Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Я это уже видела. Следуя на корабль, который должен был унести нас из круговорота.

– Но все это не может быть никаким кораблем! – возразил Шелк. – Святилище наверняка вырублено в сплошном камне!

– Здесь у него причал, – пробормотала Мамелхва, однако Шелк, уже усевшийся на пол, опустил ноги в округлый проем подле откинутой крышки люка.

Вбитые в стену скобы позволили спуститься к прозрачному пузырю, за которым виднелась голая каменная равнина, окутанная мраком ночи. Стоило Шелку устремить взгляд вдаль, некий безымянный психический механизм, придя в действие, приспособился к непривычному зрелищу, и искорки, роившиеся за вогнутым стеклянным полом, сделались не просто далекими – бесконечно далекими огнями новых, неведомых небесных земель.

– Пас Всевеликий…

Перед лицом открывшегося Шелку зрелища имя божества прозвучало глупо, бессодержательно. Прежде, произнося его, Шелк не усомнился в величии Паса ни разу, однако представшая его взору картина затмевала образ Владыки Круговорота по всем статьям: определенно наружу божественность Паса не распространялась.

Невольно сглотнув, Шелк обнаружил, что во рту пересохло, и начертал наперсным гаммадионом символ сложения.

– Это ты мне и показывал, верно? Все то же самое – усеянный разноцветными искорками черный бархат у ног – я видел там, во дворике для игры в мяч.

Ответом ему (хотя, возможно, сие Шелку лишь показалось) было «да», не высказанное вслух, но укрепившее дух, как не смогло бы укрепить оный ничто иное.

Одну за другой разжав руки, Шелк отпустил холодные, точно лед, скобы и утер взмокшие ладони полою риз.

– Если тебе угодна моя смерть, что ж, я умру и не стану противиться этому даже в мыслях. Однако, явив мне все это за игрой в мяч, ты наказал спасти наш мантейон, а посему позволь вернуться назад, в… в знакомый, привычный круговорот. Клянусь, я принесу тебе в дар белого быка, как только смогу его приобрести.

На сей раз ответа не последовало вовсе.

Шелк бросил взгляд вправо, влево, оглядел вогнутое стекло от края до края. Сколько крохотных огоньков! Одни красны, другие желты, словно топаз, третьи мерцают темно-лиловым, многие чисты, светлы, подобно алмазам… а вон те невесомые облачка искорок, несомненно, целые города! Мрачная равнина, испещренная ямами, будто щеки перенесшего оспу ребенка, казалась куда бесплоднее голых скал Паломничьего Пути: нигде ни деревца, ни цветка, ни тонкой былинки, ни пятнышка мха, пробивающегося из-под камня…

Так, глядя вниз, в искристую мглу под ногами, Шелк простоял до тех пор, пока Мамелхва, остановившись на одной из скоб над его головой, не коснулась его макушки, дабы привлечь внимание. Вздрогнув от неожиданности, Шелк обернулся, поднял взгляд, но тут же отвел глаза, донельзя смущенный видом ее обнаженных чресл.

– Что ты нашел? Дай мне. Я отыскала, куда ее поместить.

– Минутку. Сейчас, – отвечал Шелк, но, попытавшись подняться к ней, обнаружил, что его руки окоченели от холода. – Ты ведь о карточке, если не ошибаюсь?

Мамелхва не ответила ни слова.

Помещения наверху оказались изрядно тесными, однако самое просторное, уставленное бесчисленными диванами, превосходило высотой даже главную башню Великого Мантейона, обращенного фасадом к дворцу Пролокутора на Палатине. В комнате над этим невероятно высоким, цилиндрической формы залом Шелк поскользнулся на небольшом белесом комке какой-то гнили и понял, откуда исходит всепроникающая вонь тления. Взглянув под ноги, он обнаружил еще около дюжины таких же комков мертвой плоти, в беспорядке разбросанных по полу, и спросил у Мамелхвы, что это.

– Люди, – нагнувшись и осмотрев один из комков, отвечала она.

Присев на корточки, Шелк пригляделся к другому и тут же узнал крупчатую черную пыль, в которой он лежал: очевидно, блестящий металлом шкаф, некогда служивший хранилищем тысяч, а то и десятков тысяч таких же, подобно залу, где среди множества прочих био спала стоя Мамелхва, был опечатан печатью Паса, а после некто, нарушив печать, с беспощадной беспечностью расшвырял эмбрионы по комнате. Помнится, в схоле учили почитать святотатством даже обычное упоминание любого из божественных имен… и если это правда, как отнестись к подобному?

Содрогнувшись, Шелк поспешил за Мамелхвой.

В комнатушке столь крохотной, что теснота совершенно не позволяла избегать взаимных прикосновений, Мамелхва указала ему на стойку со множеством торчащих наружу проводов.

– Вот где ей место. Ты монтажу не обучен… позволь мне.

Охваченный любопытством, до глубины души потрясенный вопиюще кощунственным разграблением сокровищ Паса, Шелк послушно полез в карман. Подсоединив к поданной им карточке три зажима, Мамелхва бросила взгляд на стекло под потолком.

– Не тот тип, – подытожила она и, нагнувшись, вставила карточку в стойку на высоте лодыжки. – Покажи остальные.

Шелк выгреб из кармана все карточки до единой, и Мамелхва испытала каждую в точности как первую – без спешки, порой словно бы сомневаясь в очередном решении, но всякий раз принимая верное: изуродованное серое лицо в стекле на глазах обретало форму.

– Время пришло? – осведомилось оно. – Время пришло?

Шелк отрицательно покачал головой, но серое лицо не унималось.

– Время пришло?

– Еще карточки есть? – спросила Мамелхва. – Если есть, давай сюда.

– Увы, больше у меня нет. Семь оставалось от прощания с Дриаделью, две – от пожертвования Крови, еще одну я нашел у тебя на глазах, и все их отдал тебе для починки этого несчастного смотрителя. В жизни бы не подумал, что деньги…

– Нужно найти еще, – оборвала его Мамелхва.

– Это уж точно, – кивнув, согласился Шелк, – иначе мантейон не спасти. Нужно еще, причем куда больше десятка. Однако, если забрать эти десять карточек назад, смотритель снова станет таким же, каким мы его здесь обнаружили.

Донельзя усталый, он прислонился плечом к стене (с удовольствием сел бы, да места для этого в комнатке не нашлось).

– Ты не голоден? Пища здесь, на борту, имеется.

– Мне нужно вернуться назад, вниз, – ответил Шелк, безжалостно подавив прилив удовольствия, порожденного ее заботой. – Вернуться, взглянуть на все это снова. Смотритель… скажи, это вправду своего рода лодка?

– Не такая, как «Останец». Много меньше.

– Как бы там ни было, ее смотритель оказался прав. Из носа я увидел то самое, что мне надлежало увидеть. Однако ты тоже права. Вначале нужно поесть. Я ведь не ел с самого… с самого утра того дня, когда мы отправились к озеру, а было это, надо думать, вчера. И съел я всего половинку груши, причем в страшной спешке, опаздывая к утренним молитвам. Неудивительно, что настолько устал…

Тарелочки, укутанные дымчато-матовой пленкой, поедаемые Мамелхвой с явным удовольствием, становились так горячи, что едва не обжигали пальцы, стоило только освободить их от пленки, а изготовлены оказались из твердого, хрустящего на зубах печенья. До сих пор дрожащие, радующиеся теплу, оба глотали тарелочки заодно с содержимым, сидя бок о бок на одном из множества диванов, а смотритель все это время без умолку спрашивал: «Время пришло? Время пришло?» – пока Шелк не перестал обращать на него внимание. Мамелхва одарила его неким витым темно-зеленым овощем, по вкусу напомнившим серого гуся, принесенного им в дар всем богам по случаю назначения в мантейон на Солнечной улице, а Шелк отдал ей небольшое золотисто-коричневое пирожное, хотя Мамелхва, кажется, сочла, что это чересчур.

– Ну а теперь я снова спущусь туда, в нос, – объявил Шелк. – Я ведь могу никогда больше сюда не вернуться и жить дальше не смогу, если не докажу себе раз и навсегда, что действительно видел… э-э… то, что видел!

– Брюхо Круговорота?

– Да, – согласно кивнул Шелк, – если тебе угодно его так называть, и все, что открывается за этим брюхом. А ты отдохни пока здесь, а не хочешь меня дожидаться – ступай, не жди. Ризы оставь себе, только пенал, если уйдешь без меня, положи сюда, на диван. Он в кармане.

От трапезы еще оставалось немного еды и несколько хрустящих тарелочек, однако Шелк обнаружил, что не хочет ни того ни другого. Поднявшись, он отряхнул от крошек перемазанную пеплом рубашку.

– Когда я вернусь, нам – либо мне одному, если ты не захочешь пойти со мной, – придется вернуться в подземные коридоры, чтоб отыскать азот, оставленный мною там при встрече с солдатами. Предупреждаю заранее: идти туда очень опасно. Там обитают ужасные звери.

– Если у тебя нет больше карточек, возможно, я сумею починить еще что-нибудь, – отозвалась Мамелхва.

Шелк повернулся к выходу, однако Мамелхва продолжила:

– Это ведь моя обязанность… или, по крайней мере, часть моих обязанностей.

Внизу Шелка ждала та же самая лестница и те же крохотные, невообразимо далекие искорки света… хотя нет, нет: те же, да не совсем.

«Все-таки эта инокруговоротная лодка – вправду святилище, – улыбаясь собственным мыслям, решил Шелк. – Вернее сказать, дверь в святилище много больше, просторнее целого круговорота, святилище божества, превосходящего величием самого Всевеликого Паса».

В пузыре у подножия лестницы имелось четыре диванчика. За трапезою с Мамелхвой Шелк обратил внимание на толстые тканые ремни, свисавшие с дивана, на котором они сидели, и к этим диванчикам крепились точно такие же. При виде них Шелк вновь вспомнил о невольниках и об охотниках за рабами, по слухам, крейсирующих вдоль рек, впадающих в озеро Лимна.

Рассудив, что ремни достаточно крепкие, чтоб удержать раба, удержат и его, Шелк присел на край спинки ближайшего диванчика, застегнул пряжки верхнего из ремней так, чтобы встать на него во весь рост практически в самом центре пузыря, ухватившись за нижнюю скобу лестницы.

Стоило ему снова взглянуть за стекло, снаружи произошло нечто совершенно новое. Оставленная без присмотра, голая каменная равнина посветлела, покрылась траурно-черными полосами, а вытянув шею так, чтоб посмотреть назад, Шелк разглядел вдали, у самого края равнины, тоненький серп ослепительно-яркого света. Казалось, в этот миг Иносущий схватил весь круговорот, словно человек – палку, стиснул его в ладони немыслимой, исполинской величины, такой громадной, что на виду один только ноготь.

Охваченный ужасом, Шелк бросился наверх.

– Чистик? Неужто ты меня позабыл?

А он-то, шагая обратно в Лимну, думал, будто на продуваемом всеми ветрами Паломничьем Пути кроме него – ни души! Дважды Чистик останавливался передохнуть, посидеть на белых валунах, поглядеть на небесные земли. К ночной стороне в одиночестве, под открытым небом, ему было не привыкать, и порой, когда находилось время, он с удовольствием глазел ввысь, любуясь серебристыми нитями рек, воды которых ему никогда не попробовать, мысленно бродя по бессчетным неведомым городам, где добыча (так уж ему нравилось воображать) намного богаче… Несмотря на упрямство Синели, ему не верилось, что она вправду останется в святилище Сциллы до самого утра, но чтоб ей удалось догнать его – такого Чистику даже в голову бы не пришло. Вспомнить только, какой она доверху добралась: все ноги стерла, из сил выбилась, лицо блестит от испарины, взмокшие малиновые кудряшки висят сосульками, соблазнительные формы поникли, увяли, точно букет на могиле… однако голос, раздавшийся за спиной, принадлежал ей, это вернее верного.

– Синель! –  окликнул ее Чистик. – Синель, это ты?

– Нет.

Чистик, нимало не смутившись, поднялся на ноги.

– Синель! – заорал он.

Составлявшие ее имя слоги запрыгали, заскакали среди голых скал гулким эхом.

– Учти, Синель, я тебя ждать не буду!

– Тогда я подожду тебя у следующего камня!

На этот раз ее голос прозвучал гораздо ближе.

Негромкий глухой перестук вполне мог предвещать начало дождя, однако, вновь задрав голову, Чистик не обнаружил в небе ни облачка. Между тем шум – топот подошв бегущего сзади по Паломничьему Пути – становился все громче и громче. Еще минуту назад следовавший вдоль русел неведомых рек, взгляд Чистика точно таким же образом скользнул вдоль извилистой тропы, змейкой вьющейся среди бесплодных каменных выступов.

В ясных отсветах небесных земель ее удалось отыскать почти сразу, и куда ближе, чем следовало ожидать, – подол платья задран до бедер, руки-ноги работают, что твои поршни… Еще миг, и бегущая скрылась из виду в тени нависшего над тропой скального выступа, но тут же, точно камень из пращи, вылетела на свет и помчалась к Чистику. На долю секунды ему показалось, что бег ее убыстряется с каждым шагом и никогда не замедлится, не прервется и даже не перестанет прибавлять в скорости. Ошеломленный, Чистик невольно разинул рот и отступил в сторону.

Бегущая вихрем пронеслась мимо – рот широко раскрыт, зубы блестят, глаза выпучены, будто вот-вот вылезут вон из глазниц. Еще секунда, и Синель снова скрылась из виду среди кривых карликовых деревьев.

Вынув иглострел, Чистик проверил, есть ли в стволе игла, сдвинул книзу предохранитель и с осторожностью, в любую секунду готовый выстрелить, двинулся вперед. Вскоре жалобно стонущий ветер донес до его ушей треск рвущейся ткани и хриплое, прерывистое дыхание.

– Синель?

Ответа вновь не последовало.

– Синель… прости меня.

Нутром чуя, что там, в тени, его поджидает какой-то чудовищный зверь, Чистик в сердцах обозвал себя дураком, однако избавиться от дурных предчувствий так и не смог.

– Прости меня, – повторил он. – Гнилуху я залепил. Надо было там остаться, с тобой.

Еще полчейна, и тени сомкнулись над его головой. Затаившийся во мраке зверь ждал, ждал уже куда ближе. Утерев взмокший от пота лоб шейным платком, Чистик сунул скомканный платок в карман и тут вновь увидел ее, сидящую на одном из белых валунов в пятнышке отсветов небосвода совсем голышом. Черное платье и палевые исподники валялись кучей у ее ног, язык свисал изо рта так далеко, точно она собирается лизнуть собственную грудь.

Остановившись, Чистик изо всех сил стиснул в ладони рукоять иглострела. Сидевшая на камне поднялась, твердым шагом направилась к нему. Подавшись назад в тень, Чистик направил на нее ствол оружия, однако она, ни слова не говоря, миновала его и прошла сквозь голый, без единого листочка кустарник к самому краю обрыва. Секунду-другую она словно бы размышляла о чем-то, подняв руки над головой…

…и ласточкой нырнула в озеро.

Спустя какое-то, показавшееся Чистику чересчур, сверх меры затянувшимся, время снизу донесся негромкий всплеск.

На полпути к краю обрыва Чистик, малость опомнившись, поднял предохранитель и сунул иглострел за пояс. Боязнью высоты он не страдал с детства, но сейчас, при виде озаренных отсветами небесных земель вод озера у подножия утеса, на дне бездны в добрую сотню кубитов глубиной, невольно сжался, почувствовав, как у него подвело живот.

Синели внизу не оказалось. Подхлестываемые ветром волны мчались к беспорядочным грудам каменных плит табунами белогривых коней, но ее в волнах не было.

– Синель?!

Едва Чистик собрался отвернуться от озера, над одним из бурунов показалась ее голова.

– Встретимся там! – крикнула ему Синель.

Рука ее, на миг показавшаяся Чистику одной из множества рук, указала вдоль скалистого берега, в сторону россыпи огоньков Лимны.

– Р-руки?

Заданный Оревом вопрос донесся из гущи раскидистых кустов справа от Чистика.

Чистик вздохнул, обрадовавшись какой-никакой компании, но в то же время устыдившись собственной радости.

– Ага. Рук многовато, – подтвердил он, вновь утирая платком взмокший лоб. – Хотя нет, чушь это все. Морок. Вроде как в зеркале, понимаешь? Синель руки над водой подняла, а вода отразила их, от этого и показалось, будто под водой еще руки есть, вот весь и фокус. Ты патеру нашел?

– Святилище! Жр-рать!

– Ну да, конечно. Давай ко мне, в Лимну тебя отнесу.

– Птичка… хор-роший?

– Наверное. Не бойся, я тебе дурного не сделаю, если ты об этом. Просто хозяин-то твой – патера, а стало быть, надо тебя ему вернуть. Только бы он не сгинул с концами…

Орев, выпорхнув из кустов, уселся ему на плечо.

– Девочка… хор-рошая? Тепер-рь хор-рошая?

– Синель? Еще бы.

Умолкнув, Чистик задумался.

– Знаешь, а ведь ты прав. Не она это… верно?

– Вер-рно! Не она!

– Ага, точно, – пробормотал Чистик, кивая собственным мыслям. – Не она, а какая-то демоница, похожая на Синель только с виду. И любит ли она птиц, мне, лохмать ее, неизвестно. Кабы пришлось гадать, сказал бы: видимо, любит – на завтрак и на обед, однако за ужином предпочитает что-нибудь чуток посущественнее. Но это ладно: в зубы мы ей постараемся не попасться.

Как он ни вымотался, заплетающиеся ноги словно бы одним махом перенесли его и через следующий холм, и через все прочие, тогда как Чистик предпочел бы, чтоб каждый подъем и спуск затянулся на несколько месяцев. Час утомительного пути показался ему минутой, и вдобавок, несмотря на общество Орева, восседавшего на плече, он еще никогда в жизни не чувствовал себя так одиноко.

– Нашла!

Торжествующий крик Синели прозвучал практически над самым ухом, заставив Чистика вздрогнуть от неожиданности, а Орева – испуганно каркнуть.

– Плавать умеешь? Что-нибудь ценное, боящееся воды, при себе есть?

– Плавать – не очень, – признался Чистик, – а ценное… да, имеется пара вещиц.

– Значит, лодка нужна.

С этими словами она, точно туман над озером, поднялась между ним и каменистым берегом: как выяснилось, он все это время глядел не в ту сторону.

– Вижу, ты ничегошеньки не понимаешь? Я – Сцилла.

На взгляд Чистика, заявление это было столь громким, столь серьезным, что он не смог бы даже вообразить себе существа, которому хватило бы наглости счесть его за вранье. Пав на колени, он торопливо забормотал молитву.

– «Предивная Сцилла», – поправила его богиня, – и не «дочерь», а «диво глубин». Если уж не можешь обойтись без этого вздора, так хоть слов не путай!

– Слушаюсь, о Сцилла.

Рука богини вцепилась в его волосы.

– Встать прямо! Скулить прекрати! Ты – душегуб и грабитель, а значит, можешь оказаться полезным… но только в точности исполняя, что велено.

На секунду умолкнув, она сдвинула брови. Казалось, ее грозный взгляд вот-вот выжжет Чистику глаза.

– До сих пор ничего не понял? Где найти лодку? Полагаю, возле вон того селения. Что скажешь?

Поднявшись, Чистик оказался выше нее на целую голову, однако ему жутко захотелось куда-нибудь спрятаться.

– Да, о Предивная Сцилла, там сдают лодки внаймы. Кое-какие деньги у меня есть…

– Не пытайся смешить меня. Бесполезно, предупреждаю. За мной.

– Слушаюсь, о Сцилла.

– На птиц мне плевать, – продолжала богиня, не удостоив Орева даже взгляда. – Раньше они принадлежали папаше, а теперь перешли к Мольпе… а такие, как эта, достались малышу Иераксу. А сама я не одобряю даже обычая называть людей – моих людей! – птичьими именами. Известно тебе, что я – старшая?

– Да, о Предивная Сцилла, еще бы! – Голос Чистика зазвучал на октаву выше, чем следовало. Пришлось, откашлявшись, собраться и взять себя в руки. – Об этом патера Щука в палестре не раз рассказывал.

– Щука? – оглянувшись на Чистика, переспросила богиня. – Вот это другое дело. Полагаю, он чтит меня превыше всех прочих?

– Да, о Предивная Сцилла. Вернее, чтил… ведь он с год назад умер.

– Это уже несущественно.

За разговором они дошли до начала Паломничьего Пути. Здесь улицу озаряли огни в окнах таверн и харчевен; поздние посетители, расходящиеся по нанятым комнатам, без зазрения совести пялились на наготу Синели либо решительно отводили взгляд в сторону.

– Старшая из семи детей! А все папаша, свихнувшийся на мечтах насчет сына-наследника и еще на стараниях подольше не умирать.

Подгулявший извозчик, шедший навстречу, потянулся к ней, норовя ущипнуть за сосок, но она ослепила нахала, вонзив большие пальцы ему в глаза, и тот с жалобным воплем рухнул на дно сточной канавы.

– Ну ладно Мольпа тоже оказалась девчонкой, но Тартар-то, казалось бы, подойдет? О нет, не тут-то было! Так появился на свет малыш Иеракс, но ему и Иеракса, видите ли, мало! Отсюда еще три девчонки, а после… полагаю, ты уже знаешь, что нам по силам овладевать вами вот таким образом?

– Девочка? – каркнул Орев.

Однако Синель если и услышала его, то не подала виду.

– Нет, о Предивная Сцилла, я и не знал, что такое случается до сих пор, – пробормотал Чистик.

– Таково наше право, но большинству из нас для этого нужно стекло либо Окно, как вы их называете… одним словом, терминал. А мне терминалом служит все это озеро, и потому в его окрестностях власти у меня – любой позавидует.

На Чистика она не глядела, однако Чистик кивнул.

– Вот только давненько, давненько я здесь не бывала… А, так эта девица – шлюха. Понятно, отчего Киприда увлеклась ею.

Чистик вновь вяло кивнул.

– В самом начале мы поделили между собой сферы влияния, а папаша – такое уж значение имело его имя – стал божеством всего разом и главным над каждым, понимаешь? Где лодки?

– Совсем близко, о Предивная Сцилла. Свернем на следующем перекрестке за угол, пройдем еще малость, и… там должны быть.

– Впрочем, теперь-то он мертв. Тридцать лет тому назад мы стерли его из ядра. После этого всю внутреннюю поверхность по праву старшей подгребла под себя мамочка. Но я-то знала, что мать в основном будет держаться суши, и взяла себе воду. Ох и поныряла тогда, ох и поплавала! А Мольпа, ясное дело, выбрала искусства…

Свернув за угол, Синель углядела рыбачью лодку, покачивавшуюся у причала в конце переулка, и ткнула в ее сторону пальцем.

– Вон у той человек на борту уже есть. О, даже двое, и один из них – авгур. Прекрасно! Ты лодкой править умеешь? Я – да.

Пас мертв?! Вот так новость! Ошарашенный, Чистик надолго утратил дар речи.

– Не умеешь? Тогда не убивай их. О чем бишь я? Ах да: все мы взяли себе новые, соответствующие имена. К примеру, папаша дома звался Тифоном Первым… Одного никто из нас не предвидел – что ей он тоже позволит выбирать самой. Ну, так она и выбрала любовь – вот уж сюрприз так сюрприз! И получила секс со всеми прочими мерзостями в придачу. Поначалу ни во что особо не вмешивалась, понимая…

Услышав ее голос, патера Наковальня поднял взгляд.

– Ты! Авгур! Готовься отчаливать!

Молнией рванувшись вперед, Синель скрылась из виду в непроглядной тени лабаза для засолки рыбы, а пару секунд спустя на глазах изумленного Чистика взвилась в воздух, совершила невероятный – под силу разве что одержимой – прыжок и с кувырком приземлилась на палубу рыбачьей лодки.

– Я сказала: готовься отчаливать! Ты что, глухой?!

Затрещины, отвешенные авгуру с левой, а рыбаку с правой, прозвучали над озером, словно грохот с маху захлопнутой двустворчатой двери. Опомнившись, Чистик выхватил из-за пояса иглострел и поспешил за Синелью.

Еще одно знойное, изнурительно жаркое утро…

Майтера Мрамор, точно веером, помахала перед собою тонкой брошюркой. В ее щеках находились змеевики… да, схема их больше не вызывалась из памяти, однако в наличии змеевиков она практически не сомневалась. Основные – в ногах, а в щеках – вспомогательные… те самые, в которых жидкость, сообщающая ей какие-никакие силы, вступает (либо как минимум должна вступать) в тесный контакт с титановой лицевой панелью, в свою очередь пребывающей в непосредственном соприкосновении с кухонной атмосферой…

Каковой полагается быть значительно прохладнее.

Но нет, тут у нее ошибка. Когда-то она определенно выглядела – почти наверняка выглядела – совсем как био. И на щеках имелось покрытие из… из некоего материала, весьма вероятно препятствовавшего теплообмену. Как она сказала на днях милейшему патере Шелку? Три века? Три сотни лет? Видимо, десятичная запятая съехала – наверняка, наверняка съехала – влево…

Да. Да. Вне всяких сомнений. В то время она выглядела совсем как био, черноволосая краснощекая девушка-био. Как Георгина, несколько старше нее, но из рук вон плохо разбиравшаяся даже в арифметике, а в десятичных дробях путавшаяся самым прискорбным образом, умножая одну на другую и получая результат с двумя запятыми разом, мешанину цифр, в которой не найти смысла даже Его Высокомудрию.

Свободной рукой майтера Мрамор помешивала овсянку. Ну вот, готова… едва вовсе не разварилась.

Сняв кастрюльку с плиты, майтера Мрамор вновь обмахнула лицо брошюркой. За дверью, в трапезной, с достойным всяческого подражания терпением ждала завтрака малышка майтера Мята.

– Лучше поешь сейчас, сиба, – посоветовала ей майтера Мрамор. – Возможно, майтере Розе нездоровится.

– Хорошо, сиба.

– Что это? Повиновение?

Брошюрку, порхавшую перед лицом майтеры Мрамор, украшало водянистое, бледное изображение Сциллы, резвящейся в воде с рыбой-луной и белугой, однако прохлады воздуху оно не прибавляло ничуть.

– Ты вовсе не обязана повиноваться мне, сиба.

– Но ведь ты, сиба, старшая!

Обычно звучавшая еле слышно, сим утром речь майтеры Мяты обрела твердость и чистоту, однако изрядно разогревшаяся майтера Мрамор этого не заметила.

– Тебе еще не хочется есть? Я же вовсе не настаиваю, чтоб ты немедля принялась за еду, – просто кашу с плиты настало время снимать.

– Мне хочется того же, чего хочешь ты, сиба.

– Схожу-ка я наверх: вдруг майтере требуется моя помощь, – осененная новой мыслью, решила майтера Мрамор. – И миску каши на подносе с собой прихвачу.

Да, мысль неплоха: таким образом, майтера Мята сможет позавтракать, не дожидаясь старейшей сибиллы.

– Но для начала положу овсянки тебе, а ты должна съесть ее всю без остатка.

– Если тебе так угодно, сиба.

Майтера Мрамор вынула из буфета миску майтеры Розы и старенькую щербатую миску, якобы предпочитаемую всем прочим майтерой Мятой. Подъем по лестнице наверняка закончится перегревом, однако она не подумала об этом вовремя, а значит, похода наверх уже не избежать… С этими мыслями майтера Мрамор раскладывала овсянку по мискам, пока половник не растворился в воздухе, обернувшись облачком цифр, и в изумлении уставилась на него. Надо же… сколько раз она объясняла ученикам, что монолитные, цельные объекты состоят из роящихся атомов, и ошибалась! Оказывается, каждый цельный предмет, даже каждая цельная мысль – рой цифр! Закрыв глаза, майтера Мрамор велела себе зачерпнуть из кастрюли с овсянкой еще половник, бросить брошюрку, ощупью отыскать край миски и вывалить в нее еще толику каши.

Подъем по лестнице оказался не настолько обременительным, как она опасалась, но вот беда: второй этаж киновии бесследно исчез, уступив место аккуратным рядкам увядающей зелени, плетям лоз и нацарапанному мелом призыву: «ШЕЛКА В КАЛЬДЫ!»

– Сиба? – негромко, будто откуда-то издали, донесся до нее голос майтеры Мяты. – Сиба, что с тобой?

Кривые буквы и крылокаменная стена тут же распались на цифры.

– Сиба?

– Да. Да, я шла наверх, не так ли? Навестить майтеру Бетель, – откликнулась майтера Мрамор, рассудив, что это уж точно не встревожит робкую, крохотную майтеру Мяту. – И лишь на минутку вышла сюда, слегка поостыть.

– Боюсь, майтеры Бетель с нами больше нет, сиба. Быть может, ты хотела сказать «навестить майтеру Розу»?

– Да, сиба. Да, в самом деле.

Так, хорошо. Вот эти полосы пляшущих цифр – определенно ступени, только куда они ведут? К дверям или на верхний этаж?

– Должно быть, я несколько сбита с толку, майтера. Сегодня так жарко…

Плеча коснулась чья-то рука.

– Мужайся, сестра. Быть может, тебе тоже понравится так обращаться ко мне? Мы ведь с тобой вправду сестры.

Перед глазами время от времени мелькали ступени настоящей лестницы под узкой полоской ковра со стершимися узорами, который ей столько раз доводилось подметать… Еще немного, и коридорчик закончился дверью в угловую спальню, в спальню майтеры Розы. Постучавшись, майтера Мрамор с удивлением обнаружила, что костяшки пальцев прошибли полотно двери насквозь, и разглядела внутри, за проломом, до сих пор лежащую в постели майтеру Розу – рот и глаза открыты, по щекам, словно черные оспинки, расползлись мухи…

Войдя в комнату, майтера Мрамор разорвала от ворота до подола ветхую ночную рубашку майтеры Розы, обнажив ее грудь, сбросила одеяния, аккуратно накинула их на спинку кресла, вскрыла собственную грудную клетку и словно бы нехотя принялась за обмен агрегатами. Кое-что из принадлежавшего усопшей сибе, вставив на место и испытав, пришлось забраковать.

«Сегодня тартлица, – подумалось ей, – однако майтера ушла от нас, а посему содеянное нельзя счесть воровством. Так, это мне ни к чему…»

В стекле на северной стене возникло изображение рыбачьей лодки, мчащей по озеру на всех парусах. Рядом с кормчим стояла обнаженная девушка со сверкающим перстнем на пальце, и майтера Мрамор, также обнаженная, поспешила отвести взгляд.

Голова Шелка болезненно ныла, веки словно бы склеились намертво. Низенький, толстый, но отчего-то огромный, над ним, сжав кулаки, дожидаясь, когда он откроет глаза, возвышался советник Потто. Где-то там… где-то там должен быть мир и покой. Поверни ключ в обратную сторону, и танцовщики поведут пляс от конца к началу, и музыка заиграет задом наперед, и минувшие ночи вернутся…

Тьма. Мерный, невообразимо умиротворяющий глухой стук. Колени подтянуты кверху, руки молитвенно сложены у груди. Бессловесное созерцание, отсутствие надобности в пище, в питье, в дыхании.

Подземный коридор – сумрачный, теплый, но с каждым шагом вокруг все холодней. Страдальческие вопли, рука идущей рядом Мамелхвы в его ладони, крохотный иглострел Гиацинт, тявкающий, точно терьер…

– Сколько тебе заплатили?

Удары швыряют то вправо, то влево, голова мотается из стороны в сторону.

Пепел. Невидимый, но от него першит в горле.

– Вот, здесь.

– О чем ты успел рассказать Крови?

Лавина огня. Утренние молитвы. Лимнинский мантейон в каких-то тридцати кубитах, но все равно что в тысяче лиг от него.

– Сзади! Сзади!

Разворот. Выстрел.

Фонарь погибшей незнакомки. От пожранной пламенем свечки осталось не более четверти. Мамелхва, раздувающая уголек, чтоб запалить фитиль.

– Я – верный гражд…

– Советник, я – верный гражд…

Рот полон крови.

– Поднявший руку на авгура…

– Сколько…

Приоткрыв правый глаз, Шелк не увидел ничего, кроме серой, как пепел, стены, и вновь смежил веки.

Ведя счет выстрелам, он вдруг вновь оказался в той памятной харчевне неподалеку от мантейона на Солнечной.

– Ну, патера, во-первых, в моем помещается намного больше игл… стены толстые, прочные, и дверь тоже. Здесь ведь раньше, в старые времена, Аламбрера была…

Дверь отворилась, и порог переступил Потто с их ужином на подносе. За ним следовал сержант Песок с ящиком и этими ужасными стальными прутьями.

– Назад! Назад!

Вот он на коленях посреди груды пепла, руки роют, копают, а бог с целым пятком игл в груди еще стоит на границе освещенного фонарем круга, утробно рычит, брызжа слюной пополам с кровью. Где-то неподалеку грохочет пулевое ружье, выстрел разносится гулким эхом под сводами коридора…