Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Свет в коридоре оказался настолько тусклым, что майтера Мята даже не заморгала.

– Это я стучу в дверь туфлей. Услышав выстрелы, мы понадеялись на освобождение.

– Идем, – велел Паук, взмахнув иглострелом.

– Нам… э-э… требуется пища, – отважился объявить Ремора. – И вода, либо… э-э… нечто другое, пригодное… э-э… для питья.

– Так шевелитесь, а то ничего не получите.

– Стрелять в нас ты не посмеешь, – объявила майтера Мята. – Мы – чрезвычайно ценные заложники. Что ты скажешь своим…

Паук без церемоний ухватил ее за локоть и выдернул в коридор.

– Видала? Силой я не обижен.

– В чем я и не сомневалась, – заметила майтера Мята, для пробы шевельнув рукой: уж не вывихнул ли?

– Силен, как хем. С солдатами, может, и не сравнюсь, но с обычными – потягаюсь. Улавливаешь, сиба? Стрелять в тебя мне незачем. На то другие способы есть – десятка два, если не три.

В коридоре стоял, прислонившись к стене, расположился на отдых один из людей Паука с блестящим пулевым ружьем в руках.

– И парочку я готов испробовать, – продолжал Паук. – Ты чайник советника Потто оценила? Так это полная чушь. Просто играл он с тобой… любит такие штуки. Меня не проведешь. Шпионов мы изловили тьму.

– Счастлива слышать.

Опасавшаяся, что ей не позволят надеть туфлю, майтера Мята нагнулась, затянула шнурок бантиком и выпрямилась, торжествуя пусть мелкую, пустяковую, но победу.

– Работа с ними многому меня научила, а настолько крепких, чтоб не рассказали всего, что мне нужно знать, я еще не встречал. Сюда. Шагайте, не стойте.

– Я… э-э… ослаб. И жажда, э? Тот, кто физически… ай!

– Было дело, я мертвого олуха пинками на ноги поднял и бегом погнал, – заметил ловец шпионов, ткнувший Ремору в спину ружейным стволом.

– Бессмертные боги… э-э… Пас, Тартар, э?

Заметно ускоривший шаг, Ремора, покачиваясь, спотыкаясь, обогнал майтеру Мяту и двинулся дальше.

– Медленней!

– Я… э-э… молился. Четки… круг за кругом, э? Тем временем генералиссима… мм… почивала.

– Тебе следовало разбудить меня, – возразила майтера Мята, за что получила от Паука толчок в спину.

– Ни за что! Даже подумать бы… мм…

Осекшись, Ремора замер и не сдвинулся с места, пока его снова не ткнули сзади стволом. Несколько близорукая, майтера Мята заморгала, сощурилась, глядя вперед, однако неяркий зеленоватый свет не освещал почти ничего.

– Убитый, – пояснил ей Паук. – Один из моих олухов.

– Убитый… не в той ли перестрелке, что мы недавно слышали?

Паук толкнул майтеру Мяту вперед.

– Ага.

Еще толчок.

– Вашу дверь караулил. Сиба, лохмать твою, шевели же ты задницей, не то столько, лохмать твою, нового можешь узнать, да такого, чего век бы не знала!..

Майтера Мята, резко остановившись, развернулась к нему лицом.

– Кое-что я уже узнала, причем то самое, что и хотела узнать. Очень, очень хотела узнать, если уж начистоту.

Паук с маху хлестнул ее по щеке раскрытой ладонью. Хлесткий удар прозвучал не менее громко, чем выстрел из пулевого ружья. Невольно мотнув головой, майтера Мята рухнула на пол.

– Подними ее, – велел Паук Реморе.

Ремора, не прекословя, поднял майтеру Мяту, прижал к груди, точно ребенка, и нетвердым шагом двинулся в глубину коридора. Стоило им приблизиться к мертвому телу, человек с пулевым ружьем ухватил коадъютора за плечо. Остановившись, Ремора поставил майтеру Мяту на ноги.

– Плачешь, – взглянув ей в лицо, заметил Паук.

– Да, плачу, хотя не следовало бы, – ответила майтера Мята, утирая глаза, – поскольку я знаю: наш час придет. Возможно, мне надо бы поплакать о тебе, но это – разве что после… и то не наверное.

Ремора, опустившийся на колени возле убитого, поднялся на ноги и покачал головой.

– Увы, его дух… э-э… покинул плотскую обитель.

– А ты над ним те слова читать собирался? – полюбопытствовал человек с пулевым ружьем.

– Именно… э-э… именно… но уже поздно.

– Да он во все это сроду не верил.

– Тогда мне следует поплакать о нем, – рассудила майтера Мята. – Недолгая жизнь, насильственная смерть в убогой норе… Так и напишите на камне: лежащий здесь не искал помощи от богов, а посему и не удостоился таковой.

Человек с пулевым ружьем хмыкнул.

– А что, пожалуйста. Паук, ты как, не возражаешь?

– Нет, конечно: с чего бы? Пускай плачет, пока ждем.

– Нельзя ли нам сесть? – отважился испытать счастье Ремора. – Ноги… э-э… совершенно не держат.

– Валяйте. Минутка-другая, и они будут здесь.

– Если речь о разведчиках Бизона, ты, безусловно, прав, – заметила майтера Мята.

Паук, сняв кепку, провел грязным гребнем по жирным седеющим волосам.

– Думаешь, его ребята Бизона остудили? Трёхнулась, не иначе.

– По-моему, ты даже не знаешь, кто таков наш Бизон.

– Не знаю? Еще как, лохмать его, знаю. Думаешь, у меня в вашей шайке своих людей нет? Да их там, среди ваших, уйма!

– За что я тебе весьма признательна, – ответила майтера Мята, утирая последние слезинки рукавом. – Нам дороги все приходящие.

– Дороги? – Паук безудержно расхохотался. – Они ж нам о каждом вашем шаге доносят! Обо всем, что бы вы ни задумали!

– Но при этом должны трудиться для нас и драться за нас, дабы их не разоблачили, – пояснила майтера Мята, усевшись на пол рядом с Реморой. – Полагаю, им очень хотелось бы занять места в наших советах, а для этого нужно трудиться и драться на совесть.

– А вам, стало быть, больше ничего и не надо? – буркнул Паук.

– Значит, ты… мм… твердо уверен, что этот… мм… застрелен не кем-либо из людей… э-э… посланцев… э-э… бойцов полковника Бизона?

– Ясное дело. И все же, сиба, почему это мои олухи тебя не смущают?

– Разве сие не очевидно? Потому что мы ничего не скрываем. Ты хочешь разузнать наши секреты, а весь наш секрет – в добродетели и здравом смысле. Мы с Его Высокопреосвященством надеялись на мирное разрешение конфликта. Примирись мы, ты и твои шпионы могли бы остаться в живых. Однако теперь ни о каком мире не может быть даже речи. Мы…

– Ладно, ладно, поддувало прикрой!

– …Выкурим вас и отсюда. Изведем под корень. Спустимся в эти убогие норы, дадим вам бой, а подводную лодку, на которой…

Паук с силой ударил ее ногой.

– …Вы удерживали кальда…

Паук пнул ее снова, да так, что майтера Мята невольно вскрикнула.

Ремора с трудом поднялся на ноги.

– Нет, в самом деле, я не могу… попросту… э-э… не потерплю всего этого. Если угодно, пинай лучше меня.

Паук толкнул его, и Ремора, пошатнувшись, споткнувшись о труп, рухнул на пол.

– …Отыщем и забросаем сверху камнями, либо изловим сетью, – закончила майтера Мята. – Нужны тебе наши планы – вот они все. На здоровье. Ничего большего ваши шпионы тебе не расскажут.

– Крепкая же ты, однако, малышка… ничем тебя не проймешь.

– На самом деле я – страшная трусиха, – возразила майтера Мята. – В чем убедилась примерно через час после того, как Эхидна объявила меня своим мечом. Мы штурмовали… хотя вернее будет сказать, пытались штурмовать Аламбреру, и я… хотя стоит ли тебе об этом рассказывать?

Паук убрал гребень в карман.

– Я ж тебя все равно сломаю.

– Уже сломал. Я ведь не выдержала, закричала, не так ли? Что еще тебе требуется для полноты триумфа? Убить меня? – Майтера Мята широко развела руки в стороны. – Стреляй!

– В другой раз, – с досадой буркнул Паук и повернулся к Реморе, сидевшему на полу, потирая затылок. – А ты, патера… Твое Высокопреосвященство… так тебя кличут, верно?

– Можешь обращаться ко мне хоть так, хоть этак… либо вовсе никак, э? Я бы, будь… мм… выбор за мной, отдал предпочтение последнему. Ибо почестей от тебя… э-э… отнюдь не алчу.

– Ты ж тоже смертен, патера.

– И прекрасно сие… мм… сознаю. Размышлял, э? Думал, пока… мм… нес генералиссиму. Не герой, а? Нет, не герой… в отличие… э-э… от нее.

– Что ты, Твое Высокопреосвященство! Ну, какая, какая из меня героиня?

– Самая настоящая, майтера… э-э… генералиссима. Да, самая настоящая. Только, по-видимому… мм… не сознаешь этого. А я… э-э… нет. Вот, скажем, в… мм… в плену у Беркута… я ведь рассказывал, а?

– Ты говорил, что консультировался с ним, но о плене не упоминал ни словом.

Ремора взглянул на Паука, будто испрашивая позволения продолжать.

– Валя, валяй, – отозвался Паук. – Я ж говорю: время есть.

– Там… мм… во Дворце, а? За ужином. Предупреждает, э? Один из служек. Стражники-де пришли. Думаю: видимо… э-э… за консультацией. За наставлениями. Жду сладкого, и тут… вламываются с топотом. Штурмовики. Где Пролокутор? Именно так… мм… и выразились. Тщусь объяснить: Его Высокомудрие появляется и… э-э… отбывает по собственному… э-э… усмотрению. Меня под арест, а? Связали руки и так далее. Под ризами, э? Я… мм… испросил сей поблажки, и к моей просьбе… э-э… снизошли. И вывели наружу.

Сделав паузу, Ремора гулко сглотнул.

– Перепугался, генералиссима. Изрядно перепугался. От ужаса… э-э… вне себя. Трус. Вопросы, э? Вопросы, вопросы. Зачитывают… мм… заявления, которых я в жизни не делал. Оправдываюсь. Защищаюсь, как только могу. Бьют. Лжешь, говорят. Бьют, а? Бьют, и… мм… и прочее обхождение в том же роде!

Майтера Мята кивнула. Правая щека ее начала опухать, но взгляд исполнился искреннего сострадания.

– Прискорбно, Твое Высокопреосвященство. Поистине, прискорбно.

– Смертью мне пригрозили, а? Иглострел ко лбу. И так далее. Трус… от страха себя не помню. Сам не заметил, как… э-э… чрево опорожнил. Одежды испачкал. Снова и снова твержу: мне нужно поговорить с бригадиром. Я ведь… э-э… знаю его. Знавал, а? В лучшие времена. Да, в лучшие времена. И вот, наконец-то, он. Перемирие, э? Перемирие… прекращение огня. А я могу… э-э… сему поспособствовать, а? Кальд – тоже авгур. Отпусти меня. Стекло… разговор… э-э… с советником. С Лори. С советником Лори. Тот говорит… мм… пусть идет. И меня… э-э… отпускают. Бригадир Беркут лично. Приятель. Сколько раз нам с ним случалось… э-э… поболтать, а? Десяток, два десятка… э-э… оказий. Празднества, ужины, приемы. Слухи, сплетни, непринужденная беседа за бокалом вина, и вот… Избит, мокр… мм… зловонен. Однако свободен. Свободен.

Паук захохотал.

– Возвращаюсь во Дворец, э? Перепуган… э-э… в панике. Расстрелы авгуров, а? И даже сибилл. Сам я такого, правда… мм… не наблюдал. За что весьма благодарен… э-э… Тартару. Благодарение Сумрачному Тартару, пощадившему… э-э… мой взор. Однако все знал, э? С их слов. На каждом шагу чувствовал… э-э… пулю. Иглу, бьющую в спину… три улицы… примерно, э? Приблизительно три… и на каждом, на каждом шагу! Двадцать раз умер. Наконец во Дворце. Моюсь… и постоянно прислушиваюсь. Слушаю, не идут ли. Отчего слушаю, э? Зачем?

Костлявые пальцы Реморы сплелись в узел, разжались, переплелись вновь, вновь и вновь, всякий раз по-иному.

– А как… э-э… наверх шел, а? С детства – в служках. Схола. Сан авгура. Матушка, э? Глядишь, и до Пролокутора дорастешь, а? Матушка, пара теток. И отец тоже, мм? Аколуф, должность при Дворце, повышения каждый год или около, э? Смерть отца. Осмотрительность, э? Осмотрительность и усердие, э? Осмотрительность, осмотрительность, и ни одного врага, э? Час за часом в трудах. Не стало тетки. В трудах, в ожидании, а? Смерть коадъютора. Моложе старины Кетцаля, э? Умер за столом. Упав на… мм… груду бумаг. Коадъютор, матушка! Состарилась к тому времени, а? Изрядно, изрядно, но как засияли ее глаза, майтера… э-э… генералиссима! Как засияли ее глаза!

Из глаз Реморы хлынули слезы.

– Твоему Высокопреосвященству вовсе незачем так истязать себя.

– Схожу-ка я, погляжу, где они там застряли, – сказал Пауку человек с ружьем.

Поднявшись, он кивнул майтере Мяте и двинулся дальше, вдоль коридора.

– Матушка…

Осекшись, Ремора хрипло, надолго закашлялся.

– Прошу прощения. Не смог… мм… сдержаться. Вот умерла и матушка, э? Умерла и матушка, генералиссима. К тому времени умерли все… и матушка, и отец, и обе… э-э… сестры. Но не матушкины… э-э… амбиции. Мечты обо мне. Пролокуторе… Откуда страх? Побои… заушения, э? Да, тоже страшны, но матушкины амбиции… э-э… куда страшнее.

На этом Ремора умолк.

– Куда отправился твой человек? – спросила майтера Мята у Паука, воспользовавшись долгожданным случаем сменить предмет разговора. – Чего мы здесь дожидаемся?

– Носилок. Вон для него.

Переступив с ноги на ногу, Паук кивнул в сторону мертвого тела.

– Вы собираетесь унести его и похоронить?

– Вымылся, э? – не слушая их, продолжил Ремора. – Переоделся в мирское. Покинул Дворец. Как только смог. Пошел к Горностаю. Знал: туда может прийти и кальд. Знал… э-э… из его письма…

Решившая, что письмо предназначалось Реморе, майтера Мята кивнула.

– Пошел к Горностаю. В питейное заведение. Мирская одежда, значит, стрелять… э-э… не станут. Жду. Носильщик на улице, за окном, обронил что-то. Подпрыгнул, как кролик. Умереть, так и не став Пролокутором… а ее дух, э? Ее призрак? Ее мечты обо мне?

– Мне даже в голову не приходило, что ты ждешь возможности унести тело, – сказала майтера Мята Пауку. – Казалось бы, сие очевидно, но в последнее время я повидала так много мертвых, оставленных там, где погибли…

Паук звучно откашлялся.

– У нас для этого особое место есть. Скоро сама увидишь.

– Здесь, под землей?

– Ага. Чейнах в восьми… самое большее, в десяти отсюда.

Майтера Мята указала взглядом на труп.

– Скажи, Паук, он был тебе другом? Должно быть, да.

– Ну другом не другом, а десять лет я с ним проработал.

– Тогда ты, наверное, не станешь возражать, если я прикрою его лицо?

– Не-а. Валяй.

Поднявшись, майтера Мята оправила черные юбки облачения, короткими шажками приблизилась к мертвому телу, преклонила колени и накрыла лицо убитого грязным носовым платком, извлеченным из рукава.

– Да простит и помилует Всевеликий Пас его дух.

– Вот и ее мечтам… э-э… конец, – не обращаясь ни к кому в отдельности, продолжал Ремора. – Руководящая… э-э… должность, а? Финансы. Вероятнее… э-э… всего. Финансы. Нет…

– Захлопнись, – велел ему Паук. – Гляди, сиба: там, дальше, есть место, откуда начали копать один из этих туннелей. Ход, как обычно, загородили большущей дверью. Ты такие не раз уже видела.

Майтера Мята кивнула.

– Мученики, э? Ни единого, с тех самых… э-э…

– Прорыли шагов на пятьдесят-шестьдесят и бросили. Почему, не знаю. Углубились немного в землю и бросили. Мы сейчас под городом, и наверху по большей части земля.

– Под городом? А я думала, вы ведете нас к озеру.

– Может, и поведем еще, но пока что вели сюда. Мы здесь порой назначаем встречи. Встречаемся с советником Потто, а взяв кого-нибудь, обычно оставляем его там же, где вас. По-моему, в старые времена там что-то хранили, но я не…

Из коридора донесся грохот пулевого ружья, слегка приглушенный расстоянием, но узнаваемый безошибочно.

– Видать, Кракс пристрелил кого-то, – пояснил майтере Мяте Паук.

– Или сам был кем-то пристрелен.

– Навряд ли, он – малый прыткий, в обиду себя не даст. Так, значит, о чем я?..

– О том, как вы хороните других прытких малых, – со вздохом напомнила майтера Мята. – А ведь вопрос интересный. С удовольствием бы послушала.

– Пожалуйста.

Усевшись на пол напротив, устроившись поудобнее, Паук качнул иглострелом, который держал наготове.

– Хочешь, могу убрать. Бросаться на меня вы ж не станете.

– А я… э-э… как раз подумывал, – пробормотал Ремора.

– Ха! Вот уж навряд ли!

С этими словами Паук сунул иглострел за отворот плаща.

– Так вот, сиба, там, впереди, большущая дверь, и словцо к ней я знаю. Советник Потто давным-давно поделился. Проходишь и вскоре упираешься в тупик. В землю. Ближе к озеру, где коридоры уходят глубже, всюду скала или же крылокамень, но здесь, у поверхности, сплошь земля.

– Понимаю.

Паук постучал по крылокаменной стене.

– И тут, позади, тоже земля. По кладке сразу видать. Когда кого-то из наших в городе, наверху, остудят, а родни у него никакой, мы что делаем – сюда тело несем. И то же самое, если кто-то умрет прямо здесь. Случилось такое разок.

Вновь сев, майтера Мята кивнула в сторону мертвого тела.

– Ага, слово-лилия, этот – второй. Но в тот раз одного из моих ранили наверху, мы спустили его сюда, однако он вскоре умер. Обычно мы вот так, напрямки, в стену вкапываемся, пока не выроем нору нужной длины, укладываем внутрь кусок полимера – полимера у нас тут целые рулоны, оборачиваем тело другим куском и суем внутрь.

Умолкнув, Паук смерил майтеру Мяту вопросительным взглядом, и майтера Мята кивнула.

– Ну а потом забрасываем нору землей. И, наконец, косарь. Косарь-то у каждого есть.

В доказательство Паук извлек из кармана устрашающей величины складной нож с рукоятью из оленьего рога.

– Пишем на бумажке имя и еще пару слов о погибшем, а бумажку прикалываем сверху его косарем, чтоб для кого другого здесь яму уже не копать.

– И в качестве памятника, – подсказала майтера Мята, – хотя сомневаюсь, что ты согласишься с этим.

– Слово-лилия, сиба, не соглашусь. Просто для «стариков» вроде меня это кое-что значит. Возвращаемся туда снова, смотрим на их косари, и, может, новеньким олухам о ком-то рассказываем. К примеру, был у нас один шпан по имени Тити – порой нарядится в платье, раскрасит физиономию, как эти… Ну, ты-то, сиба, не из таких, но наверняка понимаешь, о чем я. Пудра, румяна и так далее. Духи, опять же.

– Действительно понимаю, – кивнув, подтвердила майтера Мята, – и нисколько не оскорблена. Продолжай.

– Дай Тити полчаса, и лучшей на вид девахи во всем городе не найдешь. Шевелюру он отращивал довольно длинную, так что мог только самую малость иначе волосы зачесать, и выходила прическа в точности будто у коротко стриженной девки. Кабы Тити циферблат не раскрашивал, с этих, лохмать их, волос трёхнуться было недолго… того и гляди, заговариваться начнешь!

– Должно быть, такой человек в вашем деле крайне полезен.

– Слово-лилия, и еще как! И шпан он при том был фартовый. Как-то раз взяли мы в работу шайку из Урбса. Кто таковы и зачем явились, разобрались вмиг, но любопытно же повременить, поглядеть, что они будут делать да с кем разговоры вести. Для нашего ремесла это вещи обычные. Приглядели мы, чтоб им удалось разнюхать все, что советником Потто позволено, и в придачу скормили им кой-какую гнилуху, состряпанную в точности по их вкусу… но один из них нас, как на грех, раскусил. Понимаешь, сиба, о чем я?

– По-моему, да.

– Вроде бы проще всего такого прикончить. Остудить, понимаешь, и дело с концом. Но у нас без особой нужды так не делается.

Ремора поднял взгляд.

– За необратимостью… мм… действия. Ибо из мертвых… э-э… назад ходу нет, э?

– В точку, патера. В самую мякотку. Это-то свинорыл у нас, понимаешь, как на ладони. Допустим, ушлый на редкость, или из тех, что льют в глотку до самой ростени, но ничего не забывают. Ну неважно. Остудим его – вся наша работа, считай, насмарку пошла: из Урбса же попросту нового шпанюка вместо него пришлют. Поэтому намылился я под статейку его подвести. Велел Тити подцепить его и пройтись с ним по двум-трем заведениям, чтоб там их вместе увидели, а после Тити отправился к лягвам и говорит: меня, дескать, этот, из Урбса, ссильничал. Его и повели с собой – виновника указать. Малину, где тот ошивается, я знал прекрасно, не хуже Тити, и придержал его там. Сел с ним на заманку в свойские листики шпилить, так, чтобы верх за ним оставался. Не шибко, но ощутимо, чтоб он не сомневался, будто мой крап изучил.

– Я… э-э… нечистая игра? Ты… э-э… плутовал? Паук. Не так ли?

– Ясное дело, однако не стал же до кишок его раздевать. Сначала забрал его гельтухи, потом позволил ему отыграться и сверх того кое-что выиграть. Дальше он должен был проиграть кон, не то мне пришлось бы выложить больше, чем есть в кармане, но вообще-то ему полагалось выигрывать, чтоб не удрал. Я раз за разом говорю: ладно, ты и так неплохо меня обчистил, стулом скриплю – ну, сами знаете, деляна известная, а он: давай еще кон, давай еще кон… А я-то знал, что Тити лягв для начала по двум-трем заведениям проведет, прежде чем правильное указать. И вот ворвались они к нам, Тити с порога пальцем в нашего урбсца тычет, причитает разом за двух уличных шкур, а лягвы немедля цоп его под локотки: кто таков, как зовут, вот счас за решетку…

– Насилие – обвинение весьма серьезное, – возразила майтера Мята. – Его могли бросить в ямы.

– Ясное дело, только Тити не собирался тащить его в суд. Нам надо было всего-то, чтоб он до пасицы со своими не виделся. Так вот, вскочил он, бросился к Тити: Лепесток, дескать, ты что ж со мной делаешь, и все такое, а сам хвать со стола лафетник, об лестницу на чердак им шарах…

– То есть воспользовался винной бутылкой как оружием?

С этой стороной круговорота майтере Мяте до сих пор сталкиваться не доводилось.

– Ну не бутылкой, стаканом, но идея та же, – хмыкнув, ответил Паук. – Тити ему врезал с маху, да так, что его отшвырнуло назад – не вскочи я, как раз бы ко мне на колени. Насест мой опрокинул, сам вместе с ним на пол загремел… и вот тут-то моя чернуха окупилась сполна. Тити бросился на него, ревет, будто теля, когда корова уж в кухне, а лягвы что? Так ничего и не прочухали! Я в бархате. Мне говорят: дверь вон. Тити пришлось остаться, чтоб показания дать. Он и дал, и лягвы не прочухали ни-че-го! Эх, отыскать бы кого ему на замену, но таких мастеров, или хотя бы вполовину похожих, я даже на подмостках еще не видал.

– И тем не менее он мертв, – меланхолически напомнила ему майтера Мята. – Мертв и похоронен в том месте, о котором ты нам рассказывал, поскольку никто, кроме вас, не позаботился о его погребении… иначе о нем и разговора бы не зашло. Как он погиб?

– А я-то надеялся, что ты, сиба, не станешь расспрашивать…

Майтера Мята улыбнулась.

– Обращайся ко мне впредь «майтера», и я не стану настаивать на ответе. Ты ведь не откажешь мне в этакой малости?

– Ясное дело, – ответил Паук, растирая ладонью щетинистый подбородок. – Хотя рассказать-то я все равно собирался, как бы там ни было. Вся штука в том, что кое-кто из наших олухов начал над ним потешаться. Ладно, это вроде как чушь, но… как бы тут…

– Но он был тебе другом.

– Не-а. Хотя не хватает мне его здорово. Я его в дело ввел. Отыскал, вытащил из тухлятины, в которую он влип, к себе взял и так далее, и вскоре он козырным подручным мне стал. А все ж все знали – ну то есть все наши. Знали и сторонились его. Так-то ничего этакого и не подумаешь, и они поначалу вроде бы ничего, но со временем… Я ж рассказывал, как он заявил, будто тот урбсец его ссильничал?

– Да, только что.

– Так один хлюст вправду попробовал… смекаешь, майтера? А как дело до дела дошло, дрын Тити нащупал, прочухал вмиг, что к чему, и кончил его. Придушил втихую.

– Прискорбная смерть. Прекрасно понимаю, отчего тебе не нравилось, что над ним потешаются. Однако позволь мне спросить и о нем? – Майтера Мята кивнула в сторону мертвого тела. – Как звали его?

– Пака.

Умолкнув, Паук уставился на прикрытое носовым платком лицо. Казалось, секунды замедлили бег, поползли в прошлое, точно крохотные улитки.

– Отменный мастер был… шпан на все руки. Смекаешь, о чем я? Хоть чернуху заправить, хоть малину подломить, хоть скуло выставить, хоть печатку смастырить…

Ремора поднял взгляд.

– Какую игру ни возьми, лучшего не найдешь. Мало ли, как оно в жизни бывает: порой у нужного шпана других дел полна мошна, или, скажем, зачудил он – Пака его заменит. Все сделает. Бывало, такое спроворит – аж у меня лупетки на лоб… Я вот спросить хотел, патера, – продолжил Паук, повернувшись к Реморе, – ты словцо за него не скажешь, а? Сможешь?

– Помолиться за… мм… Пекари? За Паку. Я уже… э-э… да. Приватно. Пока мы… э-э… только что.

– Нет. Когда я его в яму задвину, – с досадой пояснил Паук. – Да и остальным доброе слово не помешает. Культурно чтоб.

– Я… э-э… непременно. Польщен.

– А как же с Краксом? – полюбопытствовала майтера Мята. – Разве мы не предадим земле и его? Если хочешь, Его Высокопреосвященство помолится о нем тоже. Возможно, здесь будет уместен групповой обряд.

– Краксу рано на лед.

– А по-моему, самое время, – со вздохом возразила майтера Мята. – Ну где же твои носилки?

– Еще минута, и принесет.

– Пить хочется, э? Не говоря о том, что и голодны мы… мм… изрядно.

– Мне тоже, – объявила майтера Мята. – У тебя, Паук, хранятся где-то неподалеку носилки. Если там есть также питье и пища, отчего бы нам попросту не пойти туда?

– Я… э-э…

– Полагаю, вы-то минувшим вечером напились и наелись. И с утра, весьма вероятно, тоже. И ты, и Кракс, и Пака, и прочие. А вот мы – нет.

Паук, закряхтев, поднялся на ноги.

– Ладно, ладно, уломали. Идем. Надо бы поглядеть, где там эти путты застряли.

– Э-э… вода? И… мм… что-либо съестное?

– Ясное дело. Есть у нас и шамовка, и косорыловка. И колодец есть. Надо было с вечера вам чего-нибудь выделить… руку дать, патера? А тебе, майтера, помощь нужна?

– Благодарю, Паук, сама справлюсь.

– Я… э-э… предупреждаю, – заговорил Ремора, поднимаясь с пола при помощи Паука. – В следующий… мм… раз. Поднимешь руку на генералиссиму. Или на меня. Я ударю в ответ, а? Да. Мученичество, э? Погибнуть, но… мм… э-э… с честью. Не позабытым.

– Он даже не подумает, – энергично заверила его майтера Мята. – Побои, взаимная неприязнь – все это позади. Неужели Твое Высокопреосвященство этого не понимает?

– Идем, – повторил Паук и двинулся в глубину коридора. – Вы жрать хотите или как? А наших, что угодно поставлю, никто не остудил. Ну? Об заклад?

– Мм… запрещено.

– Биться об заклад – против устава Капитула, – пояснила майтера Мята, – но я готова отступить от него и понести любое наказание, какое мне будет отмерено. По моему глубокому убеждению, они мертвы. Все до единого. И тот, кого ты послал за носилками, и Кракс. Мертвы, подобно Паке. Согласен ли ты побиться об заклад со мной?

– Ясное дело, – подтвердил Паук, вновь вынув из-за пазухи иглострел. – Карточку ставлю: прав я. Живы они.

– Нет, твоя карточка мне ни к чему. Я предпочту ответы на три вопроса. Только обещай отвечать честно и полностью. Без обмана, без уверток, без полуправды. А что хотел бы получить от нас ты, буде мы проиграем? Денег у нас – по крайней мере, у меня – нет вовсе.

Паук приостановился, дожидаясь ее.

– Не знаю, сиба… в смысле, майтера. Так ведь оно лучше, а? Хотя вы вроде бы сибами друг дружку зовете, и ничего…

Майтера Мята кивнула.

– Да, среди нас принято обращаться друг к дружке «сиба», сокращая таким образом слово «сибилла», поскольку «майтерой» называют главную из сибилл киновии, в коей мы жительствуем. С тех пор как нас оставила майтера Роза, в нашей киновии, кроме меня, осталась лишь одна сибилла, майтера Мрамор. Она старше меня, и посему главенство перешло к ней. При следующей же встрече я начну называть майтерой ее… если, конечно, майтеру Розу успели похоронить.

– И у вас, значит, тоже, а? Сочувствую, майтера. Идем. Твое Высокопреосвященство, давай-ка встряхнись!

– У Его Высокопреосвященства имеется золотой гаммадион, украшенный самоцветами, – по секрету поведала Пауку майтера Мята. – Возможно, коадъютор не откажется поставить его на кон с нашей стороны. Попробую уговорить его.

Паук отрицательно покачал головой.

– Да я эту цацку и так у него могу забрать, когда захочу.

– Разумеется, можешь, но в таком случае она станет краденой. Да, Сумрачный Тартар, в чьем царстве мы сейчас, вне всяких сомнений, находимся, покровительствует ворам, но я весьма, весьма сомневаюсь, что он одобрит ограбление авгура, а уж прочие боги осудят подобное наверняка. Ну а выиграв гаммадион Его Высокопреосвященства в споре, ты завладеешь им честно, не опасаясь навлечь на себя отмщение свыше.

– Это точно, только ты же не думаешь, что я выиграю.

Майтера Мята в свою очередь покачала головой.

– Нет, не думаю. Не стану тебя обманывать, Паук, я абсолютно, насколько это возможно, не видя их, уверена, что все твои люди мертвы. Примешь спор, тебе придется ответить на мои вопросы – по одному за каждого из погибших.

– Ладно, майтера, расскажу, что захочешь, только звать тебя буду генералиссимой. Спор с мятежной генералиссимой – согласись, дело совсем другое. Можно? Патера же тебя так называет.

– Разумеется. Правду сказать, я и сама предпочту сие обращение.

– Ты полагаешь, я вор. Точно могу сказать, полагаешь: минуту назад как с вором со мной говорила. Да-да, генералиссима, так и есть. Слово-лилия.

– В твоей речи, Паук, немало выражений из «шпанской музыки», а пользуются ею главным образом воры. Да, и еще проститутки, с которыми мне доводилось беседовать, но большинство таковых вовсе не преминут украсть, если это им ничем не грозит.

– Ну так-то почти про каждого сказать можно, – безапелляционно заявил Паук.

– Вполне вероятно… а если так, стоит ли удивляться, что боги не питают к нам большей симпатии?

– Ну так вот: я вовсе не вор. Просто говорю как они, потому что постоянно верчусь среди них. Шпионам, генералиссима, возле людей вроде тебя или той, другой сибиллы, которую ты зовешь майтерой, тереться незачем. К примеру, она не знает ничего, что им надо, смекаешь? Ты – дело другое, но если они к тебе вдруг липнуть начнут, для этого, лохмать его, очень серьезная причина нужна, иначе ты вскоре задумаешься: а с чего это он постоянно рядом?

Сделав паузу, Паук перевел дух.

– Понимаешь, когда отправишься в чужой город, поглядеть, что там да как, и понадобится тебе помощь местных, шесть к одному: вора надо искать. Ну и когда нам свежая кровь нужна, тоже среди них подходящих подыскиваем. Не всегда, но по большей части.

– Понимаю, однако скажи-ка, Паук…

– Да говори уж, не стесняйся.

Майтера Мята тоже перевела дух.

– Ладно. Скажи, а сам ты не был ли в свое время вором? Не из воров ли в ловцы шпионов попал?

Паук осклабился, обнажив в ухмылке кривые, изрядно потемневшие зубы.

– А отчего ты, генералиссима, полагаешь, будто мне можно верить?

– Я неплохо разбираюсь в людях.

– Так я ж совру – недорого возьму.

– Вполне возможно, и, может быть, соврешь столь умело, что я приму ложь за правду. Однако лгать мне на этот счет ты не станешь, особенно здесь и сейчас. Итак, не из бывших ли ты воров? Впрочем, это не мое дело, и, откровенно признаться, одного вора я учила, когда он был мальчишкой, причем до сих пор к нему очень привязана. Зовут его Чистиком.

– Ага, знаю такого, – пробормотал Паук.

– Вот как? Подобного мне в голову не приходило, но, как только ты в этом признался, сделалось ясно: иначе и быть не может. Разумеется, ты должен его знать. Неужели и он… из твоей, как ты выразился, шатии?

– А тебе это – как имбиря под хвост, а? Нет, он не из наших. Чистик работает только сам на себя, да и горяч для нашего ремесла чересчур. А я вором сроду не был. Наоборот, в лягвах служил – веришь, нет?

– Абсолютно, раз уж ты сам в сем признался. Но отчего же ты, позволь полюбопытствовать, оставил службу в страже кальда?

– Неужто ее снова так называют? Стража кальда… это название было в ходу, когда я поступал на службу. Потом поменялось. А меня оттуда вышибли коленом под зад. За что, об этом давай не будем.