с таким невероятным усердием, с такой невообразимой мощью в каждом движении – костыль толщиною в мой указательный палец вгонял в доски за один-два удара, а брусья, которые я пилил бы целую стражу, перерубал несколькими ударами топора, – что мог бы легко сойти за целый десяток рабов под бичом надсмотрщика.

Доркас проявила недюжинный талант к живописи, чего я, по крайней мере, от нее совершенно не ожидал. Вместе мы установили на место пластины из черного материала, вбиравшего солнечный свет – не только затем, чтоб запастись энергией для ночного представления, но и для того, чтобы засветить прожекторы уже сейчас. Все эти ухищрения позволяют изобразить на заднем плане даль в тысячу лиг с той же легкостью, что и единственную комнатушку убогой хижины, однако завершенности иллюзия достигает лишь в полной темноте. Таким образом, ее лучше всего подкреплять рисованными задниками, а Доркас рисовала их весьма сноровисто, стоя по пояс в вершинах гор и оживляя выпадами кистей картины, поблекшие при свете дня.

От нас с Иолентой проку было куда как меньше. Я рисовать не обучен, а требования пьесы понимал так смутно, что не мог даже помочь доктору в размещении реквизита. Иолента же, думаю, и умом, и телом противилась работе любого рода, а уж этой – наверняка. Ее длинные ноги, столь изящные ниже колен и столь округлые, пышные над коленями, были просто не приспособлены к ношению тяжестей помимо тяжести ее собственного тела, а выпирающим далеко вперед грудям постоянно грозила опасность оказаться защемленными меж досок или испачкаться в краске. Не имелось в ней и того духа, что придавал жизни остальным членам труппы, направляя их к общей цели. По словам Доркас, минувшей ночью я остался в совершеннейшем одиночестве, и, вероятно, она была права куда более, чем мне могло показаться, но с одиночеством Иоленты мое одиночество не шло ни в какое сравнение, не говоря уж обо всех остальных. У Доркас был я, у меня – Доркас, Бальдандерса с доктором связывала некая извращенная дружба, и на сцену мы поднимались все вместе, а у Иоленты имелась только она сама да нескончаемое представление, посвященное одной-единственной цели – внушать всем вокруг восторг.

Коснувшись моего плеча, Иолента без слов указала огромными изумрудно-зелеными глазами в сторону границы естественного амфитеатра и окаймлявших ее каштанов, поднявших к небу множество белых свечек среди неяркой листвы.

Убедившись, что никто из остальных на нас не смотрит, я согласно кивнул. После Доркас Иолента, идущая рядом со мной, казалась почти такой же рослой, как Текла, только шагала, не в пример Текле, не размашисто – мелко. Доркас она превосходила ростом по меньшей мере на целую голову, а пышная куафюра вкупе с высоченными каблуками сапог для верховой езды делала ее еще того выше.

– Хочу посмотреть на нее, – сказала она. – Другого шанса ведь не представится до конца дней.

То была явная ложь, но я, будто безоговорочно поверив в нее, ответил:

– На этот счет вы в равном положении. Сегодня и только сегодня Обители Абсолюта представляется шанс посмотреть на тебя.

Иолента кивнула: на ее взгляд, я изрек безусловную, неоспоримую истину.

– Мне нужен кто-нибудь… кто отпугнет тех, с кем мне не хочется разговаривать. То есть всех этих балаганщиков и фигляров. Пока тебя не было, со мной никто, кроме Доркас, гулять не соглашался, а Доркас никто не боится. Не мог бы ты обнажить меч и нести его на плече?

Я так и сделал.

– Кому я не улыбнусь, тех отпугивай. Понимаешь?

Трава под каштанами оказалась гораздо выше, чем в естественном амфитеатре, но много мягче папоротников; дорожка, усыпанная кварцевым щебнем, искрилась, как золото.

– Если бы только меня увидел Автарх! Он непременно меня возжелает. Как по-твоему, придет он смотреть нашу пьесу?

Дабы доставить ей удовольствие, я кивнул, но добавил:

– Я слышал, он не слишком нуждается в женщинах, даже в самых прекрасных, если речь не о советницах, шпионках или девах-щитоносицах.

Иолента, остановилась и, повернувшись ко мне, улыбнулась.

– В том все и дело, разве не понимаешь? Я могу внушить желание всякому, и потому он, Автарх-Самодержец, чьи грезы для нас явь, а память – наша история, тоже меня возжелает, есть в нем мужская сила или же нет. Вот ты же хотел других женщин, кроме меня, не так ли? Хотел – настолько, что… ну просто страсть, как?

Я признался, что да.

– И потому думаешь, будто желаешь меня точно так же, как хотел их. – С этим Иолента двинулась дальше, как обычно слегка прихрамывая, однако собственный аргумент ненадолго придал ей сил. – Однако при виде меня у любого мужчины кое-что наливается твердостью, а у любой женщины кое-где начинается зуд. Женщины, сроду не любившие женщин, желают моей любви – об этом тебе известно? Одни и те же приходят на наши представления снова и снова, шлют мне угощения с собственного стола, и цветы, и шарфы, и шали, и расшитые носовые платки, прилагая к ним… о, такие сестринские, материнские записки! Любая из них готова защитить, уберечь меня и от нашего доктора, и от его великана, и от собственного мужа, сыновей и соседей… а уж мужчины! Порой Бальдандерсу приходится швырять их в реку.

Я спросил, не хрома ли она, и, миновав рощу каштанов, огляделся в поисках какой-нибудь повозки, но ничего подходящего поблизости не оказалось.

– Бедра стерты, и от этого больно ходить. У меня есть для них мазь – помогает немного, а один из поклонников подарил мне ослицу для езды верхом, но где она сейчас пасется, даже не представляю. Знаешь, вправду удобно мне только в то время, когда ноги можно держать раздвинутыми.

– Я могу тебя понести.

Иолента вновь обнажила в улыбке безупречные зубы.

– И нам обоим это было бы в радость, не так ли? Вот только, боюсь, со стороны будет выглядеть не слишком прилично. Нет уж, пойду лучше сама. Надеюсь, далеко идти не понадобится. Да и не пойду я далеко, что б ни случилось. Все равно, кроме лицедеев, вокруг никого. Наверное, важные особы спят допоздна, набираясь сил перед ночными гуляньями. Мне и самой необходимо хотя бы четыре стражи поспать, прежде чем взяться за дело.

Услышав неподалеку журчание воды среди камней и не обнаружив поблизости ничего более примечательного, я направился на звук. Миновав живую изгородь из кустов боярышника, усеянную множеством белых цветов и оттого издали казавшуюся неодолимой преградой, мы увидели за ней речушку шириною не более улицы. По течению плыли лебеди, неподвижные, точно скульптуры из льда. На берегу возвышалась беседка, а рядом с нею покачивались на воде три лодки в виде огромных цветков ненюфаров. Изнутри они были устланы невероятно плотным, прочным глазетом, а спустившись в одну, я обнаружил, что от обивки исходит густой аромат пряностей.

– Чудесно, – сказала Иолента. – Дворцовые слуги ведь не будут против, если мы одну позаимствуем? А если и будут, меня отведут к кому-нибудь важному, совсем как в нашей пьесе, а он, увидев меня, ни за что не пожелает со мною расстаться. Я устрою так, чтобы при мне оставили и доктора Талоса, и тебя, если хочешь. Для тебя здесь занятие непременно найдется.

Я ответил, что долг велит мне продолжать путь на север, и, приобняв Иоленту за талию, столь же стройную, как у Доркас, поднял ее на борт. Оказавшись в лодке, она немедля улеглась на подушки, а неземной красоты личико укрыла в тени «лепестков». При виде этого мне тут же вспомнилась Агия, смеявшаяся в лицо солнцу, в то время как мы с нею спускались по Адамнианской Лестнице, и хваставшая широкополой шляпой, которой обзаведется на будущий год. Нет, Агия не располагала ни одной из свойственных Иоленте черт: ростом она вряд ли превосходила Доркас, в бедрах была чрезмерно широка, грудь ее в сравнении с пышными формами Иоленты показалась бы весьма скромной, а удлиненные, чуть раскосые карие глаза и выдающиеся скулы выражали скорее хитроумие и целеустремленность, чем покорность и страсть. Тем не менее если кто из них и вызывал во мне здоровое возбуждение, то именно Агия. В смехе ее, если она смеялась, зачастую слышались нотки презрения, но зато смех этот был настоящим, искренним. От Агии так и веяло внутренним жаром, а Иолента страстно желала лишь одного – внушать желание, и потому мне хотелось не утешить ее в одиночестве, как хотелось утешить Валерию, не отыскать подходящих выражений для признания в мучительной любви вроде той, какой я любил Теклу, не оберегать ее, подобно Доркас, но унизить ее, покарать, лишить всякого самодовольства, довести до слез, вырвать волосы без остатка, примерно как опаляют волосы на теле мертвого, чтоб причинить муки оставившему его духу. Хвалившаяся, будто превращает женщин в трибад, из меня Иолента едва не сделала альгофила.

– Это мое последнее представление, я знаю. Чувствую. Среди публики наверняка найдется кто-нибудь…

Тут она, зевнув, потянулась всем телом. Казалось, облегающий лиф ее платья ни за что не выдержит этакого напряжения, лопнет, и я, нисколько не сомневаясь в этом, отвел взгляд в сторону, а когда вновь повернулся к ней, Иолента мирно спала.

За кормой лодки покачивалось в воде изящное весло. Подняв его и сделав пару гребков, я обнаружил, что, несмотря на округлую форму верхней, надводной части корпуса, под днищем имеется киль. Течение на середине речушки оказалось достаточно сильным, чтобы мне оставалось только рулить нашим судном, плавно, неспешно огибавшим излучину за излучиной. Подобно тому, как я, сопровождаемый слугой в одеяниях с капюшоном, оставаясь для всех вокруг невидимкой, шел мимо множества комнат, ниш и галерей потайными коридорами Второй Обители, в эти минуты мы со спящей Иолентой бесшумно, без малейших усилий, не замечаемые почти никем, плыли куда-то вдаль, оставляя позади лигу за лигой. Пары, лежавшие на мягкой траве у подножья деревьев либо устроившиеся в более рафинированном уюте садовых беседок, очевидно, считали нашу лодку не более чем украшением, пущенным по реке исключительно для услаждения их взоров, а видя мою голову над изогнутыми лепестками, полагали, что мы целиком поглощены собственными делами. Философствующие одиночки медитировали, устроившись на буколически примитивных скамьях, а в клеристориях и арбориях шли своим чередом празднества – и вовсе не всегда эротического толка.

Мало-помалу сон Иоленты начал меня раздражать. Бросив весло, я присел на подушки с ней рядом. Во сне лицо ее исполнилось пусть и искусственной, но чистоты, которой я ни разу не замечал за нею во время бодрствования. Стоило поцеловать ее, и ее глаза, даже не приоткрывшиеся, сделались удивительно похожи на продолговатые глаза Агии, а золотистые с рыжиной волосы словно бы изменили цвет на темно-русый. Тогда я расстегнул ее платье. Казалось, она одурманена каким-то снотворным снадобьем в груде подушек или просто утомлена долгой пешей прогулкой под открытым небом и бременем необычайно, чрезмерно пышного тела. Освобожденные от одежды груди немногим уступали в размерах ее собственной голове, а между широких, округлых бедер словно бы угнездился цыпленок, только что вылупившийся из яйца.

Как выяснилось по возвращении, все остальные прекрасно поняли, куда мы пропали, хотя Бальдандерсу вряд ли было до этого хоть какое-то дело. Доркас украдкой плакала, спрятавшись где-то на время, чтобы вновь выйти к нам с покрасневшими от слез глазами и подвижнической улыбкой на губах. Доктора Талоса наша отлучка, по-моему, здорово разозлила и в то же время привела в подлинное восхищение. Именно тогда у меня и создалось впечатление (сохранившееся по сей день), что восторга от Иоленты он не испытывал ни малейшего, однако ему и только ему из всех мужчин Урд она отдалась бы по собственной воле, без какой-либо задней мысли.

Оставшиеся до наступления ночи стражи мы провели, то слушая, как доктор Талос торгуется со всевозможными чиновниками Обители Абсолюта, то репетируя. Кое-какими впечатлениями от игры в пьесе доктора Талоса я с тобою, читатель, уже поделился, а ниже намерен приблизительно изложить ее текст – не тот, что существовал лишь на засаленных клочках бумаги, передававшихся нами в тот день из рук в руки и зачастую содержавших не более чем подсказки для импровизаций, но тот, что мог быть записан неким старательным писцом из публики и в самом деле оказался записан им, демоническим очевидцем всего мною пережитого, обитающим позади моих глаз.

Но прежде тебе надлежит представить воочию наши подмостки. Труждающийся край Урд в который раз взошел по красному диску; над головой запорхали долгокрылые летучие мыши, с востока поднялась в небо зеленая четвертинка луны. Вообрази теперь изящнейшую на свете долину шириной от края до края в тысячу с небольшим шагов, среди волнистых, поросших травою покатых холмов. В склонах холмов – двери, одни не шире входа в обыкновенную комнату, другие огромны, словно двери базилик. Все эти двери отворены, на траву перед ними падает изнутри неяркий туманный свет. К крохотной арке нашего просцениума, змеясь, тянутся мощенные тесаным камнем дорожки, и все они усеяны множеством людей, мужчин и женщин в причудливых маскарадных костюмах – костюмах, в большинстве своем вдохновленных далеким-далеким прошлым, и потому я, нахватавшийся исторических знаний разве что по верхам, от Теклы с мастером Палемоном, ни одного из них не узнаю. Среди масок снуют слуги с подносами, уставленными чашами и кружками, отягощенными грудами восхитительно ароматного мяса и сладостей. Перед сценой рядами расставлены изящные, словно сверчки, скамьи из бархата и черного дерева, но многие в публике предпочитают стоять, а во время представления зрители непрестанно появляются и уходят (многие – выслушав не более дюжины строк). В ветвях деревьев поют квакши, заливаются соловьи, а по гребням холмов, плавно, неторопливо принимая то ту, то другую позу, разгуливают ходячие статуи. Все роли в пьесе исполняются доктором Талосом, Бальдандерсом, Доркас, Иолентой и мной.

В основу пьесы, по утверждению доктора Талоса, положен ряд фрагментов утраченной Книги Нового Солнца

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ГАВРИИЛ

ВЕЛИКАН НОД

МЕШИЯ, Первый Человек

МЕШИАНА, Первая Женщина

ДЖАХИ

АВТАРХ

КОНТЕССА

СЛУЖАНКА

ДВОЕ СТРАЖНИКОВ

КАМЕННЫЙ ИСТУКАН

ПРОРОК

ГЕНЕРАЛИССИМУС

ДВОЕ ДЕМОНОВ, переодетых купцами

ИНКВИЗИТОР

ФАМИЛЬЯР

АНГЕЛИЧЕСКИЕ СУЩЕСТВА

НОВОЕ СОЛНЦЕ

СТАРОЕ СОЛНЦЕ

ЛУНА

В глубине сцены темно. Входит ГАВРИИЛ, окруженный золотистым ореолом. В руках у него хрустальный рог.

ГАВРИИЛ. Приветствую вас! Я опишу вам положение дел – в конце концов, таково мое назначение. Сейчас ночь последнего дня, ночь накануне дня первого. Старое Солнце зашло и на небе более не покажется. Завтра взойдет Новое Солнце, и мы с братьями и сестрами встретим его ликованием, ну а сегодня… сегодня никто ни о чем не подозревает. Все спят.

За сценой шаги – тяжелые, неторопливые. Входит НОД.

ГАВРИИЛ. О Всеведущий! Спаси слугу своего!

НОД. Так ты служишь ему? И мы, нефилимы, тоже. Коли так, я не причиню тебе зла – разве что он велит.

ГАВРИИЛ. Значит, ты из его челяди? Как же он говорит с тобой?

НОД. Правду сказать, никак. Приходится самому догадываться, что ему от меня угодно.

ГАВРИИЛ. Этого я и боялся.

НОД. Не видал ли ты сына Мешии?

ГАВРИИЛ. Не видал ли я сына Мешии? Скажешь тоже, дурень ты здоровенный: он же еще и на свет не рожден! А что тебе от него нужно?

НОД. Ему надлежит прийти и поселиться со мной, в моих землях к востоку от сего сада. Я отдам ему в жены одну из своих дочерей.

ГАВРИИЛ. Ошибся ты с творением, дружище. Не то выбрал – на пятьдесят миллионов лет опоздал.

НОД (неторопливо, ничего не поняв). Если увидишь его…

Входят МЕШИЯ с МЕШИАНОЙ. За ними следует ДЖАХИ. Все трое наги, если не считать драгоценных украшений ДЖАХИ.

МЕШИЯ. Что за прекрасное место! Просто восторг! Цветы, фонтаны, статуи – ну не чудесно ли?

МЕШИАНА (робко). А я видела ручного тигра с клыками длиннее ладони. Как мы его назовем?

МЕШИЯ. Как он сам пожелает! (Гавриилу.) Кто же хозяин этих прекрасных мест?

ГАВРИИЛ. Автарх.

МЕШИЯ. И он позволяет нам жить здесь?! Весьма великодушно с его стороны.

ГАВРИИЛ. Не совсем так, дружище, не совсем так. Знаешь ли ты, что за тобой следом идет еще кое-кто?

МЕШИЯ (не оглядываясь). У тебя за спиной тоже кто-то стоит.

ГАВРИИЛ (напоказ взмахнув рогом, символом своего сана). Да, за моей спиной Он!

МЕШИЯ. И совсем близко. Если собираешься трубить в рог, чтобы подмогу позвать, лучше поторопись.

ГАВРИИЛ. Ну и ну, как же ты проницателен! Но нет, время еще не пришло.

Золотистый ореол угасает, и ГАВРИИЛ исчезает со сцены. НОД замирает, опершись на огромную палицу.

МЕШИАНА. Я разожгу огонь, а ты начинай-ка строить нам дом. Дожди здесь, похоже, нередки – взгляни, как трава зелена.

МЕШИЯ (приглядевшись к Ноду). Э-э, да это же просто статуя! Теперь понятно, отчего он ее не испугался.

МЕШИАНА. Статуя вполне может ожить. Помнится, слышала я о сыновьях, взращенных из камня.

МЕШИЯ. «Помнится»! Скажешь тоже, ведь ты только-только на свет родилась. Вчера, по-моему.

МЕШИАНА. Вчера? Этого я не помню… ах, Месхия, я еще так мала! И ничего не помню до той минуты, как вышла на свет и увидела тебя, разговаривавшего с лучом солнца.

МЕШИЯ. Это был не луч солнца! Это был… правду сказать, я еще не придумал ему названия.

МЕШИАНА. В тот миг я тебя и полюбила.

Входит АВТАРХ.

АВТАРХ. Вы кто такие?

МЕШИЯ. А ты кто таков, если уж на то пошло?

АВТАРХ. Хозяин этого сада.

МЕШИЯ кланяется, а МЕШИАНА приседает в реверансе, хотя на ней нет юбки, чтоб, как положено, расправить ее края.

МЕШИЯ. Мы разговаривали с одним из твоих слуг всего минуту назад. И вот теперь, если вдуматься… он поразительно схож с твоей августейшей персоной. Вот только был… э-э…

АВТАРХ. Моложе?

МЕШИЯ. По крайней мере, на вид.

АВТАРХ. Что ж, это, я думаю, неизбежно. Нет, я вовсе не оправдываюсь, но тоже когда-то был молод, и, хотя всякому лучше всего держаться женщин, близких ему по положению, случается – в этом ты, юноша, меня понял бы, кабы когда-либо оказался на моем месте, – что какая-нибудь служаночка или деревенская девка, удовольствовавшись пригоршней серебра или штукой бархата, вовсе не склонная в самое неподходящее время требовать казни соперницы либо посольской должности для супруга… Одним словом, случается, что подобные особы низкого звания становятся привлекательнее любых прочих.

Пока АВТАРХ говорит, ДЖАХИ подкрадывается к МЕШИИ сзади и в этот момент кладет руку ему на плечо.

ДЖАХИ. Вот видишь? Тот, кого ты почитаешь за божество, подтверждает мою правоту, советует все то же самое, что предлагала я. Давай же начнем все заново, прежде чем взойдет Новое Солнце!

АВТАРХ. Какое очаровательное создание. Отчего это я, дитя мое, вижу яркое пламя свечей, отраженное в каждом глазу, хотя сестра твоя все никак не раздует искру в растопке?

ДЖАХИ. Она мне не сестра!

АВТАРХ. Значит, соперница. Однако идем со мной. Им обоим я жалую позволение поселиться здесь, а тебя сей же ночью оденут в роскошные платья, уста твои будут полны вина, а стройный стан, возможно, слегка утратит изящество – благодаря жаворонкам, фаршированным миндалем, и сваренным в сахаре смоквам.

ДЖАХИ. Поди прочь, старик.

АВТАРХ. Что?! Или тебе неведомо, кто я?

ДЖАХИ. Только мне одной это и ведомо. Ты – призрак, и даже призрачней призрака, столб пепла, поднятый ветром!

АВТАРХ. Я вижу, она не в своем уме. Чего она от тебя хочет, дружище?

МЕШИЯ (с облегчением). Так ты не держишь на нее обиды? Как это великодушно с твоей стороны!

АВТАРХ. Ни малейшей! Вдобавок безумная наложница – это, должно быть, весьма, весьма интересно и ново… Поверь, я в нетерпении, а ведь немногие вещи на свете могут внушить нетерпение повидавшему и совершившему все, что повидал и совершил я. Она не кусается, нет? Ну то есть не больно?..

МЕШИАНА. Кусается, да еще как, и клыки ее сочатся ядом.

ДЖАХИ прыгает к ней с намерением впиться в нее ногтями. Преследуемая ею, МЕШИАНА опрометью убегает со сцены.

АВТАРХ. Пошлю-ка я пикинеров обыскать сад и найти их.

МЕШИЯ. Не тревожься, обе они вскоре вернутся, вот увидишь. Ну а пока я, честно признаюсь, рад немного побыть с тобою наедине. Мне хочется попросить тебя кое о чем.

АВТАРХ. Я не оказываю милостей после шести – таков закон, который мне должно блюсти, чтоб сохранить здравие ума. Уверен, ты поймешь меня правильно.

МЕШИЯ (слегка опешивший). Хорошо, наперед буду знать. Но я даже не думал просить о милостях, правда! Мне нужны лишь кое-какие знания, толика божественной мудрости.

АВТАРХ. В таком случае спрашивай, не стесняйся. Но знай: все имеет свою цену. А именно нынче же ночью эта умалишенная ангелица должна стать моей.

МЕШИЯ падает на колени.

МЕШИЯ. Вот чего мне никак не понять. Отчего я должен говорить обо всем вслух, если тебе и без этого ведома каждая моя мысль? А первый вопрос был таков: стоит ли мне по-прежнему следовать ее советам, зная, что она – из рода тобою отвергнутых? Ведь ей известно, что я знаю об этом, и на душе у меня неспокойно: вдруг ей придет в голову советовать верное, полагая, что я отклоню верный совет лишь потому, что получен он от нее?

АВТАРХ (в сторону). Вижу, он тоже не в своем уме и из-за моих желтых одежд полагает меня божеством. (Мешии.) Небольшая супружеская измена никому из мужчин не вредит. Если, конечно, речь не об измене его супруги.

МЕШИЯ. То есть моя повредит ей тоже? Я…

Входят КОНТЕССА и ее СЛУЖАНКА.

КОНТЕССА. Верховный Владыка мой! Что ты здесь делаешь?

МЕШИЯ. Молюсь, дочь моя. Сними, по крайней мере, обувь, ибо ступаешь по священной земле.

КОНТЕССА. Сеньор, кто этот дурачок?

АВТАРХ. Некий бродячий безумец, встреченный мною в компании еще двух женщин, столь же безумных, как и он сам.

КОНТЕССА. Тогда их больше, чем нас… вот разве что моя служанка в здравом уме.

СЛУЖАНКА. Ваша Светлость…

КОНТЕССА. В чем я весьма сомневаюсь. Только сегодня после обеда она приготовила мне фиолетовый палантин к зеленому платью! В этом наряде я выглядела бы словно столб, увитый ипомеей.

Окончательно разозленный ее словами, МЕШИЯ сильным ударом сбивает КОНТЕССУ с ног. Невидимый за его спиною АВТАРХ спешит скрыться.

МЕШИЯ. Ах ты негодница! Не шути со святым, пока я рядом, и не смей делать, чего я не велю!

СЛУЖАНКА. Кто ты такой, господин?

МЕШИЯ. Отец всего человеческого рода, дитя мое. Так что ты, как и она, вправду мое дитя.

СЛУЖАНКА. Надеюсь, ты сможешь простить ее… и меня заодно. Мы слышали, будто ты мертв.

МЕШИЯ. Тут извинений не требуется. Многие с тех пор умерли. Но я, как видишь, вернулся – поприветствовать новый рассвет.

НОД (шевельнувшийся и заговоривший после долгого молчания и неподвижности). Мы пришли слишком рано.

МЕШИЯ (тыча в его сторону пальцем). Великан! Великан!

КОНТЕССА. Ах! Соланж! Кинебурга!

СЛУЖАНКА. Я здесь, Ваша Светлость. Либия здесь.

НОД. Для Нового Солнца пока что еще рановато.

КОНТЕССА (плачет). Новое Солнце грядет! Мы все испаримся, как сны!

МЕШИЯ (видя, что Нод не намерен ни на кого нападать). Дурные сны. Но для вас так будет лучше всего, и ты это наверняка понимаешь.

КОНТЕССА (немного придя в себя). Я не понимаю другого: как ты, вдруг проявивший немалую мудрость, мог спутать Автарха с Вселенским Разумом?

МЕШИЯ. Я знаю, что вы – мои дочери в старом творении. Иначе быть не может: ведь вы – человеческие женщины, а в этом творении у меня никакого потомства нет.

НОД. Его сын возьмет мою дочь в жены. Конечно, такой чести наша семья не заслуживает; мы – народ скромный, простой, дети Геи, однако теперь возвысимся! Я стану… Кем я стану, Мешия? Тестем твоего сына. Быть может, если ты не против, мы с женой как-нибудь навестим дочь в тот же день, когда ты придешь к сыну в гости. Ты ведь нам в месте за столом не откажешь? Сядем-то мы, само собой разумеется, на пол.

МЕШИЯ. Конечно, не откажу. Пес уже так и делает – или начнет, когда мы его увидим. (Контессе.) Неужто тебе не приходит на ум, что я могу знать о том, кого ты зовешь Вселенским Разумом, больше, чем твоему Автарху известно о самом себе? Не только ваш Вселенский Разум, но и силы не столь важные надевают наше, людское обличье, будто плащ, когда того пожелают, – порой только ради двоих-троих из нас. Однако мы, те, кто служит им одеяниями, нечасто осознаем, что, самим себе кажущиеся самими собой, для других мы, однако ж, то Демиург, то Параклет, а то и сам Враг.

КОНТЕССА. Поздно я обрела сию мудрость, если обречена угаснуть с восходом Нового Солнца. Полночь уже миновала?

СЛУЖАНКА. Вот-вот минует, Ваша Светлость.

КОНТЕССА (указывая в публику). А эти добрые люди? Что выпадет на их долю?

МЕШИЯ. Что выпадает на долю листьев, когда лето подходит к концу и ветер гонит их прочь?

КОНТЕССА. Но если…

МЕШИЯ, отвернувшись, смотрит в небеса на востоке, словно бы в ожидании первых лучей рассвета.

КОНТЕССА. Но если…

МЕШИЯ. Что «если»?

КОНТЕССА. Но если в моем теле окажется частица твоего… несколько капелек жидкой ткани, заключенные в моем лоне…

МЕШИЯ. В таком случае ты, может быть, и побродишь по Урд малость дольше, неприкаянная, не в силах отыскать путь домой. Однако к себе на ложе я тебя не возьму. Ты ведь, знаешь ли, всего-навсего труп. И даже меньше того.

СЛУЖАНКА падает в обморок.

КОНТЕССА. Должно быть, ты вправду отец всему роду людскому: для женщин ты – просто погибель.

Сцена темнеет. Когда свет зажигается вновь, МЕШИАНА и ДЖАХИ лежат рядом в траве под рябиновым деревом. Позади них в склоне холма видна дверь. Губа ДЖАХИ рассечена, вспухла, что придает ей весьма обиженный вид. Из ранки на подбородок струйкой стекает кровь.