Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Внезапно Ремора опустился на колени с ней рядом.

– Генералиссима… э-э… генералиссима. Здесь ведь более никого нет, а? Никого… э-э… кроме нас. Позволь называть тебя майтерой?

Майтера Мята оставила его просьбу без ответа.

– С похоронами возникнет вопрос. И не один, дюжина. Ты ведь наверняка понимал, что я обо всем узнаю.

– Я… э-э… да. В самом деле. Однако же на такую быстроту не… ты… э-э… исключительно проницательна.

– Так отчего не сказал правды сразу? К чему городил вздор насчет крови?

– Поскольку… э-э… Наковальня. Патера Наковальня. И старина Кетцаль, э? Мое положение… э-э… весьма деликатно. Неустойчиво. Прошу, майтера… э-э… выслушай меня. Прошу, да… умоляю.

– Слушаю, – кивнув, проворчала Майтера Мята. – В чем дело?

– Наковальня. Мой протонотарий. Бывший. Ты с ним знакома?

Майтера Мята отрицательно покачала головой.

– Рассказывай попросту.

– Он назначен в Пролокуторы. Самой… мм… Сциллой. То есть так утверждает он сам. Теша себя сей идеей, э? Без малейших сомнений. Говорил с ним вчера, но он… ты…

– Я?

На секунду майтере Мяте показалось, что ей недостает некоей ключевой подсказки. Осененная догадкой, она качнулась назад, уселась на ковер, скрестив ноги, подперла ладонями подбородок.

– Майтера… э-э… генералиссима?

Майтера Мята подняла взгляд на Ремору.

– А мне на глазах многих тысяч людей поручила возглавить восставших Эхидна. Твое Высокопреосвященство об этом?

Ремора раскрыл было рот, но тут же, так и не проронив ни слова, сомкнул челюсти.

– То есть о происшедшем ты знаешь. Еще бы, при стольких-то очевидцах… да и моих, по твоим же словам, успехах. Победоносная генералиссима, избранная в командиры богами… даже Бизон с капитаном говорят нечто вроде… и вдобавок патера Шелк.

Ремора уныло кивнул.

– Все, даже майтера Мрамор, говорят: он-де назначен нам в кальды Всевеликим Пасом. И также весьма преуспел. Похоже, боги решили сами выбирать нам вождей, и если этот патера Наковальня станет новым Пролокутором, ему непременно захочется выбрать коадъютора на свой вкус.

– И… э-э… мм… не хуже. Если он… э-э… понимаешь ли, старина Кетцаль. Находчив. Хитер. Сам не одну сотню раз убеждался в сем, а? Какими силами распоряжался Аюнтамьенто! Однако он обошел их. Обскакал и Лемура, и Лори – всех. Старик, а? Выживший из ума старикан. Как они полагали. Его Высокомудрие. Кетцаль. Может, и в возрасте. Но хитроумен, майт… генералиссима. Весьма хитроумен. Зрит в корень. В самую глубину.

Майтера Мята негромко, ободряюще хмыкнула.

– Компромисс. Я… э-э… чую. Предвижу. Я ведь, генералиссима… мм… вовсе не так уж умен. Хотя стараюсь. Видят боги, стараюсь. Некоторые говорят… впрочем, неважно: толки на хлеб не намажешь. Со стариной Кетцалем – никакого сравнения. Однако – опыт. Мой… э-э… опыт… Совещания, переговоры. Я ведь веду их. Уже сейчас. Стань коадъютором, Наковальня. Очевидно же, а? Первое, что… э-э… предложил бы любой. Старина Кетцаль… э-э… уловил бы вмиг. Осознал все, прежде чем Наковальня закончит. Старик. Вскоре умрет, а? Год, два… готовься, патера, расти, вникай… э-э… в дела. Пока я еще здесь. Говорю с тобою и… мм… просто-таки слышу его. Посему я и не осмелился, э? Рассказать тебе все. Понимаешь, сколь затруднительно мое положение? Все эти… э-э… Лори, Галаго… и прочие. Хемы. Хемы, все до единого. Я многие годы подозревал… встречался то с тем, то с другим, порой проводил в их обществе дни напролет. Вблизи их видел. Кетцаль тому свидетель.

– Однако говорить об этом Его Высокомудрие отказался?

– Да. Э-э… именно. Именно. Слишком уж щекотливая тема. Даже со мной, э? А он, Наковальня… я ведь тебе рассказывал?

– Рассказывал ты лишь о том, что он утверждает, будто Сцилла назначила его Пролокутором.

– Так вот, он… мм… предложил мне…

Замявшись, Ремора заправил за ухо упавшую на лоб прядь волос, и майтера Мята отметила, как сильно дрожат его костлявые пальцы.

– Итак, он предложил тебе… что же?

– Э-э… назначение. Должность. Причем… – Осекшись, Ремора сглотнул. – Причем вовсе не в издевку. Даже не думая, что я могу заподозрить его в намерении… э-э… оскорбить мое достоинство. Он сказал, я могу… разумеется, я отказался. Стать при нем протонотарием. При нем… э-э… мне… мне… мне…

– Понимаю, – кивнула майтера Мята.

– В мирные времена мы с тобой были… э-э… товарищами, майтера. Коллегами… партнерами, э? Сыном и дочерью Капитула. Советовались друг с другом, вдохновляемые одними и теми же… мм… сакральными воззрениями. Я ведь прекрасно… э-э… помню нашу первую встречу. Ты с блеском в глазах объявила, что… мм… после того, как исполнишь волю богов, желаешь лишь мира. И я торжественно… согласился? Открыто признал, что и сам не желаю ничего иного. Сообща мы беседовали и с бригадиром Беркутом, и с кальдом. В простонародье… э-э… почитают тебя героем… мм… героиней. Поговаривают о монументе, а? Одно твое слово, слово в поддержку…

– Помолчи, – оборвала его майтера Мята. – Я не успела свыкнуться с мыслью о хемах в Аюнтамьенто, а тут еще это!

– Если я… э-э…

– Помолчи, тебе сказано! – Переведя дух, она запустила пальцы обеих рук в накоротко остриженные темно-русые волосы. – Прежде всего: нет, называть меня майтерой тебе запрещается. Как наедине, так и в любых других обстоятельствах. Если Его Высокомудрие согласится снять с меня сан, я намерена вернуться к мирской жизни. Возможно… – Тут она снова перевела дух. – Возможно, выйти замуж. Посмотрим. Что же до тебя, если этот патера Наковальня вправду выбран в Пролокуторы самой Сциллой, значит, он и есть Пролокутор, о чем бы они ни договорились с патерой Кетцалем. Для меня лично молодой человек великой святости, уступивший тому, кто много старше его годами, вполне представим. Поданный в нужном свете, его поступок станет для горожан актом благородного самоотречения, однако самого факта отнюдь не изменит. Пролокутором – пусть не по званию – останется он. Поскольку он прямо предложил тебе место собственного протонотария, очевидно, коадъютором тебе более не бывать. Несомненно, в глазах богов коадъютором является патера Кетцаль, а посему отныне я стану обращаться к тебе «патера».

– Дорогая моя юная!..

Взгляд майтеры Мяты заставил Ремору умолкнуть на полуслове.

– Я – вовсе не твоя и не чья-либо еще «дорогая», да и не так уж юна. Мне тридцать шесть, и уверяю тебя, для женщины это уже далеко не юность. Будь любезен обращаться ко мне «генералиссима», иначе я сделаю твою жизнь куда менее приятной, чем прежде.

В дальнем углу комнаты отворилась дверь, и некто – уж точно не Мята и не Ремора – захлопал в ладоши.

– Браво, дорогая моя юная генералиссима! Просто чудесно! Тебе бы на сцену, на подмостки!

С этим новоприбывший – разжиревший до неприличия коротышка с ярко-голубыми глазами на жизнерадостном округлом лице в обрамлении необычайно, едва ли не до белизны светлых волос – вперевалку двинулся к ним.

– Ну а что касается примирения с Аюнтамьенто из хемов, на сей счет тревожиться ни к чему. Я вовсе не хем, хотя, признаться, лежащий перед вами предмет – действительно нечто в этом роде.

Узнавший новоприбывшего Ремора сдавленно ахнул.

– Да-да, с этим авгуром мы – старые… не могу, не греша против истины, сказать «друзья». Скорее знакомцы. А ты, следует полагать, и есть достославная генералиссима бунтовщиков, Мята? – Незнакомец тоненько захихикал. – По всей видимости, нацелившаяся на верховную власть, из Мятежниц да в самодержицы? Вот это мне по сердцу! Ну а я – советник Потто. Занавес! Итак, тебе угодно поговорить со мной?

На краткий миг, мгновение, в течение коего у Шелка едва не остановилось сердце, ему почудилось, будто среди множества лиц шумно приветствующих его прохожих мелькнуло лицо Гиацинт. Увы, не успел он заорать на носильщиков, как девушка повернула голову, и иллюзия рассеялась. Откидываясь на груду подушек, Шелк осознал, что был готов выпрыгнуть из паланкина.

«Очки мне нужны, – подумал он. – Те, старые… хотя их назад уже не вернешь, а значит, придется подыскивать новые».

Восседавший на его плече Орев, встрепенулся, захлопал крыльями.

– Шелк… Хор-роший!

– Шелк сумасшедший, – возразил Шелк ночной клушице. – Шелк спятивший. Выживший из ума. Принявший за нее совсем другую девушку.

– Видеть – нет.

– Вот и я думаю в точности то же самое. А с полдюжины раз мне снилось, будто моя мать жива. Тебе я об этом рассказывал?

Орев присвистнул.

– Проснувшись, я еще минуту-другую в это верил и был так счастлив… вот и сейчас чувствую нечто схожее.

Высунувшись из паланкина справа, он обратился к главному носильщику:

– К чему так быстро? Вы же загоните себя!

Носильщик, осклабившись, закивал головой.

Шелк вновь откинулся на подушки. Скорость росла на глазах. Несомненно, носильщики считали сие вопросом чести: везешь кальда – беги. Беги, не то обычные горожане, ни разу в жизни не удостаивавшиеся права нести паланкин с самим кальдом внутри, подумают, будто кальд едет по каким-то совсем пустяковым делам. Нет уж, так не пойдет: ведь если его дела – пустяки, стало быть, и в носильщиках кто попало!

– Я ведь двадцать стражников на ее поиски отрядил, – сообщил он Ореву. – Прискорбно мало, конечно, поскольку ее не нашли, но пока Четвертая бригада удерживает северную сторону, а подземелья остаются за Аюнтамьенто, бо́льших сил нам не выкроить.

Услышав о подземельях, Орев разразился недовольным карканьем.

Достигший поистине бешеной скорости, паланкин покачнулся, накренился на сторону и свернул с Солнечной на Ламповую.

– Я ведь, кажется, ясно сказал: нам нужно на Музыкальную, – вновь высунувшись наружу, напомнил носильщикам Шелк. – Еще улицей восточнее.

Глава носильщиков вновь, как и прежде, закивал головой.

– Ну а если ее не сумели найти двадцать стражников, мне, Орев, не удастся тем более. Прошлой ночью, к примеру, я ее… вернее, мы ее не нашли. Посему нам необходима помощь, и мне приходят в голову три… нет, четыре места, где можно таковой заручиться. Сегодня мы навестим их все. С пожарами в основном покончено, а значит, майтера Мята с Оозиком смогут биться куда как лучше, если я не путаюсь под ногами, и потому, хотя доктор и утверждает, что мне нужно лежать в постели, хотя у меня и нет ни минутки для себя самого, я твердо намерен посвятить сему все время, сколько бы ни потребовалось.

Вновь угрожающе накренившийся, паланкин свернул в еще более узкую улочку, и ее Шелк узнать не сумел.

– Боюсь, ныне все зависит только от бессмертных богов. Я им, конечно, не верю – даже Иносущему, похоже, поверившему в меня – однако они еще вполне могут нам улыбнуться.

– Найти девочка?

Желание разговаривать Шелка оставило, однако накал чувств подхлестнул язык:

– Да что ему от нее может быть нужно?!

В этот момент паланкин стремительно миновал лавку с цитрой и пыльным фаготом в витрине…

…Но Шелк, кальд Виронский, их не заметил.

– Это что, кухня?!

Майтера Мята в изрядном удивлении огляделась по сторонам. Таких громадных кухонь ей не случалось видеть еще никогда.

– Имеются ведь и… э-э… альтернативы, – рискнул поддержать ее Ремора. – Целые и невредимые, э? Равно… мм… не отмеченные прикосновением Меченосицы Сфинги.

– А по-моему, здесь очень мило, – возразил Потто. – И, прежде всего, есть кое-какая пища, хотя твои бойцы, дорогая моя юная генералиссима, изрядно опустошили хозяйские кладовые. Съестное я люблю – люблю, пусть даже лишен возможности есть. Во-вторых, я, гостеприимный хозяин, искренне стремлюсь обеспечить гостям максимум комфорта, а кухню нетрудно натопить. Взгляните на эту благородную плиту и дровяной ящик, полный поленьев! Я, к счастью, для сквозняков неуязвим, но вы-то – дело другое… одним словом, я всеми силами забочусь о вашем удобстве. Прочие комнаты в силах предложить гостю лишь прелести великосветской роскоши, но эта обеспечит тепло и чай… и даже бульон, – залившись смехом, добавил он. – Все почтенные, проверенные временем добродетели старушки-няни. Кроме того, здесь так много острых ножей, а острые ножи под рукой воодушевляли меня всю жизнь!

– Неужели ты здесь один? – недоверчиво осведомилась майтера Мята.

Потто самодовольно осклабился.

– Уж не намерена ли ты напасть на меня, если так?

– Разумеется, нет.

– У тебя есть азот – знаменитый, тот самый, полученный от Шелка. Обыскивать тебя, дабы изъять его, я пока что не стану.

– Азот оставлен на сохранение полковнику Бизону. Приди я сюда с оружием после призыва к перемирию, ты получил бы законное право убить меня.

– Оно у меня имеется в любом случае, – заверил ее Потто, с треском переломив лучинку, выуженную из дровяного ящика. – Законы войны защищают армии и вспомогательные войска. Тобою же начата не война – мятеж, а на мятежников законы войны не распространяются. Вот он, патера, знает, что это так. Взгляни на его лицо.

– Я… э-э… притязаю на неприкосновенность в силу духовного сана. Как облаченный в ризы авгура.

– Резонно, резонно: ты ведь в боях не участвовал, а значит, имеешь на нее полное право. Однако генералиссима, участница многих сражений, сих прав лишена. Все проще некуда.

На это ни Ремора, ни майтера Мята не ответили ни слова.

– Кстати о ризах, – продолжал Потто. – Совсем забыл упомянуть: законы войны применимы лишь к солдатам и вспомогательному персоналу, носящим военную форму родного города, как подчиненные генерала Сабы. Ты, дорогая моя генералиссима, мундира не носишь. Что из этого следует? Да, в течение перемирия я не вправе чинить нападений на ваши войска, однако имею полное право при желании переломать тебе ножки… и даже шеенку свернуть. Сядь – вон видишь, какой миленький столик? А я растоплю плиту и поставлю чайник.

Оба сели. Ремора подоткнул под ноги полы роскошных зимних риз, а майтера Мята, совсем как в киновии, сложила на коленях изящные узкие ладони и склонила голову.

Тем временем Потто, наполнив дровами одну из топок, легонько чиркнул о ладонь лучинкой растопки. Лучинка вспыхнула, да не с конца, как факел – по всей длине. Бросив ее на дрова, Потто задвинул гневно заскрежетавшую железом топку на место, в плиту.

– Интригует… мм… интригует. Хочет нас разобщить, – шепнул Ремора. – Прием… э-э… старинный, генералиссима. Элементарная… мм… стратагема. Мне надлежит… э-э… хранить тебе верность, и если ты на схожий… мм… аналогичный манер…

– Майтера, Твое Высокопреосвященство. Будь добр, зови меня майтерой, пока мы одни.

– В самом деле… э-э… в самом деле!

О… э-э… сорор нэкве эним игнари сумус анте малерум!

О пасси гравиора, дабит Пас гис гуокве финэм [97]97
  Здесь – перефразированная цитата из «Энеиды» Вергилия:
  Всех вином оделив, [Эней] скорбящих сердца ободряет:
  «О друзья! Нам случалось с бедой и раньше встречаться!
  Самое тяжкое все позади: и нашим мученьям
  Бог положит предел».
(Пер. С. А. Ошерова под ред. Ф. А. Петровского).  У Вулфа «друзья» заменены на «сестру», а «бог» – на «Паса». (Прим. переводчика).


[Закрыть]!

– Слух у меня остр, – не поворачивая головы, заметил Потто, наполнявший водой чайник. – И не говорите, что я вас не предупреждал.

Майтера Мята подняла взгляд.

– Прекрасно. Значит, мне нет надобности повышать голос. Ты вправду советник Потто? Мы прибыли на переговоры с Аюнтамьенто, а не с любыми случайными встречными. Если ты – действительно он, чье это тело?

– Да, вправду, – ответил Потто, водружая чайник на плиту. – Мое. Еще вопросы?

– Разумеется. Желаешь ли ты прекратить все это кровопролитие?

– Тебя оно так уж тревожит?

Выдвинув из-под стола прочный табурет, Потто опустился на него так грузно, что пол вздрогнул под его тяжестью.

– Видеть, как умирают славные, отважные бойцы? Наблюдать, как тот, кто пару секунд назад готов был беспрекословно повиноваться мне, корчится, истекая кровью, посреди улицы? Еще бы!

– Что ж, а меня нисколько, да и твои волнения мне, откровенно говоря, непонятны. Можешь назвать сие даром. Талантом. Одни способны весь вечер слушать музыку, а после прийти домой и записать услышанное от начала до конца. Другие могут бегать быстрее и дальше лошади. Ты слышала о таких? Мой дар не так удивителен, хотя и принес мне успех. Я не чувствую боли… которой не чувствую. Не это ли вы называете тавтологией? Меня научила сему сама жизнь, и тебе я ее науку отдаю даром.

Ремора кивнул. Удлиненное от природы, его лицо вытянулось сильнее прежнего.

– Могу… э-э… поручиться, под данную… мм… категорию это вполне подпадает.

– Советник.

– Что? Э-э… да, в самом деле. Я вовсе не имел… мм… намерения…

– Благодарю. Я – единственный из советников, кто пробился… вынужден был пробиваться в Аюнтамьенто силой. Об этом кому-либо из вас известно?

Майтера Мята отрицательно покачала головой.

– Все мы, как следует из наших имен, между собой в родстве. Лемур и Лори – родные братья. Лемур мертв. Изображать удивление ни к чему: что вы оба об этом знаете, для меня не секрет. Аюнтамьенто Лемур заполнил родней еще до твоего, патера, рождения. Я пришел к нему. Обратился к нему прямо, начистоту. У него нашлось место даже для Галаго, троюродного брата, с вашего позволения, тогда как по крови я ему куда ближе. Об этом я и напомнил, а он ответил: приму, дескать, сие к сведению. Проходит около недели – то, се, ничего серьезного – и он, понимаете ли, подсылает ко мне убийцу. Я позаботился, чтоб мясо подосланного подали нам за ужином, а десертом стала его голова в лимонном шербете. Лемур от нее шарахнулся, а я чуток шербета пальцами подцепил – и в рот. И на следующий же день принял присягу. Советником Потто стал. И вскоре кузены обнаружили, что я – весьма полезный друг, а не просто малоприятный родственник.

Майтера Мята кивнула.

– Гордиться собственной полезностью вправе всякий приносящий пользу. Сейчас у тебя есть возможность оказать неоценимую помощь всему нашему городу.

– Мы… э-э… шли сюда с самыми благими намерениями, – вставил Ремора. – Генералиссима безоружна. Мне же носить оружие… э-э… запрещено призванием. По крайней мере, таково мое личное мнение, хотя наш… кальд может считать иначе. Спрошу прямо, советник, разделяешь ли наши… э-э… чаяния ты? Кто мы? Посредники или же… мм… пленники?

– Ты что же, хочешь уйти, не дождавшись чаю? – Потто небрежно махнул рукой в сторону двери. – Попробуй, патера. Проведи эксперимент.

– Долг… мм… воспрещает.

– В таком случае ты – пленник, однако не мой. А тебе, дражайшая моя юная генералиссима Мята, очевидно, очень интересно, каким образом я ухитряюсь пребывать среди живых здесь, в кухне, хотя лежу мертвым в гостиной?

– Это – яснее некуда: тебя попросту двое.

С этим майтера Мята извлекла из кармана четки и принялась перебирать в руках крупные деревянные бусины. Привычная, знакомая их форма внушала покой.

– Ошибаешься, я один, и этот один сейчас не здесь и не там. С годами все мы старели, и кузен Долгопят изготовил нам новые тела. Из хемов. Первое досталось Лемуру, а после, когда в том возникла нужда, такими же телами, позволяющими управлять ими с постели, обзавелись все остальные. Да, я не могу наслаждаться вкусами блюд, однако ем. Как раз сейчас меня кормят внутривенно.

– А что сталось с хемами? – спросила майтера Мята, лишь чудом сдержав дрожь в голосе. – Что сталось с разумом каждого?

– Я-то думал, ты спросишь, не изготовил ли он для остальных более одного тела.

– Нет. Очевидно же, изготовил – если не он, так кто-то еще. Однако ты получил это тело от другой особы, другой личности, и… и изменил его внешность, придав сходство с собственным? Должно быть, да. А согласился ли на все это он?

– Куда закономернее был бы вопрос, всех ли нас по два, – заметил Потто, пристукнув по столу кулаком. – А ты даже не спрашиваешь, как мне удалось поджечь ту деревяшку. Ну, как, как иметь дело с теми, кто не желает говорить по существу?!

– Я… э-э… – начал было Ремора.

Однако Потто продолжил:

– Видимо, не отклоняясь от сути самому. Да, так и есть! И вскоре я, может быть, подойду к ней с такой прямотой, что спины не согнете, – проворчал он и повернулся к Реморе. – Да, патера? Ты хотел что-то сказать?..

– Я… мм… довольно долго гадал, как ты, советник, безо всяких… э-э… усилий мог поджечь эту лучинку. Надеюсь, на сей счет ты вскоре нас… э-э… просветишь?

– Не собираюсь я торчать здесь, обучая мясников химии. Неужто ни один из вас не способен понять? Как только я скажу вам, чего хочу, мне этого уже не захочется! И вообще, что вы здесь делаете? Дражайшая генералиссима Мята – верховный вождь восставших. Первая после Шелка. Зачем вы здесь?

– Как… э-э… посредники. Мы… мм… Его Высокомудрие и… э-э…

– Дабы восстановить мир, – объявила майтера Мята. – Кальд Шелк предлагает всем вам остаться при должностях… разумеется, в рамках Хартии. По-моему, предложение, с учетом происходящего, весьма великодушное.

– Пожизненно?

Ремора легонько коснулся ее плеча. Истолковать сей жест майтере Мяте удалось без труда.

– Есть ли в Хартии положение о пожизненном пребывании в должности? Если да, полагаю, его вполне можно применить и к вам.

Ремора отрицательно качнул головой – едва-едва, практически неуловимо, однако майтера Мята это заметила.

Потто заулыбался.

Не ожидавшая этого, майтера Мята не на шутку забеспокоилась. Быть может, она, сама того не желая, предложила советникам возвращение к власти?

Ремора, напротив, засиял от радости.

– Так-то лучше! О, в самом деле! Должно быть, дело идет на лад, а? Друзья всегда могут примириться, враги же к сему… э-э… неспособны.

– Ты превратно толкуешь мою улыбку, патера.

– Я… мм… приветствую и одобряю ее. Вижу, час понимания… э-э… настал. Быть может, я выскажу предложение? Советник? Генералиссима? Пожелание… искреннее, от всего сердца. Чтоб мы… э-э… все вместе, сию минуту торжественно вознесли молитву Девятерым. Обратившись к ним, если угодно, с просьбой…

– Заткнись, – рыкнул на него Потто. – Ключ у меня в руках, а ты упорно продолжаешь нести всякий вздор. Генералиссима, ты послана кальдом Шелком? Я не ошибся?

– К моему приходу он, безусловно, отнесся бы с одобрением. Мы уж который день пытаемся связаться с вами, с советниками, посредством стекол, но безуспешно, вот я и подумала: а не попробовать ли так?

На это Потто не ответил ни слова.

– Ну а Его Высокопреосвященство, – добавила майтера Мята, – был избран вашим бригадиром Беркутом и нашим кальдом в посредники. Вскоре после этого помощь в переговорах, насколько я понимаю, предложил и Его Высокомудрие. Мы так обрадовались и до сих пор рады! Хотелось бы надеяться…

– Выступать от его имени вы не можете, – оборвал ее Потто. – Ни ты, ни патера. Сколько б ни убеждали себя в обратном. Я знаю его давно. Особы более коварной и непредсказуемой не найти во всем городе. Даже я сам в подметки ему не гожусь. Вот ты – генералиссима, так?

Майтера Мята кивнула.

– Избранная и назначенная Божественной Эхидной во время теофании. Мне было велено, – добавила она, слегка изменив полученные указания в интересах мира, – стереть с лица земли Аламбреру и позаботиться, чтоб Вирон сохранил верность Сцилле. Если тебя интересует мое положение в структуре командования, верховная власть в гражданской и военной сферах принадлежит кальду Шелку. Наш высший военачальник – генералиссимо Оозик, я возглавляю вооруженное простонародье, а стражей кальда командует генерал Скат.

Потто тоненько захихикал.

– Тогда ты наверняка превосходно разбираешься в, так сказать, положении на фронтах. Я – нет. У нас делами военными ведал Лемур. Растолкуй мне сложившуюся ситуацию, генералиссима, чтоб уж начать на равных.

– Ты серьезно?

Потто затрясся в беззвучном смехе.

– Как никогда.

– Что ж, будь по-твоему. После теофании Змееподобной Эхидны у нас оказалось около тридцати тысяч бойцов. Конечно, непосредственных очевидцев не набралось бы и половины от этого числа, однако к нам присоединились многие, услышавшие о случившемся от других. Были среди них и стражники, но, думаю, в чинах не выше капитанского. Тогда вы, Аюнтамьенто, призвали на помощь армию, что, вдобавок к двадцати четырем тысячам штурмовиков городской стражи, оставшейся на вашей стороне, обеспечило вам еще около семи тысяч солдат.

– Продолжай, продолжай, – велел Потто. – Все это не вполне верно, однако весьма, весьма интересно.

– Мои сведения о страже получены от генералиссимо Оозика, а уж его-то положение обязывает знать подобные вещи. Сведения об армии сообщил мне сержант Песок, предводитель отважных солдат, осознавших, что истинная верность городу заключена в переходе на сторону кальда.

– Прошу прощения, я тебя перебил, – по-прежнему улыбаясь от уха до уха, повинился Потто.

– Я собиралась сказать, что с тех пор наши силы растут, а вы их теряете. К затени у нас – то есть в моем собственном войске – собралось общим счетом около пятидесяти тысяч человек. Примерно столько же их и сейчас. К исходу следующей ночи сторону кальда приняли все бригады городской стражи, кроме Четвертой. Четвертая и Третья – та, которой командовал генералиссимо – удерживали Палатин. На следующий день Четвертую бригаду под командованием бригадира Беркута вытеснили с холма в северные пригороды.

– Где она и держится до сих пор.

– Совершенно верно. Нам, как-никак, пришлось бороться с пожарами – с сотнями пожаров, пылавших по всему городу, и одновременно с этим наводить порядок в собственных рядах. Когда сдалась Аламбрера, нам достались тысячи пулевых ружей и сотни тысяч патронов к ним. Следовало позаботиться, чтоб они оказались в руках людей доброго нрава. Помимо этого, у нас есть основания надеяться, что еще через день-другой Четвертая бригада может также принять нашу сторону. Так полагают и кальд Шелк, и генералиссимо Оозик, и я вполне с ними согласна. Как мне сообщили, того же мнения придерживается Его Высокомудрие.

Ремора звучно откашлялся.

– И… кхм… не без причины! Бригадир Беркут… мм… молил меня… э-э… выступить инициатором? Положить начало переговорам. Засим… э-э… вскоре после… я отыскал кальда, и он эту мысль также… мм… вполне одобрил. Посему я способен к… э-э… уполномочен! С точки зрения бригадира.

– Но не сейчас и не здесь, – возразил Потто. – Генералиссима, сможешь ли ты смять Четвертую? Допустим, Шелк отдал такой приказ?

– Разумеется. Часа за два-три. А при поддержке нескольких талосов и пневмоглиссеров еще быстрее. Однако в силу причин вполне очевидных мы предпочли бы обойтись без этого. Потери среди…

– Очевидных? – фыркнул Потто. – Для меня лично они вовсе не очевидны! Неужели тебя вправду настолько волнует именно кровопролитие?

– По-моему, оно должно волновать всех и каждого.

– Что ж, ты права, но в то же время жестоко ошибаешься. Меня бы кровопролитие не взволновало ни на вот столько, но отчего бы, если представился случай, не заполучить еще пять тысяч первоклассных штурмовиков? Мы бы не отказались. Выходит, генералиссима, других причин нет?

– Скажу откровенно, существует и другой аспект. Вы – то есть Аюнтамьенто – сидите внизу, в подземельях, с большей частью армии и горсткой штурмовиков.

– Почти тысячей.

– Если не принимать в расчет их, с вами под землей, по-видимому, около семи тысяч солдат.

Потто заулыбался шире прежнего.

– Больше? Прекрасно, поверю на слово. Семь тысяч – по нашим прикидкам. Как бы то ни было, если мы вплотную возьмемся за Четвертую бригаду, цель вовсе не из первоочередных, вы вполне можете, предприняв вылазку из подземелий, ударить по нам с тыла. Согласно полученным мной донесениям, чтоб справиться с солдатом, необходимы по меньшей мере четверо моих бойцов, а это значит, что ваши семь тысяч – спорить о точности чисел сейчас ни к чему – эквивалентны моим двадцати восьми. Подобный риск мы сочли – и, надо заметить, до сих пор считаем – непозволительным.

Потто истово, с чрезмерным воодушевлением закивал.

– В потоке всего этого словоблудия, моя дражайшая генералиссима, нашелся ничтожный огрызок, показавшийся мне разумным. Судя по твоим словам, в действительности вы стремитесь покончить вовсе не с остатками нашей стражи, а с нами. Если так, отчего вы не спуститесь к нам, вниз?

На лице Реморы отразилось нешуточное уныние.

– Неужели ты… э-э… советник… разве это… мм… продуктивно?

– Полагаю, да. Вскоре увидишь сам. Ответь, генералиссима, если сможешь.

– Оттого что подземелья слишком удобны для обороны. Сама я там не бывала, но описания слышала. В помещении наподобие этого дюжина солдат без труда устоит против сотни бойцов. Нет, в крайнем случае способы мы найдем – пробурим шахты и так далее, но предпочли бы обойтись без этого. Потому я и здесь. Вдобавок у нас имеется еще одно соображение. Ты завел речь об уничтожении Четвертой. Ясное дело, нам этого вовсе не хочется. Однако еще меньше нам хотелось бы уничтожать армию, одну из величайших ценностей города. Нам известно, что…

– Изумительная ты женщина! – Отодвинув от стола табурет, Потто пересек просторную кухню и подошел к плите. – Женщина, рассуждающая вполне разумно, когда ей только заблагорассудится, однако не слышащая кипящего чайника!

– Женщины, как правило, рассуждают вполне разумно – главное, чтоб мужчины соизволили их вовремя выслушать.

– Женщины в генеральских чинах – да, это уж точно. Ты совершенно права и насчет Четвертой, и насчет армии, и насчет риска увязнуть в подземельях, хотя в действительности не понимаешь ситуацию вообще. Известно ли тебе, что я – глава нашей разведки? Прежде возглавлявший шпионов Лемура, а ныне – Лори? Впрочем, люди это, как правило, одни и те же… причем в первую очередь мои. Неужели ты вправду думаешь, что все штурмовики в городе – либо ваши, либо наши? Подобное простодушие просто невероятно!

Самодовольно захихикав, Потто снял с плиты клокочущий, извергающий пар чайник.

Майтера Мята поджала губы.

– Не забывайте… э-э… о крохотном… мм… как это? Знаке внимания, а? О нескольких… э-э… сотнях…

– О двухстах или около, – подсказала майтера Мята. – О двух сотнях тривигантских птероштурмовиков под командованием генерала Сабы, командующей также воздушным кораблем. Две сотни – тут Его Высокопреосвященство прав – сила ничтожная, однако при огневой поддержке с воздушного корабля даже столь малые силы способны добиться очень и очень многого. Кстати заметить, генерал Саба предложила помочь нам, когда мы выступим против Четвертой.

– Экая доброжелательность, – пробормотал Потто, возвращаясь с курящимся паром чайником к их столу.

– Разумеется, советник, твой сарказм мне вполне понятен. Для тебя это зло, но для нас – благо. Как же нам не оценить по достоинству жест доброй воли со стороны рани в адрес новых властей Вирона?

Потто приподнял чайник.

– То есть ваша дипломатия цветет пышным цветом.

– Да, так и есть. Она еще в колыбели, но расцветает на глазах.

Майтера Мята поднялась на ноги.

– Теперь нам нужен заварочный чайник и чай. И сахар, и молоко, и лимон, если Его Высокопреосвященство пьет чай с лимоном. Я поищу.

– А я как раз собирался спросить, не запылилось ли мое лицо.

– Прошу прощения, советник?

– Нет ли на моем лице пыли? Посмотри повнимательнее, будь так добра. Быть может, нам стоит подойти к окну: там больше света.

– Не вижу никакой пыли.

Внезапно майтеру Мяту неприятно поразило отсутствие в его лице, казавшемся столь оживленным, какой-либо теплоты. Знакомая металлическая маска майтеры Мяты лучилась целым круговоротом смирения и страсти, а эта, при всей ее внешней округлости и румянце, оставалась холодной, словно змеи Эхидны.