Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

На следующее утро, когда все мы проснулись и покончили с завтраком, я отважился спросить Фойлу, не пора ли рассудить спор Гальварда с Мелитоном. В ответ Фойла отрицательно качнула головой, но прежде чем ей удалось сказать хотя бы слово, мой сосед-асцианин объявил:

– Всяк должен служить Народу по мере сил. Вол тянет плуг, пес стережет овец, кот ловит в амбаре мышей. Таким же образом могут служить Народу и мужчины, и женщины, и даже дети.

Фойла одарила нас ослепительной белозубой улыбкой:

– Наш друг тоже хочет историю рассказать!

– Что?! – На миг мне показалось, что Мелитону вправду хватит сил сесть. – И ты собираешься позволить ему… одному из этих… помня о том, что…

Фойла вскинула руку, и Мелитон, в очередной раз запнувшись, умолк.

– Отчего бы нет? – Уголки губ ее озорно дрогнули. – Да, отчего бы нет? Только мне, конечно, придется для вас все переводить. Севериан, ты не против?

– Как пожелаешь, – ответил я.

– В нашем уговоре ничего подобного не было, – пророкотал Гальвард. – Я его помню от слова до слова.

– Я тоже, – сказала Фойла. – Однако противоречия уговору тут тоже никакого нет. Все очень даже в духе изначальной договоренности – договоренности о состязании среди претендующих на мою, боюсь, не слишком-то нежную и не слишком-то белую, хотя пока я торчу здесь, к этому все и идет, руку. Пусть асцианин тоже будет моим поклонником, если думает, что сумеет: вы разве не видели, как он в мою сторону смотрит?

– Объединившись, мужчины и женщины становятся сильнее, но женщине храброй угодны дети, а не мужья, – процитировал асцианин.

– То есть он рад был бы взять меня в жены, но сомневается, что его знаки внимания будут приняты… а зря. – Тут Фойла перевела взгляд с Гальварда на Мелитона, и улыбка на ее губах преобразилась в усмешку. – Неужто вы оба так опасаетесь его в состязании рассказчиков? А если на поле боя асцианина встретите, небось вовсе, как зайцы, удерете в кусты?

Ни тот ни другой не откликнулся, и асцианин, подождав некоторое время, заговорил:

– Некогда, в прошлом, верность делу Народа проявлялась во всем и повсюду. Воля Группы Семнадцати была волей каждого.

– Давным-давно, в незапамятные времена… – «перевела» Фойла.

– Пусть никто не пребывает в праздности. Если кто живет праздно, пусть, объединившись с прочими праздноживущими, идет на поиски свободной земли, а все ими встреченные пусть направляют их путь. Лучше пройти тысячу лиг, чем до конца дней пребывать в Обители Глада.

– … была в дальних-дальних краях ферма, а возделывали ее заодно люди, не состоявшие друг с другом в родстве.

– Один силен, другой прекрасен собою, третий искусен в ремеслах. Кто лучший из них? Тот, кто служит Народу.

– Жил на той ферме честный, добрый душой человек.

– Пусть труд распределен будет мудрым распределителем труда. Пусть будет пища распределена справедливым распределителем пищи. Пусть свиньи жиреют, крысы же пусть мрут с голоду.

– И начали остальные его обманывать, обделять.

– Люди, что собрались на совет, вправе судить, однако более сотни ударов да не назначено будет ни одному.

– Пожаловался он на несправедливость, а его еще и побили.

– Что дает силу рабочим рукам? Кровь. Как кровь достигает рук? Струясь по артериям. Перетяни их – рабочие руки скоро отомрут.

– Оставил он ферму и отправился в путь-дорогу.

– Где сбирается Группа Семнадцати, там вершится высшее правосудие.

– Пришел он в столичный город и пожаловался на то, как с ним обошлись.

– Да будет ключевая вода тем, кто усердно трудится. Да будет им и горячая пища, и мягкое, чистое ложе.

– Вернулся он назад, на ферму, усталый, изголодавшийся в долгих скитаниях.

– Более сотни ударов да не назначено будет ни одному.

– Но там его снова побили.

– За всякой вещью имеется нечто еще, так было, так есть и так будет вовеки: за птицею – дерево, за почвой – камень, за твердью Урд – солнце. Пусть же и за всяким трудом нашим отыщется новый наш труд.

– Однако честный человек и не подумал сдаваться. Снова покинул он ферму, снова в столицу пошел.

– Можно ли выслушать всех челобитчиков? Нет, ведь все они кричат заодно. Кого же тогда слушать – тех, чей крик громче? Нет, ибо каждый из них кричит во весь голос. Слушать следует тех, что кричат дольше прочих – им-то и до́лжно воздать по справедливости.

– Придя в столицу, примостился он прямо у порога дверей, ведущих к Группе Семнадцати, принялся молить всякого, кто ни пройдет мимо, его выслушать, и по истечении долгого времени принят был во дворце, где власть предержащие выслушали его жалобы с сочувствием.

– Так говорит Группа Семнадцати: у тех, кто пойман на воровстве, отними все имущество, ибо ничто из имеющегося у них им не принадлежит.

– А выслушав, сказали: ступай-де обратно на ферму да вели злодеям – от нашего имени – убраться оттуда прочь.

– Как доброе дитя – матери, так и всякий из граждан послушен Группе Семнадцати.

– Так он и сделал.

– Что есть неразумные речи? Ветер. Ветер, входящий в уши и выходящий из уст. Более сотни ударов да не назначено будет ни одному.

– Но остальные посмеялись над ним и снова побили.

– Пусть же за всяким трудом нашим отыщется новый наш труд.

– Однако честный человек и не подумал сдаваться. Снова покинул он ферму, вернулся в столицу опять.

– Каждый из граждан отдает Народу то, что принадлежит Народу. Что же принадлежит Народу? Все сущее.

– В пути он изрядно устал. Одежда его превратилась в лохмотья, башмаки истоптались до дыр. Не было у него ни пищи, ни хоть какой-нибудь мелочи на продажу.

– Лучше быть справедливым, чем мягким душой, но лишь хорошие судьи могут быть справедливы – так пусть же те, кто не в силах быть справедливым, будут мягки душой.

– В столице пришлось ему жить подаянием.

Уж тут-то я просто не мог не вмешаться и сказал Фойле, что изумлен ее способностью так хорошо понимать смысл затверженных асцианином речений, из которых он слагает рассказ, однако для меня до сих пор остается загадкой, как ей это удается – к примеру, каким образом из фразы о справедливости и мягкости души следует, что герой сказки принялся нищенствовать?

– А вот каким. Допустим, кто-то другой – скажем, Мелитон – сказку рассказывает и в нужном месте тянет руку вперед, будто за милостыней. Ты ведь сразу поймешь, что это значит, верно я говорю?

Я согласился: да, дескать, верно.

– И тут то же самое. Иногда мы натыкаемся на солдат-асциан, ослабших от голода либо болезни и потому отставших от своих, и всякий, едва сообразив, что убивать его не собираются, первым делом заводит вот эту самую песню, насчет справедливости с мягкосердечием. По-асциански, конечно, но все же. Так в Асции нищие подаяния просят.

– Слушать следует тех, что кричат дольше прочих – им-то и до́лжно воздать по справедливости.

– На сей раз ему пришлось ждать еще дольше, гораздо дольше, но наконец-то он снова принят был во дворце и его жалобы выслушали.

– Те, кто не служит Народу, будут служить Народу.

– Выслушали и сказали, что злодеев отправят в тюрьму.

– Да будет ключевая вода тем, кто усердно трудится. Да будет им и горячая пища, и мягкое, чистое ложе.

– Отправился он домой.

– Более сотни ударов да не назначено будет ни одному.

– Но там его снова побили.

– Пусть же за всяким трудом нашим отыщется новый наш труд.

– Однако честный человек и не подумал сдаваться. Снова пошел он в столицу с жалобой на несправедливость.

– Сердце каждого, сражающегося за Народ, исполнено мужества тысячи сердец. В сердцах тех, кто бьется против Народа, мужества нет вовсе.

– Вот тут стало злодеям не по себе.

– Пусть же никто не воспротивится решениям Группы Семнадцати!

– Каждый подумал: «Снова и снова ходит он во дворец, и, очевидно, всякий раз сообщает властям, что мы не исполнили прежних их указаний. Уж теперь-то по наши души наверняка пришлют солдат и предадут всех нас смерти».

– Если раны в их спинах, кто остановит им кровь?

– Подумали так злодеи и пустились в бега.

– Где те, кто во времена оны противился воле Группы Семнадцати?

– Сбежали и больше не возвращались.

– Да будет ключевая вода тем, кто усердно трудится. Да будет им и горячая пища, и мягкое, чистое ложе. Тогда запоют они за работой, и труд будет легок для них. Тогда запоют они, снимая жатву с полей, и урожай их будет тяжел, изобилен.

– А человек честный вернулся домой и жил с тех пор счастливо до конца своих дней.

Этой сказке аплодировали все вокруг, восторгаясь и самой сказкой, и смекалкой пленного асцианина, и мимолетным знакомством с неведомой, чужой асцианской жизнью, но больше всего, на мой взгляд, изяществом и остроумием перевода Фойлы.

Любишь ли сказки ты, тот, кто когда-нибудь прочтет сии мемуары, мне знать, разумеется, неоткуда. Если нет, ты, вне всяких сомнений, пролистал предыдущие страницы, не уделив им внимания. Я же, признаться, сказки люблю. Люблю и, скажу более, нередко думаю, что из всего хорошего в мире мы, человечество, можем поставить себе в заслугу лишь сказки да музыку, а все остальное – милосердие, красота, сон, ключевая вода и горячая пища (как выразился бы асцианин) – все это дело рук Предвечного. Таким образом, роль сказок в мироустройстве невелика, но как, как можно не любить собственного же творения? Я себе этого, честно признаться, не представляю.

Самая краткая, самая незатейливая из включенных мной в сию книгу сказка, рассказанная асцианином, преподала мне сразу несколько важных уроков. Прежде всего, на ее примере я понял, сколь велика в нашей речи, будто бы свежей, с иголочки новенькой, слетающей с языка, доля затверженных загодя оборотов. Слушая асцианина, мы сразу же понимали, что изъясняется он исключительно готовыми, заученными назубок фразами, хотя ни одной из них никогда прежде не слышали. Фойла же говорила, как обычно говорят женщины, и спроси меня кто, много ли в ее речи подобных расхожих оборотов, я бы ответил, что не заметил ни одного… однако как часто мы могли предсказать, чем кончится ее фраза, еще в самом начале!

Во-вторых, мне стало ясно, насколько трудно одолеть человеческое стремление к самовыражению. Казалось бы, асцианский народ с давних пор приучен говорить только голосом повелителей, но асциане создали из их речений новый язык, и, выслушав рассказ пленного, я вполне убедился в его способности выразить этим языком любую мысль, какая ни придет в голову.

В-третьих, я снова, в который уж раз, подивился, сколь многогранной становится любая сказка в устах очередного рассказчика. Да, историю проще рассказанной асцианином трудно себе представить, но какой смысл он вложил в нее? Хвалу в адрес Группы Семнадцати? Вроде бы да: убоявшись одного их имени, злодеи обратились в бегство. А может, вовсе не хвалу – обличение? Тоже возможно: в конце концов, они трижды выслушали жалобы честного человека, но, кроме как на словах, ничем ему не помогли, а сделали бы нечто большее или нет – о том в сказке не говорилось ни слова.

Не узнал я, слушая асцианина с Фойлой, только самого для меня интересного: с какой целью Фойла позволила асцианину участвовать в состязании? Просто из озорства? Судя по проказливым искоркам в ее глазах, в это нетрудно было поверить. А может, он вправду чем-то привлек ее? В это поверить оказалось гораздо труднее, но ничего невозможного я в подобном обороте не находил. Кто из нас не видал, как привлекают женщин мужчины, напрочь лишенные каких-либо привлекательных черт? Вдобавок Фойла явно многое знает об асцианах, а этот – отнюдь не из простых солдат, раз уж обучен нашему языку… Может, она у него какой-то секрет хочет выведать?

А что могло двигать им самим? Мелитон с Гальвардом обвиняли друг друга в том, что каждый вложил в историю некий подспудный смысл. Может, и асцианин поступил так же? Если да, то наверняка с тем, чтобы сказать Фойле – да и нам, остальным, – что умрет, но не сдастся.

В тот вечер ко мне заглянул еще один визитер – один из бритоголовых рабов ордена. Я, сидя на койке, пытался завести разговор с асцианином, а он, подойдя, присел рядом.

– Ты помнишь меня, ликтор? – спросил он. – Меня зовут Виннок.

Я отрицательно покачал головой.

– Это я мыл тебя и заботился о тебе в ночь твоего появления, – пояснил он. – И ждал, когда ты окрепнешь, чтобы поговорить. Пришел бы еще вчера вечером, но ты был с головой погружен в разговор с одной из наших послушниц.

Я спросил, о чем ему хочется поговорить со мной.

– Я только что назвал тебя ликтором, и ты не стал возражать. Ты вправду ликтор? Той ночью ты был одет как один из них.

– Я был ликтором, – ответил я. – Просто другой одежды у меня нет.

– Был, но больше в ликторах не служишь?

– Нет, – подтвердил я, покачав головой. – А сюда шел, чтоб поступить на армейскую службу.

– А-а, – протянул раб и на время отвел взгляд в сторону.

– Не сомневаюсь, так делают и другие.

– Да, изредка. Большинство вербуют или силой забривают в солдаты на юге. На север, как ты, за этим идут немногие – те, кому хочется в определенную часть, где служит друг или родственник. Солдатская жизнь – она…

Запнувшись, Виннок умолк. Я тоже молчал, ожидая продолжения.

– По-моему, солдатская жизнь очень похожа на рабскую. Правда, сам я в солдатах никогда не служил, но разговаривал со многими.

– Неужто твоя жизнь так тяжела? Я думал, Пелерины – хозяйки добросердечные. Тебя здесь бьют?

Раб улыбнулся и повернулся ко мне спиной:

– Ты был ликтором. Что скажешь об этих шрамах?

В сумерках я едва мог разглядеть их и потому, не полагаясь на зрение, легонько ощупал рубцы.

– Скажу лишь, что оставлены они плетью, причем очень давно.

– Да, в то время мне не исполнилось и двадцати, а теперь уж почти пятьдесят. А плетью орудовал человек в таких же черных одеждах, как у тебя. Долго ли ты пробыл ликтором?

– Нет. Можно сказать, всего ничего.

– Стало быть, мало что знаешь об этом занятии?

– Вполне достаточно, чтоб исполнять обязанности.

– И это все? Человек, бичевавший меня, сказал, будто он из гильдии палачей. Я-то думал, ты, может быть, о них слышал…

– Да, слышал.

– Так это не выдумки? Мне говорили, будто они давным-давно повывелись. Но палач, бичевавший меня, утверждал иное.

– Насколько известно мне, они существуют и по сей день, – сказал я. – Не помнишь ли ты случайно, как звали палача, что тебя высек?

– Назвался он подмастерьем Палемоном… А-а, вижу, ты его знаешь?!

– Знаю. Одно время он был моим наставником. Сейчас уже совсем стар.

– Выходит, он до сих пор жив? А ты с ним еще увидишься?

– Вряд ли.

– Мне б самому его повидать… ну, может, когда-нибудь свидимся. В конце концов, на все воля Предвечного. Вы, молодые, живете, ни о чем не задумываясь, – уж я-то знаю, сам в твои годы такой же был. Ты уже понимаешь, что это им продиктованы все наши поступки?

– Возможно.

– Поверь, не «возможно», а так и есть. Я ведь куда больше твоего повидал. Ну а поскольку это так, может статься, с подмастерьем Палемоном мне встретиться не суждено, но ты был приведен сюда, чтоб передать ему от меня кое-что.

На этом-то месте, едва я приготовился выслушать, что ему хочется со мной передать, раб и умолк. Пациенты, со всем вниманием слушавшие рассказ асцианина, завели разговоры между собой, однако негромкий лязг грязной миски в стопке посуды, собранной старым рабом, я расслышал отчетливо.

– Что ты знаешь о законах насчет рабского состояния? – наконец спросил он. – То есть о способах законного обращения людей – мужчин, женщин – в рабство?

– Почти ничего, – честно признался я. – Одного из моих друзей, – (это я вспомнил зеленого человека), – называли рабом, но на самом деле он был всего лишь незадачливым иноземцем, попавшим в руки нечистоплотных людей. В рабство его обратили не по закону.

Виннок согласно кивнул.

– А кожей он был темен?

– Да. Можно сказать, темен.

– Я слышал, в былые времена рабами становились по цвету кожи. Чем темней кожа, тем вернее человек попадал в рабство. Знаю, верится в такое с трудом, однако была у нас в Ордене одна шатлена, историю знавшая назубок, – вот она мне о том и рассказывала. Правдивая была дама, серьезная.

– Очевидно, так повелось оттого, что рабам приходилось целыми днями трудиться на солнце, – заметил я. – Сейчас нам многие обычаи прошлого кажутся блажью, но…

Тут раб слегка разозлился:

– Поверь мне, юноша. Я жил и в прежние времена, и до сих пор жив – так кому из нас судить, когда было лучше?

– То же самое обычно говорил наш мастер Палемон.

Как я и надеялся, напоминание о мастере Палемоне вернуло ход мыслей раба в прежнюю колею.

– В рабство можно попасть только тремя способами, – заговорил он. – С женщинами, правда, иначе – тут и замужество, и прочее в том же роде, но… ладно. Если человек рабом привезен в Содружество из заграничных краев, привезший раба хозяин может продать его здесь, если захочет. Это у нас способ первый. Военнопленные наподобие этого асцианина – рабы Автарха, Господина Господ и Раба Рабов. Автарх волен продать любого из них, если захочет. Нередко он так и делает, а поскольку большинство асциан не годны ни на что, кроме однообразной тяжелой работы, их часто можно встретить среди гребцов в верховьях рек. Это – способ второй. А способ третий заключается в том, что человек может сам себя продать кому-либо в услужение, так как человек вольный сам собственному телу хозяин – от рождения, так сказать, сам себе раб.

– Однако рабов, – заметил я, – нечасто секут палачи. Какая в этом нужда, если высечь раба хозяин вполне может сам?

– В то время я не был рабом. Так, стало быть, вот о чем я подмастерье Палемона хотел расспросить. Был я всего лишь юнцом, попавшимся на краже. Наутро, перед тем как высечь меня, подмастерье Палемон пришел со мною поговорить. По-моему, поступок добрый… хотя именно тогда я и узнал от него, что он из гильдии палачей.

– Мы всегда загодя подготавливаем клиента к наказанию, если возможность есть, – пояснил я.

– Он присоветовал мне не сдерживать крика – объяснил, что боль не так сильна, если кричишь как раз в тот момент, когда плеть падает на спину. Пообещал не превысить числа ударов, назначенного судьей: если желаю, дескать, могу сам считать и глядеть, далеко ли еще до конца. И добавил, что бить будет не в полную силу – только чтоб кожу рассечь, а костей не сломать.

Я кивнул.

– Тогда я спросил, не окажет ли он мне услугу, и он ответил, что, если сумеет, окажет. А хотел я, чтоб после он снова пришел со мною поговорить, и он обещал попробовать, когда я немного оправлюсь. Ну а после явился калогер, молитву читать.

Стало быть, вывели меня, привязали к столбу – вот так, руки над головой, а повыше рук пригвоздили лист с приговором… да ты, надо думать, сам подобное проделывал много раз?

– Случалось, – подтвердил я.

– Ну и со мной вряд ли обошлись как-то иначе, чем с остальными. Шрамы – вон, до сих пор видны, хотя сгладились, заплыли, конечно, со временем. Видал я много людей со шрамами куда страшнее. Тюремщики, по обычаю, отволокли меня в камеру, но я бы, наверное, вполне дошел сам. Больно, конечно, однако остаться без руки или ноги гораздо хуже. Сколько раз я здесь, в лазарете, хирургам с ампутациями помогал…

– Наверное, в те времена ты был тощим? – спросил я.

– Тощим? Не то слово! На мне, наверное, все ребра можно было пересчитать.

– Вот с этим тебе очень повезло. Спину толстяка плеть рассекает намного глубже, так что он истекает кровью, будто свинья. В народе говорят: слишком мягко-де у нас карают купцов за обвес покупателей и тому подобное… но те, кто так говорит, просто не знают, как скверно им приходится под плетьми.

На это Виннок согласно кивнул.

– А я уже на следующий день чувствовал себя почти не хуже обычного, и подмастерье Палемон пришел ко мне, как обещал. Я рассказал ему о себе – как жил до этого, чем жил, и о его житье расспросил немного. Чудно́, наверное, вести такие беседы с тем, кто тебе накануне порку задал?

– Нет. Я о подобных вещах много раз слышал.

– Он рассказал, что чем-то проштрафился перед гильдией. Чем именно, рассказывать не пожелал, но в наказание из гильдии на время был изгнан; в красках описывал, как скверно ему было, как одиноко, как он пытался утешиться мыслями о жизни других людей, вовсе не принадлежащих ни к какой гильдии, но только жалел их, а вскоре начинал жалеть и себя самого. А напоследок еще посоветовал, если хочу жить в радости и порке больше не подвергаться, подыскать себе братство по душе и вступить в него.

– И что же ты? – спросил я.

– Подумал я и решил сделать, как он советует. И когда меня выпустили, поговорил с мастерами из множества гильдий, приглядываясь да выбирая, а после обратился с просьбами к тем, кто, по моему разумению, мог бы меня принять – к мясникам, например, к свечникам. Только никто меня к себе брать не захотел. Одни – потому что староват уже для ученичества, другие – так как денег на вступительный взнос не имею, третьи, на спину глядя, думали, что от поротого только и жди беды…

Тогда начал я было размышлять о вербовке на какой-нибудь корабль, или, может, в солдаты, и с тех пор часто жалел, что так и не поступил – хотя, кабы завербовался на службу, наверное, сейчас жалел бы не меньше, а может, вовсе давным-давно лежал бы в земле и не жалел ни о чем. Но вскоре мне, сам не знаю с чего, пришло в голову вступить в какой-нибудь духовный орден. Немало я их обошел, и в двух меня согласились принять, несмотря на безденежье и драную спину. Однако чем больше я узнавал о заведенных у них порядках, тем сильней сомневался, что уживусь с ними: я ведь и пил немало, и с девицами развлекаться любил, и меняться, сказать откровенно, мне ничуть не хотелось.

И вот однажды, болтаясь без дела на углу, приметил я прохожего – вроде бы из какого-то ордена, с которым был еще незнаком. К тому времени я уже подыскал себе корабль, но отплывал он только через неделю, а один из матросов сказал мне, что перед отходом работы на борту – хоть отбавляй, и присоветовал подождать, пока корабль не будет готов сняться с якоря. Врал все, конечно, но я-то в то время об этом не знал.

Двинулся я, стало быть, следом за этим прохожим, а когда он остановился – его, понимаешь ли, за овощами на рынок отправили, – подошел к нему и спросил, из какого он ордена. В ответ рассказал он, что числится в рабстве у Пелерин и это-де почти как членство в Ордене, только гораздо лучше. К примеру, выпьешь стаканчик-другой – никто тебе слова худого не скажет: главное, чтобы работал в трезвом уме. С девицами забавляться тоже не запрещается, и даже искать их особо не нужно, так как девчонки их почитают чуть ли не за святых, а Орден где только не странствует.

Тогда я спросил, как он думает, примут ли и меня, а еще усомнился, что житье у них вправду настолько радужное. А он ответил, что примут, наверняка примут, и хотя насчет девиц ему прямо сейчас, не сходя с места, своей правоты не доказать, бутылочку красного в доказательство правоты насчет выпивки со мной разделить – дело вполне возможное.

Отправились мы в таверну возле рынка, сели за стол, и убедился я, что насчет выпивки он не соврал. За кружкой вина рассказал он, что жизнь у рабов Пелерин – вроде матросской, потому как тоже позволяет повидать немало всевозможных земель. И на солдатскую тоже отчасти похожа, поскольку во время походов по диким местам рабы ордена вооружены. А кроме всего этого, примкнувшему к Пелеринам платят. В других орденах от всякого, принимающего их обеты, требуется даяние, а если вступивший в орден вдруг захочет уйти, часть денег ему возвращают – смотря как долго он пробыл в ордене. Ну а для рабов Пелерин, дескать, все устроено наоборот: вступающий в Орден раб получает за это плату. Чтобы уйти, должен, конечно, выкупиться, но пока остается с Орденом, все деньги принадлежат ему.

– А у меня была мать, и я, хотя давным-давно носу к ней не казал, знал, что у нее за душой нет ни аэса. Вдобавок, раздумывая о духовных орденах, я сам сделался изрядно религиозен и рассудил, что служить Предвечному, когда перед матерью грешен, вроде бы не годится. Подписал я бумагу – а Гослин, раб, приведший меня, естественно, получил за то вознаграждение – и отнес деньги матери.

Виннок ненадолго умолк.

– Уверен, ее это очень обрадовало, да и тебя тоже, – вставил я.

– Мать заподозрила, что тут дело нечисто, но я все равно оставил ей деньги и ушел. Мне ведь, естественно, сразу же в Орден следовало вернуться, одного меня к ней не отпустили… и вот я уж тридцать лет как здесь.

– С чем тебя, надеюсь, можно поздравить?

– Даже не знаю… Житье в Ордене оказалось нелегким, но, судя по всему, что я повидал, легкой жизни на свете вообще не бывает.

– Согласен, – кивнул я. Сказать правду, меня изрядно клонило в сон, и я с нетерпением ждал, когда же он, наконец, уйдет. – Благодарю за рассказ. По-моему, все это весьма интересно.

– Хочу спросить тебя кое о чем, – сказал Виннок. – А еще – будь добр, спроси от меня кое о чем подмастерье Палемона, если когда-нибудь встретишь его.

Я снова кивнул в ожидании продолжения.

– Ты говорил, что Пелерины, по-твоему, хозяйки добросердечные, и, наверное, нисколько в том не ошибся. От некоторых из них доброты я видел немало, и не секли меня здесь ни разу – так, самое большее, отвесят пару пощечин… однако у них тут вот как заведено. Если кто из рабов ведет себя ненадлежаще, его продают, и дело с концом. Вижу, ты не понимаешь, в чем тут подвох?

– Пожалуй, да. Не понимаю.

– Куча народу продается Ордену в рабство, как я в свое время, надеясь на легкую жизнь и множество приключений. Верно, чаще всего так и выходит, и вдобавок, помогая лечить хворых да раненых, уважать себя начинаешь. Вот только тех, кто не угодит Пелеринам, перепродают, причем цену берут куда выше, чем им самим заплатили. Теперь понимаешь? Зачем им при этаких-то порядках кого-то бить? Тяжелейшее из наказаний – если выгребные ямы чистить пошлют. Но если навлечешь на себя их недовольство, в два счета окажешься где-нибудь в рудниках. Так вот, о чем я все эти годы хотел подмастерье Палемона спросить… – Виннок, запнувшись, закусил губу. – Он ведь был палачом, верно? И сам так сказал, и ты подтвердил.

– Да, был. И до сих пор состоит в палачах.

– Тогда мне вот что интересно знать. Совет тот он дал для чего? Смеху ради, в издевку? Или вправду присоветовал лучшее, что пришло ему в голову? – С этими словами Виннок отвернулся, так что выражения его лица я в тот момент не видел. – Спроси его от меня, хорошо? А после – как знать, может быть, мы с тобой еще свидимся.

– Уверен, он дал тебе лучший совет, какой смог, – сказал я. – Продолжив жить по-прежнему, ты давным-давно был бы казнен либо им самим, либо другим палачом. Тебе случалось когда-нибудь видеть смертную казнь? Ну а насчет остального – палачи, видишь ли, не всеведущи.

– И рабы тоже, – добавил Виннок, поднявшись на ноги. – Благодарю тебя, юноша.

Однако я придержал его за плечо:

– Позволь, я тебя тоже кое о чем спрошу. Мне ведь тоже долгое время довелось провести в палачах. Если ты столько лет опасался, что мастер Палемон дал тот совет только в издевку, откуда тебе знать – может, и я сейчас следую его примеру?

– Тогда ты ответил бы наоборот, – пояснил раб. – Доброй тебе ночи, юноша.

Какое-то время я размышлял над рассказом Виннока и над советом, полученным им от мастера Палемона многие годы назад. Выходит, в те времена – возможно, лет за десять до моего рождения – мастер Палемон тоже скитался по свету, однако вернулся в Цитадель и стал мастером гильдии… Тут мне вспомнилось, как Абдиес (также преданный мною) хотел возвысить до мастера и меня. Разумеется, что бы ни совершил мастер Палемон, его проступок гильдейские братья впоследствии решили скрыть, а его провозгласить мастером, и я, с малолетства привыкший к сему положению вещей, даже ни разу не задался вопросом, отчего делами гильдии заправляет не он, а мастер Гюрло, хотя мастер Палемон куда старше годами…

Снаружи посвистывали в растяжках навеса теплые ветры северного лета, но мне казалось, будто я вновь поднимаюсь наверх по крутой лестнице Башни Матачинов, а в ушах моих отдается песнь студеных ветров среди твердынь Цитадели. Наконец, в надежде занять голову не столь грустными мыслями, я поднялся, потянулся и подошел к койке Фойлы. Фойла еще не спала, и я, перебросившись с ней полудюжиной фраз, спросил, не пора ли выбрать среди рассказчиков лучшего, однако она ответила, что с этим придется подождать по крайней мере еще денек.