Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Весь оставшийся вечер я только и делал, что глазел на нож. Не в действительности, разумеется: нож-то я сразу же завернул в тряпицу и спрятал под матрас койки, однако…

Лежа поверх матраса, глядя в металлический потолок, памятный еще с детства – почти такой же был и у нас, в ученическом дормитории, я чувствовал его под коленями. Затем, стоило мне закрыть глаза, нож начал вращаться перед мысленным взором – мерцающий в темноте, явственно различимый от костяной рукояти до игольно-острого жала. Когда же я, наконец, уснул, он не оставил меня и во сне.

Возможно, по этой причине мне и не спалось. Вновь и вновь просыпаясь, щурясь на светильник под потолком, я поднимался, потягивался и шел к иллюминатору, искать в небе белую звездочку – еще одно собственное воплощение, второе «я». В такие моменты я с радостью – если б сумел проделать сие достойно – отдал бы это лишенное воли тело во власть смерти и бежал, бежал, унесся в полночное небо, дабы соединиться с самим собой. Глядя в иллюминатор, я чувствовал за собою силу, сообщающую способность притягивать к себе целые миры, испепелять их, словно живописец, выжигающий из минералов и руд пигменты для смешения красок. В ныне утраченной коричневой книге, которую я так долго носил при себе и читал, что со временем запечатлел в памяти все ее содержание (пусть некогда и казавшееся неисчерпаемым), есть пассаж: «Слушайте же! Вот, я видел еще сон: солнце, луна и одиннадцать звезд поклоняются мне». Слова эти весьма наглядно показывают, насколько мудрее нас были люди в далекой древности: не просто, не просто так книга та названа «Книгой чудес Урд и Неба».

Той ночью мне тоже привиделся сон. Снилось мне, будто мы (и Севериан, и Текла) призвали к себе мощь моей белой звезды, поднялись с койки, подошли к решетчатой двери и, ухватившись покрепче за прутья, раздвинули их в стороны, так что сумели свободно пройти между ними. Однако стоило нам раздвинуть их, словно занавес, путь нам преградил еще один, второй занавес… и Цадкиэль – не выше и не ниже нас ростом, с пылающим дирком в руке.

Когда сквозь распахнутый иллюминатор в камеру, наконец, хлынул током потускневшего золота свет нового дня, я в ожидании миски с ложкой осмотрел эти прутья и обнаружил, что все они таковы, какими и должны быть, однако средние несколько погнуты.

Завтрак внес в камеру все тот же мальчишка.

– Знаешь, Севериан, – сказал он, – я слушал тебя всего раз, однако узнал такую кучу нового! Жаль, расставаться пора.

Я спросил, не настал ли день моей казни.

Мальчишка, опуская на пол поднос, украдкой оглянулся на караульного из подмастерьев, прислонившегося плечом к стене неподалеку.

– Нет, что ты! Тебя просто увозят куда-то еще. Сегодня за тобой флайер с преторианцами прилететь должен.

– Флайер?

– Ну да – наверное, чтоб армию мятежников по воздуху миновать. Ты на таких летал хоть разок? Я только взлет и посадку издали видел. Страшно, должно быть…

– Так и есть. В первый раз наш флайер сбили, а после я летал на них часто и даже сам выучился управлять, но, если честно, от страха избавиться это так и не помогло.

Мальчишка кивнул.

– Вот и мне страшно… но попробовать все равно хочется, – признался он и неловко протянул мне руку. – Удачи, Севериан, куда бы тебя ни увезли.

Я осторожно пожал его руку. Ладонь мальчишки оказалась изрядно грязной, однако сухой и очень узкой.

– Душка, – сказал я. – Это ведь не настоящее имя, верно?

– Нет, прозвище, – осклабившись, подтвердил мальчишка. – Воняю, говорят, очень уж духовито.

– Вот как? Я никакой вони не чую.

– Сейчас еще не холодно, – объяснил он, – можно купаться ходить. Вот по зиме с мытьем становится туго, а работы задают – о-го-го.

– Как же, помню. А зовут тебя?..

– Имар, – назвался мальчишка и, вздрогнув, отдернул руку. – Ты чего на меня так смотришь?

– Коснувшись твоей руки, Имар, я увидел сияние самоцветов над твоей головой. Похоже, размывать меня начинает… растягивать во времени – или, вернее, я сам начинаю осознавать, что растянут вдоль тока времени от начала до конца, как и все люди на свете. Странно это, однако ж – встретиться с тобою вот так…

Тут я осекся, словно мой голос сбился с толку, запутался в буйном водовороте множества мыслей.

– А может, на самом деле здесь ничего странного и нет. Ведь нашими судьбами явно управляет некто – или нечто – высшее… выше даже самих иерограмматов.

– Что ты такое несешь?

– Слушай, Имар. Придет день, и ты станешь верховным правителем – монархом, хотя назовешь себя, думаю, по-другому. Постарайся же властвовать во имя Урд, а не просто именем Урд, подобно многим и многим. Правь справедливо, праведно – по крайней мере, насколько позволят обстоятельства.

– А-а, это ты шутишь так, – протянул мальчишка.

– Вовсе нет, – отвечал я. – Правда, знаю я всего-навсего, что правителем ты непременно станешь, а однажды, переодевшись, долгое время просидишь под платаном… но эти две вещи известны мне наверняка.

Как только мальчишка, сопровождаемый подмастерьем, ушел, я спрятал нож за голенище сапога, прикрыл рукоять краем штанины, а покончив с этим, в ожидании уселся на койку и задумался о нашей беседе.

Разве не может Имар взойти на Трон Феникса только из-за того, что некий эпопт – то есть я – сие напророчил? Насколько мне известно, в хрониках такой эпизод не отмечен… Может статься, я только что сам создал истину? А может, Имар, решивший, будто оседлал судьбу, не сумеет, а то и поленится напрячь все силы ради блестящей победы?

Как знать, как знать… что, если завеса тайны, охраняемая Цадкиэль, укрывает будущее даже от вышедших из его туманов? Настоящее, оставленное впереди, вновь превращается в будущее; я же, покинув его, канул в глубины прошлого, к нашему времени сделавшегося чем-то наподобие мифа…

Стражи тянулись одна за другой лениво, словно муравьи, ползущие сквозь осень к зиме. Наконец, твердо решив, что Имар все перепутал, что преторианцы явятся по мою душу не сегодня, а завтра – а то и не явятся вовсе, я подошел к иллюминатору и выглянул наружу в надежде развлечься суетой немногочисленных обитателей Цитадели, заглянувших на Старое Подворье по каким-либо насущным делам.

Над мостовой покачивался на якоре флайер – остроносый, продолговатый, серебристый, словно наконечник копья. Едва я увидел его, из коридора донесся мерный, слаженный топот шагающих в ногу людей. Рассыпавшись беспорядочной дробью на ступенях лестницы, топот возобновился на уровне нашего яруса, и я со всех ног бросился к двери.

Впереди, указывая дорогу, суетливо семенил подмастерье. За ним степенно вышагивал увешанный медалями, опоясанный мечом хилиарх. Его большие пальцы, заткнутые глубоко за пояс, свидетельствовали: передо мною не чей-то там подчиненный, но некто, бесконечно превосходящий положением всех остальных. За ними колонной по одному, держа строй с безукоризненной точностью раскрашенных от руки солдатиков под командованием ребенка (хотя со стороны они были видны куда хуже, чем дым), печатая шаг, следовал взвод дворцовой стражи с вентнером во главе.

Подмастерье махнул связкой ключей в сторону моей камеры. Хилиарх, снисходительно кивнув, подошел ближе, смерил меня пристальным взглядом, вентнер рявкнул, отдавая приказ, призрачный взвод, с грохотом приставив ногу, остановился, а за вторым воплем вентнера последовал новый слаженный грохот – грохот десятка прикладов о металлический пол.

Флайер почти ничем не отличался от того, с коего я некогда осматривал войска в день Третьей Орифийской Баталии, а может, и вовсе был тем же самым: при надлежащем уходе подобные машины верой и правдой служат множеству поколений. Мне вентнер велел лечь на пол. Я не стал спорить, однако спросил хилиарха (человека лет сорока, с резко очерченным носом и скулами), нельзя ли мне поглядеть наружу во время полета. В просьбе мне было отказано: несомненно, хилиарх подозревал меня в шпионаже – и в определенном смысле был совершенно прав. Пришлось вообразить себе Имара, машущего с земли на прощание, и на том успокоиться.

Усевшись рядком на скамью в хвостовой части флайера, одиннадцать гвардейцев поблекли, точно призраки, на фоне пуантилистской обивки салона, обязанные этакой неприметностью катоптрическим латам – латам моих собственных преторианцев, и вскоре я понял, что это и есть мои собственные преторианцы, а латы и, главное, традиции преторианской гвардии моего времени передавались от поколения к поколению с невообразимо давних времен. Моя личная гвардия, дворцовая стража, сделалась мне тюремщиками…

Флайер наш мчался по небу, и, время от времени видя стремительно уносящиеся за корму облака, я полагал, что полет не займет много времени, однако прошло не меньше стражи, а может, и двух, прежде чем флайер пошел книзу и впереди показались очертания посадочной полосы. Слева от нас к небу мрачной стеной поднялись дикие скалы, но и они, покачнувшись, тут же исчезли из виду.

Когда наш пилот поднял обтекатель кабины, ветер, хлестнувший в лицо, оказался таким студеным, будто мы приземлились где-то на юге, среди бескрайних ледяных полей. Сойдя с флайера, я поднял взгляд, но обнаружил, что вместо ледяных глыб повсюду вокруг, пронзая низкие тучи, тянутся к небу безликие выжженные скалы, припорошенные снегом. Флайер принес нас в горы, еще не принявшие облик исполинских каменных статуй – в горы бесформенные, неотесанные, как на древнейших из живописных полотен. Пожалуй, я простоял бы так, во все глаза глядя на них, до самых сумерек, но тут удар по уху сбил меня с ног.

Бессильная ярость захлестнула меня с головой. Подобное обращение я уже претерпел в Сальте, после ареста, и сумел внушить офицеру дружескую симпатию, но теперь мне казалось, будто я ровным счетом ничего не добился, будто все то же самое началось сызнова, будто так уж распорядилась сама судьба, и, возможно, из этого круговорота мне не вырваться до самой смерти.

Поднимаясь на ноги, я твердо решил: нет, этому не бывать. Еще до того, как день сменится ночью, нож, спрятанный за голенищем, положит конец чьей-то жизни.

Тем временем моя собственная жизнь струилась из звенящего уха, кипятком обжигая насквозь промерзшее тело.

Стоило мне встать, меня тычками погнали вдоль нескончаемого потока исполинских, невероятно быстрых повозок, груженных дробленым камнем, кативших вперед сами собой, без волов, без рабов в оглоблях, неважно, сколь крут уклон, поднимавших в мерцающий воздух клубы густой пыли пополам с дымом, ревевших истошно, точно быки, всякий раз, как мы окажемся у них на дороге. Великан в латной броне, копавший стальными руками камень далеко на вершине горы, отсюда, снизу, казался крохотней мыши.

Вскоре вереницы быстроходных повозок сменились толпами спешащих куда-то людей, а мы вошли в лабиринт до неприглядности незатейливых сараев, навесов и будок. Внутри сквозь открытые дверные проемы виднелись причудливые инструменты и механизмы. Я спросил хилиарха, которого задумал убить, куда он меня ведет. Вместо ответа хилиарх кивнул вентнеру, и тот вновь наотмашь хлестнул меня по уху латной рукавицей.

В какой-то округлой постройке значительно больше всех прочих меня погнали вперед по проходу меж множества шкафчиков и скамей, ведущему к округлой занавеси наподобие шатра или полога в самой ее середине. Увидев эту занавесь, здание я узнал сразу.

– Жди здесь, – велел хилиарх. – Монарх удостоит тебя разговора. А когда выйдешь, не…

– Освободить его, – донеслось из-за занавеси.

Язык говорящего изрядно заплетался от выпитого вина, однако голос оказался знакомым.

– Слушаю и повинуюсь!

Хилиарх вытянулся в струнку и вместе с гвардейцами отсалютовал занавеси. На миг все мы замерли без движения, словно статуи.

Не получив из-за занавеси никаких иных указаний, вентнер освободил мои руки.

– Когда выйдешь отсюда, – шепнул мне хилиарх, – не вздумай хоть словом обмолвиться о том, что видел и слышал, иначе умрешь.

– Ошибаешься, – возразил я, – умереть предстоит тебе.

Глаза хилиарха потемнели от внезапного страха, однако, резонно рассудив, что на глазах у незримого монарха он не осмелится отдать вентнеру приказ вновь ударить меня, я нисколько не ошибся. На протяжении вздоха мы молча взирали один на другого – убийца и жертва, с какой стороны ни взгляни.

– Кру-у… гом! – рявкнул вентнер.

Преторианцы слаженно развернулись к занавеси спиной. Удостоверившись, что заглянуть за раздвинутую занавесь ни одному из них не удастся, хилиарх велел мне:

– Ступай туда.

Кивнув, я подошел к занавеси, раздвинул в стороны роскошный даже на ощупь малиново-алый, тканный в три нити шелк и, обнаружив за ним те самые лица, которые ожидал увидеть, поклонился их обладателю.

В ответ на мой поклон человек о двух головах, вольготно раскинувшийся на кушетке за алой занавесью, приподнял чашу.

– Вижу, ты знаешь, к кому пришел, – сказала левая голова.

– Да. Ты – Тифон, – отвечал я, – монарх, единовластный, как сам полагаешь, правитель сего злосчастного мира, а также множества прочих. Однако кланяюсь я отнюдь не тебе, а своему благодетелю, Пиатону.

Могучей рукою, принадлежавшей совсем не ему, Тифон поднес чашу к губам. Взгляд, устремленный на меня поверх ее золотого ободка, казался взглядом ядовитой кайсаки, иначе зовущейся «желтой бородой».

– Выходит, ты знал Пиатона в прошлом?

Я покачал головой.

– Нет. Я познакомлюсь с ним в будущем.

Сделав изрядный глоток, Тифон поставил чашу на столик у изголовья.

– Стало быть, мне не солгали. Ты вправду полагаешь себя пророком.

– Сам я себя никогда таковым не считал, но, если хочешь – да, мне известно, что умрешь ты на этой самой кушетке. Тело твое, если тебе сие интересно, останется лежать здесь, среди ремней, в которых минула надобность, так как держать Пиатона в неволе более ни к чему, и всех этих устройств, больше не требующихся, чтобы насильно кормить его. Горные ветры иссушат отнятое у него тело, словно листву, ныне гибнущую совсем юной, и не одна эпоха этого мира промчится над ним, прежде чем мой приход вновь пробудит тебя к жизни.

Тифон расхохотался – в точности так же, как и при виде обнаженного мною «Терминус Эста».

– Боюсь, пророк из тебя неважный, но, кажется, скверный пророк куда забавнее истинного. Просто сказав, что после смерти – буде смерть моя когда-либо настанет, в чем я начинаю сомневаться – мне предстоит покоиться среди погребальных хлебов в черепной полости этого монумента, ты всего лишь напророчил бы то, что по силам предсказать любому ребенку. Нет, твои фантазии нравятся мне куда больше, и, может статься, ты мне еще пригодишься. Говорят, будто ты совершал поразительные исцеления. Наделен ли ты истинной силой?

– Об этом суди сам.

Тифон сел. Охмелел он изрядно: не принадлежавшее ему тело с трудом удерживало равновесие.

– На мои вопросы, видишь ли, принято отвечать. Одно мое слово, и сотня солдат, подчиняющихся лично мне, прибегут сюда, дабы… – Сделав паузу, он улыбнулся собственным мыслям. – Дабы сбросить тебя с моего рукава. Как тебе это понравится? Таким образом мы поступаем с рабочими, не желающими трудиться. Отвечай, Миротворец! Или ты умеешь летать?

– Не знаю: пока ни разу не пробовал.

– Возможно, вскоре тебе представится случай попробовать. Что ж, спрошу еще раз. В конце концов… – Оборвав фразу, он рассмеялся снова. – В конце концов, для моего нынешнего состояния это вполне естественно. Но в третий раз повторять вопроса не стану. Вправду ли ты наделен силой? Докажи сие или умрешь.

Я слегка – на толщину пальца, не больше – приподнял плечи, вновь опустил их, и, растирая окоченевшие в кандалах руки, ответил:

– Убедишься ли ты, что сила у меня есть, если я сумею погубить одного человека, нанесшего мне обиду, всего-навсего ударив вот по этому столику?

Несчастный Пиатон уставился на меня во все глаза, а Тифон, улыбнувшись, ответил:

– Да, демонстрация выйдет весьма убедительная.

– Ручаешься словом?

Улыбка Тифона сделалась шире прежнего.

– Если угодно, ручаюсь, – подтвердил он. – Действуй!

Я, выхватив из-за голенища дирк, вонзил его в середину столешницы что было сил.

Особых помещений для содержания заключенных на этой горе, по-видимому, не имелось, и, размышляя о месте заточения, устроенном для меня, я понял, что моя камера на борту корабля, которому вскоре предстоит превращение в нашу Башню Матачинов, тоже была устроена кустарным манером, причем не так уж давно. Пожелав попросту посадить меня под замок, Тифон мог бы без лишних хлопот освободить одну из самых прочных мастерских и запереть меня там, однако он явно замышлял нечто большее – напугать, подкупить меня и таким образом залучить в пособники.

Тюрьмой мне стал скальный выступ, еще не отсеченный от мантии титанического изваяния, уже наделенного его лицом. На продуваемой всеми ветрами вершине скалы для меня соорудили небольшое укрытие из парусины и каменных глыб, а после принесли туда мяса и редкого, изысканного вина – должно быть, из личных запасов самого Тифона. Затем на моих глазах там, где выступ примыкал к горе, в камень вогнали бревно толщиною почти с бизань-мачту «Алкионы», но несколько ниже. К основанию бревна приковали цепью смилодона, а наверху, продев стальной крюк меж запястий, скованных кандалами, подобно моим, подвесили хилиарха преторианцев.

Наблюдал я за ними до самых сумерек, хотя вскоре понял, что у подножия горы разыгралась настоящая битва. Очевидно, смилодон порядком проголодался. Время от времени он прыгал, пытаясь вцепиться в хилиарховы ноги, но хилиарх всякий раз успевал подтянуть их кверху, и зверь падал, так как до цели оставалось около кубита, а его жуткие когти, хоть и оставляли в дереве борозды, будто стамески, взобраться выше не помогали. Каких-то полдня – и моему обидчику воздалось сверх всякой мыслимой меры, а с наступлением ночи я отнес смилодону поесть.

Однажды по пути в Тракс с Доркас и Иолентой мне довелось освободить от пут зверя, подвешенного к дереву примерно таким же образом, как хилиарх к столбу, и зверь меня не тронул – возможно, оттого что я нес при себе самоцвет, называвшийся Когтем Миротворца, а может, лишь потому, что слишком ослаб. Этот же смилодон не только съел мясо из моих рук, но и облизал их широким, шершавым, словно наждак, языком. Потрогав его клыки, изогнутые подобно бивням мамонта, я почесал зверя за ухом, как почесал бы Трискеля, приговаривая:

– Что скажешь? Мы, те, кто носит мечи, понимаем кое-что в жизни?

На мой взгляд, звери способны понимать разве что самые простые, знакомые фразы, однако лобастая голова смилодона под моей ладонью качнулась, будто согласно кивнув.

Цепь крепилась к его ошейнику парой пряжек в мою ладонь шириной. Расстегнув их, я отпустил несчастного зверя на волю, однако он остался рядом со мной.

Освободить хилиарха оказалось не так легко. На столб я, сжимая бревно коленями, будто стволы сосен, на которые мальчишкой взбирался в некрополе близ Цитадели, влез без труда. Горизонт к тому времени опустился гораздо ниже моей звезды, и я запросто мог бы снять хилиарха с крюка да бросить вниз, но не осмелился, опасаясь, как бы он не скатился со скалы либо не угодил прямо в пасть смилодону (разглядеть его в темноте уже не удавалось, однако, судя по паре глаз, мерцавших внизу, взирал он на нас весьма пристально).

В итоге пришлось мне, накинув его сомкнутые руки на шею, будто хомут, как можно скорее лезть вниз. По пути я чудом не задохнулся, пару раз едва не сорвался с бревна, но до твердой скалы добрался благополучно и оттащил хилиарха в укрытие, а смилодон последовал за нами и пристроился у нас в ногах.

Наутро, когда к нам с пищей, водой и вином для меня и факелами на длинных жердях, чтоб отогнать смилодона, явилась семерка преторианцев, их хилиарх, полностью пришедший в себя, сумел поесть и попить. Недоумение на лицах солдат, не обнаруживших на месте ни хилиарха, ни смилодона, немало нас позабавило, однако выражения их лиц в тот миг, когда оба пропавших отыскались в моем убежище, не идут с ним ни в какое сравнение.

– Не бойтесь, идите сюда, – сказал я. – Зверь вас не тронет, а хилиарх, полагаю, задаст взбучку разве что за небрежение службой.

Солдаты, пусть нерешительно, но подошли ближе, глядя на меня почти с тем же страхом, что и на смилодона.

– Видите, как поступил ваш монарх с хилиархом, допустившим, чтоб я явился к нему при оружии? – продолжал я. – Что же он сделает с вами, узнав, что хилиарх по вашему недосмотру сумел освободиться?

– Всех казнит смертью, сьер, – ответил вентнер. – Велит поставить здесь еще пару столбов, а нас развесить по трое-четверо на каждом.

Услышав его голос, смилодон зарычал, и все семеро поспешили отпрянуть назад.

– Верно, – кивнув, подтвердил хилиарх. – Я сам бы так и распорядился, если б меня не разжаловали.

– Бывает, люди ломаются, утратив этакий чин, – заметил я.

– Меня ничто еще не сломило, не сломит и это, – отвечал он.

Тут я, пожалуй, впервые взглянул на него, как на человека. Во взгляде его, холодном, жестком, точно камень, чувствовались недюжинный ум и твердость характера.

– Ты прав, – признал я. – Бывает, что и ломаются… но не на сей раз. Беги, а этих людей уведи с собой. Отдаю их тебе под командование.

Хилиарх вновь кивнул.

– Не мог бы ты, Миротворец, освободить мне руки?

– Я сам справлюсь, сьер, – вмешался вентнер, шагнув к нам и вынув из кармана ключ.

На этот раз смилодон не издал ни звука. Как только кандалы лязгнули о камень, на котором сидели мы оба, хилиарх поднял их и швырнул в пропасть.

– Руки держи за спиной, – посоветовал я, – и прячь под плащом. Пусть эти люди отведут тебя к флайеру. Все подумают, будто тебя увозят куда-то еще, для новой кары… ну, а где можно сесть, ничем не рискуя, ты, полагаю, знаешь лучше меня.

– Мы улетим к восставшим. Там нас с радостью примут.

Поднявшись, он отсалютовал мне, и я, тоже встав, отсалютовал в ответ, как привык в бытность Автархом.

– Скажи, Миротворец, разве ты не можешь освободить Урд от Тифона? – спросил вентнер.

– Мог бы, но не стану… без крайней нужды. Убить правителя легко – легче легкого, а вот не допустить прихода на его место человека еще более скверного гораздо-гораздо труднее.

– Так правь нами сам!

Я покачал головой.

– Сказать тебе, что у меня есть дело куда важнее – ты ведь наверняка решишь, будто я над тобой насмехаюсь, однако это чистая правда.

Солдаты закивали, хотя явно ничего не поняли.

– Вот что я вам скажу. Сегодня утром я пригляделся к этой горе и оценил, сколь быстро движется вперед работа. Скорость ее неопровержимо свидетельствует: жить Тифону осталось недолго. Умрет он на той самой красной кушетке, где возлежит сейчас, а без его повеления раздвинуть занавесь никто не осмелится. Один за другим и слуги его, и рабочие разбегутся отсюда прочь. Со временем машины, бурящие камень, как люди, вернутся за новыми указаниями, но не получат их, а после и сам занавес рассыплется в прах.

Солдаты уставились на меня, изумленно разинув рты.

– Правителей, подобных Тифону, самодержцу многих миров, больше не будет, – продолжал я. – На смену ему придут владыки масштабом помельче, лучшим и величайшим из коих станет некто по имени Имар, и все они станут подражать Тифону, пока не увенчают коронами каждую из окружающих нас с вами горных вершин. Вот и все, что я хотел сказать вам сейчас, а большего сказать не смогу даже при всем желании. Ступайте, не медлите.

– Мы останемся здесь и погибнем рядом с тобой, Миротворец, если будет на то твоя воля, – сказал хилиарх.

– Не будет. Кроме того, я не умру, – ответил я, лихорадочно думая, как объяснить им устройство Времени, в коем сам мало что смыслю. – Всякий, кто жил когда-либо, жив и до сих пор, только не «где», а «когда»… Однако сейчас вы в серьезной опасности. Ступайте!

Гвардейцы попятились прочь.

– Не дашь ли ты, Миротворец, нам какой-нибудь знак, какую-нибудь мелочь на память о встрече с тобой? Конечно, мои руки запятнаны твоей кровью и руки Гауденция тоже, но остальные не сделали тебе ничего дурного.

Слово «знак» послужило мне превосходной подсказкой, и получил он именно то, о чем попросил. Недолго думая я снял с шеи ремешок с ладанкой человечьей кожи, сшитой Доркас для Когтя, где ныне хранился колючий шип, выдернутый мною из плеча на берегу неугомонного Океана, а после, на борту корабля Цадкиэль, неосторожно сжатый в кулаке.

– Вот. Эта вещь полита моей кровью, – пояснил я солдатам.

Не снимая ладони с головы смилодона, смотрел я, как они, отбрасывая по-утреннему длинные тени, пересекают отрог, приютивший мое убежище. Возле огромной скалы, быстро превращавшейся в рукав Тифона, хилиарх, следуя моему совету, заложил руки за спину и прикрыл запястья плащом. Вентнер вынул из кобуры пистолет, а двое солдат направили на хилиарха оружие.

Таким манером, в виде заключенного под охраной, они спустились по лестнице и скрылись из виду, затерявшись в уличной суете селения, еще не нареченного мною Проклятым Городом. Да, отослал я их с легким сердцем, но теперь, после их ухода, вновь понял, каково это – потерять друга, ибо хилиарх тоже сделался для меня другом. Казалось, сердце мое, сколько б ни говорили о нем, будто оно тверже стали, вот-вот даст трещину.

– Ну, а теперь мне и с тобою придется расстаться, – сказал я смилодону. – Вообще-то тебя следовало бы отослать восвояси еще затемно, но…

Зверь басовито заворчал – должно быть, так он мурлыкал, только звук сей нечасто слышал кто-либо из людей. На его громоподобное «мур-р-р» негромким эхом откликнулось само небо.

Далеко-далеко, за коленями исполинского истукана поднялся в воздух флайер. Поначалу взлетал он медленно (что свойственно всем подобным судам, когда ими движет лишь отторжение Урд), однако, набрав высоту, пулей унесся вдаль. Мне тут же вспомнился флайер, который я видел в небе, распрощавшись с Водалом после известного события, нашедшего себе место в самом начале рукописи, заброшенной мною в бездны непрестанно меняющихся мирозданий. В этот момент я и решил: если судьба еще когда-либо отведет мне малую толику досуга, непременно возьмусь за перо и напишу новую повесть о собственной жизни, а начну с того, как выбросил старую.

Откуда берется эта неутолимая жажда оставлять за собою извилистый чернильный след, мне неведомо, но… Было дело, я вспоминал об одном случае из жизни Имара, а теперь даже познакомился, побеседовал с ним, однако смысл того случая остается для меня такой же загадкой, как и эта тяга к бумагомарательству – так пусть же, по крайней мере, схожие случаи из моей собственной жизни не страдают схожей неясностью.

Донесшийся откуда-то издали гром, глас шеренги черных, как сама тьма, грозовых туч, растянувшейся шире плеч исполинской фигуры Тифона, прогремел вновь, ближе. Принесенную еду и питье преторианцы сложили в некотором отдалении от моего укрытия (такова уж цена беззаветной верности: претендующие на оную редко трудятся с аккуратностью простого слуги, блюдущего верность лишь собственным обязанностям). Сопровождаемый смилодоном, я выбрался наружу и унес все в укрытие. Ветры уже затянули песнь бури, о камень у наших ног разбились первые капли дождя – величиной с добрую сливу, холодные, словно лед.

– Ну что ж, лучшего шанса тебе не представится, – сказал я смилодону. – Видишь, там все уже под крышу спешат. Беги!

Смилодон, словно только и ждавший моего позволения, сорвался с места и помчался прочь, покрывая каждым прыжком целый десяток кубитов. Миг – и он скрылся из виду за кромкой каменного плеча, а спустя еще миг вновь показался вдали, словно рыжая молния, побуревшая под дождем. Солдаты с рабочими разбегались с его пути, будто пищухи, чему я был искренне рад: ведь любое оружие зверя, сколь оно ни ужасно на вид, всего лишь игрушка в сравнении с оружием человеческим.

Удалось ли ему благополучно вернуться в свои охотничьи угодья, мне неизвестно, хотя я в этом нисколько не сомневаюсь. Что до меня, сам я какое-то время сидел в укрытии, слушая голос бури и лениво жуя хлеб с фруктами, но вскоре разбушевавшийся ветер сорвал и унес парусину, укрывавшую меня сверху.

Поднявшись, я взглянул вдаль сквозь завесу дождя… и увидел отряд солдат, шагающих через плечо изваяния в мою сторону.

Поразительно, но еще я увидел земли без солдат и без ливня. Нет, новые земли вовсе не распростерлись там, где зияла пропасть: жуткая, завораживающая бездна осталась на прежнем месте; отвесная каменная стена, тянувшаяся книзу, по меньшей мере, на лигу, словно речной порог, исчезала в изумрудной зелени высокогорных джунглей – тех самых, что некогда, в свое время, укроют деревню волшебников, которую нам с малышом Северианом предстоит миновать.

Скорее, знакомые направления – вверх, вниз, вперед, назад, влево, вправо – раскрылись, словно бутон, нежданно-негаданно явив взору лепестки новых сфирот, до сих пор от меня сокрытых.

Один из солдат выстрелил. Ударивший в камень у моих ног, луч расколол скалу, словно резец ваятеля. Тут я и понял, что они посланы покончить со мной: вероятно, один из гвардейцев, ушедших с разжалованным хилиархом, взбунтовался против уготованной ему участи и донес о происшедшем, однако бегству остальных помешать не успел.

Второй солдат тоже направил оружие в мою сторону, и я, дабы не искушать судьбу, шагнул с залитой дождем скалы на новую землю.