Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Орев, с радостным воплем сорвавшись с его плеча, промчался вдоль гондолы по всей длине, обогнал воздушный корабль, расправил крылья, описал круг, другой, третий, и в скором времени близорукий Шелк уже едва мог его разглядеть.

Куда более осмотрительно двинувшись следом за Оревом, Шелк остановился на полукруглом носу гондолы, так что носки старых обшарпанных ботинок, которые он так и не нашел времени заменить, повисли над леденящей кровь в жилах бездной немыслимой глубины. Опустив взгляд, он словно увидел их впервые в жизни, примечая как нечто новое, странное, все трещинки, все царапины на черной коже, со временем разносившейся, приняв форму его ступни. Возле левого ботинка блеснуло вделанное в доски палубы бронзовое гнездо. Весьма вероятно, когда воздушный корабль участвует в тривигантских военных парадах, в это гнездо вставляют флагшток. Еще вероятнее, подобные гнезда окаймляют по краю всю палубу. В таком случае на легкие шесты можно натянуть веревочные леера, к которым встанут почетные гостьи, высшие сановницы Тривиганта, важные дамы в орденах и медалях, в блестящих мундирах, машущие гражданам с высоты… Вполне возможно, здесь, на этом вот самом месте некогда стояла сама рани!

Тут Шелку вспомнилось, как он жалел, что не договорился о подъеме на воздушном корабле флагов в знак приближения орды Сийюф. Флагштоком вооруженным подзорными трубами вахтенным сигнальщикам (или, куда вернее, сигнальщицам) мог бы послужить один из титанических тросов, удерживающих на весу гондолу, а внизу, на земле…

Гондола слегка качнулась, реагируя на незначительную перемену ветра, отчего Шелк едва не выставил вперед правую ногу, чтоб удержать равновесие, и не рухнул вниз, раз и навсегда покончив с назойливой болью в лодыжке.

А впрочем, так ли уж плохо падение? Тому, кто не страшится смерти, оно подарит великое множество интереснейших, не сравнимых ни с чем иным ощущений и впечатлений, ведь падающему с такой высоты, с высоты выше вершины громаднейшей из гор, наверняка хватит времени и для наблюдений, и для молитв, и для раздумий, а далее…

В конце концов его тело расшибется о землю, и, вероятнее всего, в каких-нибудь безлюдных местах. Отлетевший дух вернется на Златую Стезю, где он некогда встретился с отцами и матерями, а костей не найдут – если найдут вообще – пока дети Крапивы не вырастут взрослыми. Для всех живых он не умрет, но исчезнет, а это скорее чудо, чем повод для скорби. Да, умереть суждено любому, причем в глазах Иносущего вся его жизнь – лишь мгновение, но такой великолепной смерти удостоились считаные единицы.

Устремив взгляд вверх, к Златой Стезе, тянувшейся вдаль перед округлым тупым носом воздушного корабля, Шелк вновь почувствовал, что слегка, самую малость теряет равновесие. Нет, если родители и ждут его там, наверху, взору живого их не узреть…

Один из его отцов – также отец Синели. Он, Шелк, отроду не имевший родных, кроме матери, обзавелся сестрой… хотя ни Синели, ни Гиацинт, ни любой другой женщине матери не заменить. Заменить ему мать не способен никто.

Вспомнив простую, без монограмм, опасную бритву, над которой так часто ломал голову, Шелк пощупал заросшие щетиной щеки. Не брился он больше суток, и борода, вне всяких сомнений, теперь видна каждому… ну ничего, зато теперь он знает, кому принадлежала та бритва.

С этими мыслями он вновь опустил взгляд к носкам ботинок. Внизу, прямо под ними, сидел за приборной доской Шкиехаан, управлявший конструкцией в сто раз больше Великого Мантейона одним касанием пальца. Священного Окна на борту воздушного корабля, разумеется, не имелось – такое уже за гранью возможного, но где-то должно было быть стекло. Где?

Впавший в рассеянность, Шелк невольно задумался. Разумеется, не в рубке и не в каютке Сабы, но наверняка, наверняка в этой самой гондоле: ведь здесь спят и едят, отсюда управляют кораблем офицеры рани. Возможно, в штурманской? На эту палубу он поднялся как раз из штурманской рубки, но осмотреть ее, поглощенный раздумьями, не удосужился.

По той же причине, сверх меры ушедший в себя, он не шевельнул даже пальцем, чтоб хоть как-нибудь облегчить уныние Сабы. Да, сейчас Саба и ее птероштурмовики в меньшинстве, но…

Чьи-то руки крепко вцепились в плечи.

– Не прыгай, кальд! Не надо!

Шелк с осторожностью шагнул назад.

– Я и не собирался, – ответил он, сам не зная, лжет или нет, и обернулся.

Побледневшее лицо отражало все мысли Бивня как нельзя лучше.

– Прошу прощения, я напугал тебя, – повинился Шелк. – Не знал, что ты тоже здесь.

– Пожалуйста, кальд, отойди от края. Ради меня, а?

Чтоб успокоить Бивня, Шелк сделал еще шаг.

– Когда я поднялся наверх, тебя здесь быть не могло… иначе я бы заметил. И на крыше прежней нашей гондолы тебя не было тоже: я ведь оглядывался назад. Да, разумеется, Крапива рассказала тебе, что я спрашивал о люке, и ты…

– Еще чуточку дальше, кальд, а? Прошу.

– Нет. Все это крайне глупо, но ради твоего спокойствия я сяду.

Усевшись, Шелк укрыл скрещенные ноги полами риз.

– Вот видишь? Упасть отсюда никак не смогу ни я, ни ты, если сядешь тоже. Мне нужно выговориться хоть перед кем-нибудь.

Бивень, с явным облегчением переведя дух, сел напротив.

– Когда я сидел там, в рубке, мне захотелось уйти, дабы помолиться… по крайней мере, так полагал я сам, но здесь, наверху, в полном одиночестве – казалось бы, молись сколько угодно – о молитвах даже не вспомнил. Вместо молитв созерцал собственные ботинки и думал о некоторых вещах, причем отнюдь не о каких-нибудь глупостях, однако, убив на размышления о них столько времени, чувствую себя крайне глупо. Скажи, отправишься ли ты с Чистиком, когда он приготовится покинуть круговорот? Не сомневаюсь, его планы тебе известны. У Экипажа – так Шкиехаан зовет жителей родного города – есть подземные башни вроде той, что показывала мне Мамелхва, нетронутые, в полной сохранности, и одну из них они готовы отдать Чистику… вот только я позабыл, как Мамелхва их называла.

– О башнях ты, кальд, не рассказывал.

И Шелк рассказал ему, что видел под землей, безуспешно пытаясь описать увиденное как можно короче.

– Это далеко не все, что я мог бы вспомнить, но ничего важного, по-моему, не упущено, и, кстати, если уж ты завел об этом речь, о подземных башнях я, кажется, не рассказывал никому, кроме доктора Журавля, когда мы вместе оказались в плену, а доктор Журавль погиб.

– Я его даже ни разу не видел, – заметил Бивень, – а жаль: ты о нем столько хорошего говорил. А подводная лодка – она какая? Как этот воздушный корабль?

– Нет, ничуть не похожа. Сплошь металлическая… уверен, практически вся из железа. В днище у нее дыра, сквозь которую Аюнтамьенто может выпускать в озеро другую лодку, поменьше. Вероятно, ты думаешь, что большая из-за этого должна утонуть? Однако ж она не тонет, и через эту дыру мы с доктором Журавлем выбрались на свободу.

Умолкнув, Шелк погрузился в раздумья.

– А еще, Бивень, в озере водится рыба чудовищной величины, куда больше, чем ты способен себе представить. Синель как-то рассказывала о ней, и рассказ ее оказался совершенно верным.

– Ты спрашивал, пойду ли я с Чистиком? И про Крапиву, выходит, спрашивал: мы же с ней вместе, хоть так, хоть этак.

– Да, разумеется.

– Знаешь, вряд ли. Он нас, конечно, не звал, но если б позвал, Крапива, наверное, не согласилась бы. У меня отец с матерью дома остались, и братья с сестрами, и Крапиву родные ждут.

– Разумеется, – повторил Шелк.

– Синель мне нравится. Даже очень. Но Чистика я бы человеком хорошим, порядочным не назвал, пускай Тартар и ниспослал ему просветление. Помнишь, что я в тот раз про него говорил? Так он, по-моему, остался каким был, и те, кто за ним увязался, не лучше. Он же их – знаешь, кальд? – лучшими ворами во всем круговороте зовет. Особенно после угона вот этого воздушного корабля.

– Ну вовсе не все из них воры, – возразил Шелк, – пусть даже Чистику лестно их таковыми считать. Большинство – обычные бедняки из Орильи и нашего с тобой квартала. Чтобы пуститься на этакую авантюру, нужна вера, вера особого рода, а среди настоящих воров подобную встретишь нечасто.

На сем он умолк, отнюдь не уверенный, что эту тему следует развивать далее.

– В чем дело, кальд?

– Сомневаюсь я, что уйти согласятся все до единого. Синель, думаю, не откажется, хотя в Вироне могла бы изрядно разбогатеть, однако нисколько не удивлюсь, обнаружив, что немало других предпочтут отколоться.

– А сам ты не собираешься уходить, кальд?

Шелк отрицательно покачал головой.

– С удовольствием бы, но… по-моему, Гиацинт не захочет, а эти люди, в конце концов, – люди Чистика. Не мои.

– Тогда мы с Крапивой вернемся домой за компанию с тобой и Гиацинт. И Моли тоже хочет обратно. Хочет разыскать мужа и дочь строить дальше. И патера Наковальня, и патера Ремора…

Шелк согласно кивнул.

– Но даже если и так, нас останется слишком мало, и тривигантцы без труда отобьют у нас воздушный корабль. Об этом ты, Бивень, подумал? Вот разве что множество сподвижников оставят Чистика в последний момент… иначе нам домой не попасть. И все это пришло мне в голову только что, в тот миг, когда ты схватил меня за плечи.

Бивень нахмурился.

– А в Майнфрейме тривигантцев оставить нельзя, кальд? Я лично другого выхода не вижу.

– А я вижу. По-моему, вижу. Что и удержало меня от шага вперед. Видимо, одного резона в дополнение к прочим недоставало… Прости, если расстроил тебя, – добавил Шелк, заметив, как Бивень переменился в лице.

Бивень нервно сглотнул.

– Хочу рассказать тебе кое о чем… вроде как по секрету. Никому, кроме Крапивы, еще не рассказывал. Знаю, ты-то смеяться не станешь, только другим никому, пожалуйста, не говори.

– Разумеется, не скажу, если не сочту сие абсолютно необходимым.

– Знаешь торговку кошачьим мясом? Почти каждую сциллицу на жертвоприношения ходит.

– Прекрасно знаю, – кивнув, подтвердил Шелк.

– Она с майтерой дружит. С Моли то есть. И как-то раз пришла к ней во дворец, повидаться. В жизни не подумал бы, что подъем на холм одолеет, а вот поди ж ты, справилась. Сидят они на кухне, и торговка кошачьим мясом…

– Склеродерма, – пробормотал Шелк, не сводя глаз с пурпурных склонов гор вдалеке. – Гриб такой, дождевик… в лесах растет.

– Она, понимаешь, держала коня генералиссимы Мяты там, на Решетчатой, перед тем как та своих в атаку на пневмоглиссеры повела, – продолжил Бивень. – Рассказала об этом Моли, и Моли, ясное дело, захотелось послушать всю историю до конца. Завели они разговор и об этом, и о сражении, и как Киприда к нам в мантейон приходила на похоронах. А после она и сказала, что обо всем этом пишет. Пишет про все, что случилось, и как ей довелось побывать в самой середке всех самых важных дел.

Сдержать улыбки Шелку при всех стараниях не удалось.

– Хочет, мол, чтобы внуки прочитать обо всем смогли. И как она тебя только-только из схолы прибывшего встретила, и как пришла на холм, во Дворец Кальда, а ее впустили тут же, без разговоров… ага, вот и мне смешно стало.

– А мне скорее греет сердце, – возразил Шелк. – Смех смехом – нисколько не удивлюсь, если самой ей тоже смешно, однако она права. Сейчас ее внуки, полагаю, еще малы и мало что смогут запомнить, хотя живут в эти неспокойные дни сами. Уверен, сделавшись старше, они очень рады будут прочесть летопись, написанную родной бабушкой, с точки зрения их семьи. Могу ей лишь поаплодировать.

– Ну, может, мне, кальд, тоже надо было так же подумать, да в голову не пришло. Правду сказать, я вроде как разозлился…

– Но никакого озорства над ней, надеюсь, не учинил?

– Нет, но начал думать насчет случившегося, не врет ли она, что побывала в самой середке, и сразу же понял: привирает здорово. В самой середке… такого ни про кого, даже про генералиссиму Мяту, не скажешь, потому что в самой середке все это время был ты. А что Склеродерма с тобой сразу же, как ты из схолы пришел, познакомилась… подумаешь, нашла чем хвастать! Я сам с тобой тогда же и познакомился. Ты чуть не каждый день к нам в класс приходил, говорил с нами, а еще я, ясное дело, видел, как ты патере Щуке с жертвоприношениями помогал. Так вот, подумал я и решил: запишу сам все, что сумею вспомнить, как только бумагой разживусь, а назову это все «Книга патеры Шелка», или еще как-нибудь вроде.

На сей раз от улыбки Шелк удержался успешно.

– Польщен, польщен. И как сейчас сидишь, разговариваешь со мной, тоже напишешь?

– Еще бы! – Помявшись, Бивень набрал полную грудь спокойного свежего воздуха. – Вот тебе еще резон, чтоб вниз не прыгать. Прыгнешь, придется мне прямо здесь книгу заканчивать, – пояснил он, постучав костяшками пальцев о палубу. – Прямо на этом месте, а после, может, еще малость порассуждать, с чего ты мог так сделать, и все. Конец истории. По-моему, не слишком хороший.

– Уж это точно, – согласился Шелк.

– Однако так ты и думал ее закончить. Думал бы о чем другом, ни за что не встал бы на самом краю. Что стряслось, кальд? Что-то… даже не знаю. Больно тебе отчего-то, больно – жуть как. Рассказал бы, в чем дело? Может, я чем сумею помочь… а не я, так Крапива.

Шелк, не вставая, отвернулся, чуть помедлив, скользнул вперед по гладким, покрытым олифой доскам и свесил ноги вниз, за край палубы.

– Иди сюда, Бивень.

– Боязно.

– Не бойся, не упадешь. Смотри: воздушный корабль идет плавно, будто по маслу, а я тебя сталкивать не собираюсь. Неужели ты мог подумать… Не стану, ручаюсь словом.

Бивень, опустив голову, подполз к нему.

– Вот, так-то лучше. Какой великолепный вид! Возможно, ничего великолепнее нам с тобой не увидеть более никогда. Упомянув о вашем классе, ты заставил меня вспомнить, что мне полагается учить тебя… такова одна из многих моих обязанностей, однако я самым постыдным образом пренебрегал ею с той самой беседы в обители. Помимо прочего, долг наставника велит мне показывать ученикам подобные вещи при всякой возможности – если потребуется, даже заставлять любоваться ими… и я воспользуюсь представившимся случаем с радостью. Взгляни же, ну! Разве все это не великолепно?

– Вроде небесных земель, – отважился заметить Бивень, – только чуточку ближе, и время сейчас дневное.

– Во-первых, гораздо ближе, а во‐вторых, солнце уже начинает сужаться, и посему времени у нас не так уж много. От силы пара часов.

– Но завтра можно будет посмотреть снова. Из окна посмотреть. Окон во всех гондолах хватает.

– А если ночью воздушный корабль разобьется или по какой-то причине будет вынужден сесть? – возразил Шелк. – А если круговорот внизу затянет тучами, как нынче днем, когда я выглянул в одно из окон? Давай полюбуемся, пока есть возможность.

Бивень с опаской подполз к краю на палец ближе.

– Вон там, внизу, виден город, большой, куда больше Вирона, а те крохотные светлые пятнышки – его жители. Видишь их? Полагаю, они так выглядят, поскольку смотрят вверх, на нас. По всей вероятности, никогда в жизни не видели воздушного корабля или вообще чего-либо летающего крупнее летунов. Будут гадать на наш счет многие месяцы, а то и годы.

– Может, это Палюстрия, кальд?

Шелк покачал головой.

– Палюстрия даже не в этом направлении, а значит, нет, определенно не Палюстрия. Кроме того, по-моему, мы уже много дальше. Взлетели рано утром и с тех пор шли либо к югу, либо к востоку. В Палюстрию всадник на хорошем коне доберется менее чем за неделю…

– В жизни не видел таких чудных домов, – рискнул заметить Бивень. – Вдобавок и болот вокруг нет. Все говорят, Палюстрия стоит среди болот.

– По крайней мере, я слышал, что палюстрийцы превратили болота в рисовые поля… если не все, то немалую часть – несомненно, ближайшую к городу. В этом году рис у них не уродился из-за засухи… и, говорят, такого неурожая на рис Палюстрия не знала за всю свою историю.

Вздохнув, Шелк умолк и долгое время молчал, не сводя глаз с чужого города далеко внизу.

– Можно я кое о чем спрошу, кальд?

– Разумеется. В чем вопрос?

– Отчего здесь, наверху, ветра нет? Я на горы ни разу не поднимался, но майтера нам про них как-то читала, и в книжке говорилось, что там почти все время ветрено очень. Если вниз поглядеть, летим мы вроде бы быстро – город вот-вот минуем, а он не из маленьких, значит, ветер в лицо должен дуть.

– О том же самом я спрашивал нашего пилота, – ответил Шелк, – и, выслушав ее объяснения, готов был хлопнуть себя по затылку. Взгляни туда – вверх и в сторону. Видишь один из работающих двигателей? Замечаешь, как медленно он крутится? Еще немного, и деревянные лопасти разглядеть удалось бы, а когда двигатели работают на полном ходу, лопасти сливаются, превращаются в сплошной мерцающий круг впереди каждого двигателя.

– Как у мельницы.

– Наподобие; но если крылья мельницы вращает ветер, эти лопасти, вращаемые двигателем, создают ветер сами, и этот ветер несет нас, куда бы мы ни пожелали. Сейчас порождаемый ими ветер совсем слаб – едва достаточен, чтоб воздушный корабль не закувыркался в воздухе. Вперед нас несет другой, природный ветер, но так как мы летим по ветру, словно опавший лист или один из бумажных вымпелов, сорванных ветром с нашей триумфальной арки, нам кажется, будто воздух почти неподвижен.

– Кажется, понял. А если мы развернемся и обратно пойти попробуем?

– Тогда штиль немедля сменится штормом.

Внезапно гладкий дощатый настил под Шелком дал крен, да так резко, будто провалился в бездну.

– Патера!!! – вскрикнул Бивень, что было сил вцепившись в его ризы.

Гул оставшихся в строю двигателей сделался заметно громче.

– Со мной все в порядке, – заверил Шелк Бивня.

– Ты ж соскользнуть мог! Я сам вниз чуть не съехал!

– Соскользнуть? Нет, вряд ли: гондола накренилась не так уж круто.

Залетный бриз взъерошил соломенно-желтые волосы Шелка.

– Что стряслось-то?

Судя по звучанию голоса, Бивень успел отползти от края изрядно – возможно, одолев добрую половину пути к люку.

– Полагаю, ветер усилился и, видимо, нагнав нас сзади, приподнял вначале хвост.

– А тебе все еще хочется распрощаться с жизнью…

Жалобные нотки в голосе Бивня жалили больнее любых обвинений.

– Вовсе нет, – возразил Шелк.

– Может, расскажешь, что с тобой, а? Пожалуйста, кальд!

– Рассказал бы, если б сумел объяснить.

Тем временем город остался позади; дома и поля внизу сменились грозной, неодолимой на вид лесной чащей.

– Дело, можно сказать, в совокупности мелочей. Случалось с тобой, чтоб весь день все, за что ни возьмись, шло вкривь да вкось? Разумеется, да – такое бывает со всяким.

– Ясное дело, – подтвердил Бивень.

– Не мог бы ты подойти хоть немного поближе? Я тебя еле слышу.

– Ладно, кальд.

– Еще мне хочется сказать, что дело связано с Замыслом Паса, но это не совсем так. Видишь ли, Пас – отнюдь не единственный бог, имеющий замыслы. Я это понял совсем недавно… наверное, сидя в так называемой рубке, правя воздушным кораблем, а когда управление не требовало особой сосредоточенности, вспоминая, как Гиацинт управилась с нашим пилотом. Или вовсе только за разговором с генералом Сабой, перед тем, как подняться сюда. Пожалуй, вернее всего считать, что понимание пришло ко мне в рубке, однако всю важность понятого я осознал, говоря с генералом Сабой и Крапивой.

– Вот оно как…

– Кроме того, я мог бы сказать, что дело в некоторых фактах, поведанных мне Иносущим в первую брачную ночь. Видишь ли, Бивень, той ночью я вновь удостоился просветления. К столкновению с многократными просветлениями науки, усвоенные в схоле, меня нимало не подготовили, но, очевидно, такое вполне возможно и порой происходит. О чем ты предпочитаешь услышать вначале?

– Наверное, о неладах с мелочами… только, пожалуйста, патера, подвинься ко мне поближе. Сам говорил, что едва меня слышишь, а я с трудом слышу тебя.

– Поверь, Бивень, я в полной безопасности.

Обнаружив, что вцепился в край палубы, Шелк заставил себя разжать пальцы и сложил ладони перед собой, словно бы для молитвы.

– Начать можно с чего угодно, однако давай начнем с майтеры Мрамор. С Моли, как она теперь просит себя именовать. Как по-твоему, вправду ли она звалась Моли – а полностью Молибден – пока не стала сибиллой? Только честно.

Бивень пополз к нему: по крайней мере, шорох ткани плаща и брючин о доски настила Шелк расслышал отчетливо.

– Сама она говорит, будто да, кальд.

– А вот я ей не верю. Правда, во лжи она до сих пор не призналась, но, надеюсь, признание не заставит себя долго ждать.

– Во лжи… да нет, кальд, вряд ли! – Высказывая сие мнение, Бивень заговорил громче, басовитее прежнего. – Насчет таких вещей у нее строго.

– Знаю, знаю, оттого-то она и терзается – словами не передать. Вскоре я попрошу патеру Наковальню меня исповедовать. Надеюсь, это подвигнет ее обратиться к нему – либо к патере Реморе, но Наковальня подойдет много лучше – с той же просьбой.

– Я все-таки…

– Отчего хемов сейчас так мало, Бивень? Вот тут Замысел Паса явно дал сбой. Разделяя их на два пола, Пас, очевидно, подразумевал, что они станут плодиться, множиться, поддерживать, а может, и увеличивать численность. Допустим, он населил круговорот равным числом мужчин и женщин: с его точки зрения это должно выглядеть вполне логично. Что же пошло не по плану?

Снаружи похолодало, а может быть, сам Шелк сделался чувствительнее к холоду – так ли, иначе, а в теплые зимние ризы, хочешь не хочешь, пришлось закутаться поплотней.

– Не знаю, кальд. Солдаты уйму времени спят и, ясное дело, во сне… ну, понимаешь… собирать никого не могут.

– Наши-то – да, а вот в большинстве других городов большая часть солдат давным-давно, минимум век как мертва. Вообще говоря, Пас вполне мог бы сделать женщин-солдат наподобие тривигантских штурмовиков… мог бы, но не додумался, и это – явный просчет.

– Не надо бы так говорить, патера.

– Отчего нет, если это святая истина? Полюбит ли меня Пас сильней, будь я трусом? Насколько мне известно, некоторые хемы – хемы-мужчины – изначально задумывались как ремесленники, батраки для крестьян, лакеи, дворецкие и так далее, но большинство предназначалось для солдатской службы, а солдаты гибли в сражениях за свои города либо годами спали, подобно тому же Молоту. В результате хемы женского пола, в основном горничные или кухарки, изнашивались и умирали бездетными. Должно быть, три века тому назад почти каждый солдат ухаживал за кем-нибудь из горничных или кухарок, а почти каждая горничная и кухарка любила кого-нибудь из солдат. Велика ли вероятность случайного воссоединения подобной пары спустя столетия?

– А что? Чего же тут невозможного? – упрямо набычившись, возразил Бивень.

– Ну разумеется, ничего. Любое маловероятное событие может, еще как может произойти, но происходит подобное крайне редко. С тех самых пор, как они с Молотом поженились, ей что-то не дает покоя, и, кажется, я знаю что. На сем об этом довольно.

– Но, пускай ты и прав, это еще не причина с жизнью прощаться, – заметил Бивень.

– Позволю себе не согласиться, однако давай продолжим. В рубке я сообразил, что Синель с Гиацинт подрались, живя вместе в заведении Орхидеи… той самой, оплатившей похороны, во время которых к нам обратилась Киприда, хотя это не так уж важно. Моя сестра…

– Не знал, что у тебя есть сестра, кальд.

Шелк улыбнулся.

– Забудь об этом, будь добр: это всего-навсего оговорка. Сказать я хотел, что Синель подбила Гиацинт оба глаза, что вовсе не удивительно, поскольку она значительно выше ростом, сильнее и крепче сложена. Нет, я ни в чем ее не виню. Если уж Гиацинт простила ее, что вполне очевидно, мне держать на Синель обиду не пристало тем более. Однако обе они, и та и другая, на сей счет солгали, и вот это оказалось весьма, весьма неприятно. Конечно, доказать, что они лгали, я не смогу, но если б ты, Бивень, был рядом, почувствовал бы ложь не хуже меня. Видишь ли, Гиацинт поняла, о каком инциденте Синель собирается завести речь, прежде чем та перешла хоть к каким-то подробностям. Означать это могло лишь одно: Синель замешана в происшедшем самым непосредственным образом, сколько б ни притворялась, будто ее дело – сторона.

Лес внизу рассекла надвое широкая река в пятнышках плавучих льдин, и Шелк, склонившись вперед, окинул ее изучающим взглядом.

– Сейчас ты снова скажешь, что все это – отнюдь не причина желать смерти, и я вновь с тобою не соглашусь.

– Кальд…

– Да? В чем дело?

– Ты же совсем на нее не похож. На Синель то есть. Ну да, волосы у нее в красное выкрашены, но под краской, наверное, черные. И глаза. У тебя голубые, у нее карие, а еще она, как ты только что сам говорил, сильная и росту высокого. Ты, конечно, тоже высокий и довольно сильный, но…

– Достаточно, Бивень. Если тебя это смущает, продолжать ни к чему.

– Одним словом, мужчина бы из нее вышел – вылитый Чистик. В беге ты б ее обогнал, но…

– Полагаю, в некоторых отношениях мы все-таки схожи.

Похоже, Бивню сделалось неловко, как никогда.

– Да нет, не про то я! С тех пор как ты сделался кальдом, все вокруг старого кальда вспоминать начали. И вчера вечером, перед появлением тех женщин, ты о его завещании заговорил. Мне Крапива рассказывала, и догадалась обо всем первой тоже она. Там сказано, что у него был приемный сын, и этот сын станет следующим. Ну, а Крапива заметила вот что: в завещании же не говорится: сделайте, чтоб так вышло! Говорится, что так оно будет, верно?

– «Сменит меня мой сын, пусть сын он мне и не родной», – согласно кивнув, процитировал Шелк.

– А Синель ему – дочь. Родная. Об этом мне Крапива рассказала тоже. А ты – следующий кальд. Стало быть, если она тебе сестра…

– Довольно, Бивень, не продолжай. К нашему разговору это касательства не имеет.

– Ладно, я никому не скажу.

– В круговороте так много лжи, что, если и скажешь, тебе вряд ли кто-либо поверит. Позволь, я приведу сему еще пример. Гиацинт одолела нашего пилота. Гиацинт. В одиночку. Об этом я уже упоминал.

– Да, кальд.

– Извини, достойной пояснительной аналогии я для тебя придумать не смог. Воспользуюсь следующей: это все равно как если б на моих глазах патера Наковальня одолел в драке Чистика. Аналогия не без изъяна, поскольку я в жизни не предполагал, что патера Наковальня неспособен к драке: считал лишь, что боец из него – хуже некуда… а Гиацинт представлял себе вовсе беспомощной перед лицом насилия. Да, однажды она говорила об уроках фехтования у мастера Меченоса, но я даже не…

– Я тебя совсем не слышу. Не мог бы ты повернуться сюда?

– Нет. Придвинься.

Ощупью отыскав руку Бивня, Шелк подтащил его ближе к краю настила.

– Про тебя, кальд, тоже никто не думал, что ты драться можешь.

– Знаю, причем окружающие едва не убедили в этом меня самого. Отчасти поэтому я и вломился на виллу Крови… дабы доказать, что не хлюпик, не мямля, каким все меня полагают. И доказал – по крайней мере, себе самому, хотя чуть не на каждом шагу трясся от страха.

– Так, может, и Гиацинт насчет пилота чувствовала то же самое? – Собравшись с духом, Бивень сел прямо, вытянув ноги вперед, к самому краю палубы. – Рядом с тобой она – девчонка девчонкой. Мы с утра нынче насмотрелись… улыбается, когда б ты на нее ни взглянул, опирается на что-нибудь, будто ноги не держат. Понравиться тебе хочет. Помнишь, кальд, у Мукор здоровенная кошка была?

Шелк вновь устремил взгляд вниз, к белопенному току юной реки поверх россыпей красной гальки на дне горной долины.

– Ты о Льве?

– Клички не знаю, но Львом, скорее всего, кота бы назвали, а то, по-моему, была кошка, вроде как серая, с длинными острыми ушами и куцым таким, коротеньким хвостиком. Я их вместе видел разок, когда принес Мукор ужин, и сразу понял: кошка ее здорово любит. О колени ее терлась и улыбалась… понимаешь, кальд, кошки, оказывается, тоже улыбаться умеют!

– Да, знаю.

– И лапу на колени Мукор то и дело клала – напоминала, чтобы ее погладили, а вот насчет меня сомневалась. Клыки показывала, скалилась, только что не рычала, но я и без этого здорово перетрусил.

– Как и я, Бивень. Как и я сам. Однажды я застрелил двух таких рогатых кошек, о чем сейчас весьма сожалею, – признался Шелк и вновь наклонился вперед. – Взгляни вон на тот утес. Видишь?

– Конечно. Только минуту назад разглядывал. Наверное, до вершины не доберусь, но влезть попробовал бы с удовольствием… – Вздохнув, Бивень заговорил громче. – Я понимаю, кальд, какой видишь Гиацинт ты, но для нас с Крапивой она как раз вылитая кошка Мукор… хотя к Моли относится с уважением.

Шелк оглянулся назад.

– Ты прав, хорошего в Гиацинт немало, однако я любил бы ее даже в противном случае.

Бивень покачал головой.

– Я про другое хотел: с Молотом она вроде как общий язык нашла, а Молот порой грубиян, каких поискать.

– Да, это я знаю прекрасно.

– Моли с патерой Наковальней ему по сердцу, им он слова худого не скажет, но со мной и с Крапивой обходится как с мелюзгой, а с остальными держится вроде Чистика. Так вот, Гиацинт ему полшажка не уступит. Раз, разозлившись, кем его только не обозвала! Я-то думал, меня с малолетства ничем не удивишь, а тут такое!.. Кое-чего вообще никогда раньше не слыхал. А если бы та пилот иглострелом Мукор пригрозила, что б ее кошка, по-твоему, сделала?

– Подвинься ближе, сядь рядом, – попросил Шелк. – Боишься, как бы я с собой тебя не увлек, если спрыгну? Зря: прыгать я не собираюсь, а твоей компании буду рад.

– Все равно боязно.

– Однако на тот утес ты, дай тебе шанс, вскарабкался бы охотно. Хотя упасть оттуда – настолько же верная смерть.

– Ладно.

С опаской подвинувшись вперед, Бивень свесил ноги в бездну. Орев тут же устроился на его плече.

– Итак, я, в чем уже повинился, пренебрег долгом наставника. Сейчас мне по силам действительно показать тебе часть Замысла. Сам я нахожу сие зрелище весьма познавательным, и, может статься, ты также кое-что из него почерпнешь. Видишь город вон там, впереди? Горы, которые мы миновали, отделяют его от запада. Вскоре мы с тобою увидим, что отделяет его от востока, а повернув на север или на юг, обнаружили бы преграды и там. Возможно, не настолько внушительные, но все же.

– Кальд, у них дома – точно люди! Гляди: вон Пас о двух головах! И даже маленькие – как будто лежащие люди, видишь? А крыши соломенные – совсем как одеяла!

– Хор-рошее место! – каркнул Орев, подпрыгнув на плече Бивня.

– Что да, то да, – согласился Шелк, – однако, если бы не привычка к подобным изображениям Паса, сей образ показался бы нам еще ужаснее – а он и без того ужасен – из-за огромной величины. Не стану спрашивать, ложился ли ты когда-нибудь с женщиной, Бивень: вопрос это слишком личный, чтоб поднимать его иначе как на исповеди, а я слишком хорошо тебя знаю, чтоб исповедовать… и посему надеюсь, что, пожелав исповедоваться, ты отправишься к патере Реморе.

– Ладно.

– Ну а я – нет, вплоть до первой брачной ночи. Говоря откровенно, тот опыт по сию пору остается для меня единственным. Не нужно напоминать мне, что Гиацинт ложилась в постель с многими дюжинами мужчин. Я знал это с самого начала и прекрасно сознаю до сих пор, и сама она тоже. Что значил наш единственный опыт для нее, судить не возьмусь – возможно, сущие пустяки, а может, вообще ничего… но для меня он стал чудом. Чудом! Я набросился на нее, словно изголодавшийся, и все же…