Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Оливин не проронила ни слова.

– Ну а суть этой притчи в том, что Всевеликий Пас – вовсе не Иносущий. Да, боги нередко имеют по нескольку имён и даже более одной личности, о чём я только сегодня вспоминал в беседе с друзьями, и, по всей видимости, некогда, в прошлом, люди считали Иносущего всего-навсего ещё одним воплощением Паса. А притчу, которую я только что рассказал, возможно, сочинили как раз затем, чтоб показать: нет, это вовсе не так. И вот теперь вернёмся к нашему стиху. Как я уже говорил, предсказывающему определённые события в сём круговороте… по крайней мере, других, лучших, догадок мне в голову не приходит. В скором времени Пас явит людям свой гнев, причём неоднократно. Подняв те самые «вихри неслыханны»… во множественном, обрати внимание, числе.

– Он причинит нам… Он причинит нам зло?

– Этого я сказать не могу. Однако мы предупреждены о грядущих бедствиях Иносущим, а Иносущий всё-таки бог – причём, вполне возможно, лучший, мудрейших среди богов, – и посему наверняка много мудрее нас. И рассудив, что предупреждения нам ни к чему, уж точно не стал бы предостерегать нас на будущее. Ну а теперь последнее, и я смогу принести в жертву твой хлеб. «Скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю». В известном смысле, тут всё предельно ясно. Ниспустившаяся на землю ночь, очевидно, означает угасание Длинного Солнца по завершении дня. Ночь наступает… – Умолкнув, он бросил взгляд за окно. – Вернее сказать, уже наступила, и дня мы, может статься, не увидим ещё несколько дней.

– Может, я снова отправлюсь спать, когда ты уйдёшь… Может, я снова отправлюсь спать, когда ты уйдёшь, патера.

– По-моему, решение весьма разумное, – согласился он, машинально чертя указательным пальцем кружки на щеке. – Ну а «густейший туман»… Из него мне, пожалуй, многого не извлечь. Возможно, сие означает совершенно обычный туман из тех, какие нам случается видеть чуть ли не каждый день. Однако здесь вполне можно увидеть также намёк на известную поговорку о боге, туманящем разум тех, кого он собирается погубить… нет, с уверенностью я на сей счёт ничего сказать не могу. Небеса – вот что, по-моему, является величайшей из всех загадок в ниспосланном нам стихе. Небосводов в нём, пусть не прямо, но косвенно, упомянуто два – небо Синего, о котором мы уже говорили, и наше с тобой, небо этого круговорота. И, сдаётся мне, последнее упоминание неба относится к ним обоим. Следовательно, вихри, густейший туман, ночь, ниспустившаяся на землю, – всё это уготовано не только сему круговороту, Круговороту Длинного Солнца, но также Синему. Конечно, ночью на Синем неизменно темно, но ночь, сиречь ночная тьма, сошедшая с неба на землю… что это может значить, я себе даже не представляю. Разумеется, авгур истолковал бы ниспосланный нам стих гораздо точнее… но настоящего авгура сейчас с нами нет, а жаль. Жаль.

Вздохнув, он выдернул из бутылки с вином пробку.

– Нет ли у тебя бокала под вино, Оливин? Да, и ножа, чтоб разрезать хлеб?

– Я могу раздобыть их… Я могу раздобыть их, но…

В негромком, дребезжащем голосе слышалась неохота, намного превосходящая обычное нежелание что-либо говорить.

– Что «но»? Будь добра, объясни.

– Отцу не нравится, если я беру… Отцу не нравится, если я беру что-нибудь во дворце.

– Вот как… Возможно, кальд Бизон вовсе не знает, что ты здесь, наверху?

Оливин молча кивнула.

– В таком случае твой отец, несомненно, прав. Зачем рисковать изгнанием из дворца… хотя, по-моему, в качестве служанки ты могла бы принести кальду Бизону либо генералиссиме Мяте немало пользы. А ещё отец, помнится, велел тебе спать, пока он в отлучке?

Оливин вновь кивнула.

– А я сегодня встретил собственного отца… впервые за многие годы. Об этом я тебе, кажется, не рассказывал?

– Нет, патера…

Он, улыбнувшись, покачал головой.

– Подумать только… иду я по Солнечной в поисках места, где некогда стояла наша лавка, а он спрашивает, не может ли мне чем-то помочь! Заметил, наверное, что я определённое место ищу…

Отмытые почти дочиста множеством ливней, остатки крылокаменных стен обрамляли прямоугольные дыры подвалов, растрескавшиеся крылокаменные ступени перед дверными проёмами рассыпались в прах, вновь обернулись изначальным песком да щебёнкой. На ходу он оглядывал каждую дверь в поисках затейливой, запомнившейся до единого завитка надписи «ПИСЧЕБУМАЖНАЯ ТОРГОВЛЯ ТЕМЕНИ», но надпись, увы, оказалась куда менее долговечной, чем копоть.

– Может, я чем помочь смогу? – внезапно окликнул его некто встречный.

Невысок, коренаст; лысина изрядно преувеличивает высоту лба…

– Возможно, если ты знал эти края до пожара.

Плешивый, кивнув, указал в сторону развалин неподалёку.

– Многие годы торговлю держал на том самом месте.

– До пожара здесь была небольшая лавчонка, торговавшая… о, в основном перьями да бумагой. Чернилами, блокнотами и так далее. Не знаешь ли ты, где она находилась?

Плешивый вновь указал в ту же сторону.

– Да вон же! Я ей и хозяином был.

Бок о бок они приблизились к нужному месту.

– Я долгое, очень долгое время здесь не был…

Казалось, слова застревают в горле.

– Ну так квартал-то сгорел, – понимающе кивнул плешивый.

– Да, но меня здесь уже не было.

– И меня тоже. Я в то время на севере с тривигантцами воевал. А ты, видимо, в прежние дни в лавку ко мне заглядывал?

– Да. Да, и нередко.

Плешивый, сделав полшага влево, окинул его пристальным взглядом.

– Скула? Тебя не Скулой ли звать?

(Разумеется, разумеется, сразу же слишком многого лучше не раскрывать!)

– Нет. А жил ты здесь же? В Квартале Солнечной Улицы?

– Точно так. И супруга со мною жила, и дети – четверо мальчишек, три девочки. Наш дом на Серебристой тоже сгорел, но их там никого уже не было. Наружу отправились, на один из тех круглых круговоротов.

– А одного из твоих сыновей звали Бивнем, не так ли?

Вопрос этот стоил ему величайших, небывалых трудов.

– Точно так, старшего моего. Ты его знал?

– Не так хорошо, как следовало бы.

– Хороший был мальчуган. Трудолюбивый, старательный, храбрый, как Пасов бык… – С этими словами плешивый протянул ему руку. – Что ж, если ты дружил с ним в те времена, рад буду познакомиться. Темя меня зовут.

Оба обменялись рукопожатием.

– Ну а я и есть твой сын Бивень, отец.

Темя, моргнув, вытаращил глаза.

– Что-о? Вот уж нет!

– Знаю, с виду я здорово изменился…

Темя, покачав головой, отступил на шажок назад.

– Вот здесь одна из половиц легко подымалась, если чем-нибудь подцепить. Когда мы закрывали торговлю, ты её поднимал и прятал под нею наш денежный ящик, а сверху его прикрывал ящиком со счётными книгами.

У Темени отвисла челюсть.

– Ты не желал, чтоб я знал об этом, и здорово рассердился, заметив, что я подглядывал за тобой, однако после по-прежнему прятал ящик именно там. Теперь-то я понимаю зачем – показывал, что доверяешь мне, но в то время…

Продолжить ему помешали объятия со слезами.

– Стало быть, ты вправду Бивень? – разжав руки, заговорил Темя. – Мой сын Бивень, вернувшийся обратно сюда?

Он кивнул, и оба двинулись вдоль улицы к шатру-таверне со стойкой, сооружённой из уложенной поперёк пары бочек доски, с тремя столиками, тремя креслами (причём одно оказалось сломанным) и множеством разношёрстных табуретов да невысоких бочонков.

– Изменился ты, конечно, до полной неузнаваемости, – заметил Темя.

Воспоминания хлынули из недр памяти бурной рекой.

– Знаю. Ты тоже. Перед нашим отлётом таким большим был… вот меня назвал храбрым, а я ведь боялся тебя. И мать тоже. И все наши вообще.

– Вина или пива? – спросил кабатчик и в удивлении поднял брови, когда Темя потребовал вина.

– Как она поживает, Бивень?

– Мать? Когда я в последний раз с нею виделся, чувствовала себя неплохо, только времени с тех пор прошло вон сколько… Примула о ней заботится.

– Ну а я, должен тебе сообщить, снова женат.

Тут оба на время умолкли, не зная, о чём ещё говорить.

– Гадаешь, наверное, отчего я к вам не прилетел?

Он покачал головой.

– Мы думали, ты погиб.

– Я-то? Ну нет, не дождётесь!

– Вот и славно, – едва не съёжившись от смущения, пробормотал он.

– Как у тебя там дела идут?

– Более-менее. Трудно пришлось, так ведь и здесь нелегко было. То есть тебе дела вести было нелегко, да и нам с Крапивой, останься мы дома, тоже пришлось бы потрудиться. Нет, там ничем не хуже, просто всё по-другому. Осёл у нас сдох… – Осёкшись, он вдруг рассмеялся. – Сам не знаю, зачем об этом сказал, но сдох ведь! Это и оказалось дном, худшими временами всей нашей жизни. Потом дела пошли на лад, но как же медленно! Годы тяжких трудов… порой буквально есть было нечего…

– Знакомо, а как же, – кивнув, подтвердил Темя.

– У нас говорят: рыба завсегда выручит… «У нас» – то есть на Ящерице. Мы же на Ящерице теперь живём.

– Сроду о такой не слышал. Люди-то только Синий с Зелёным поминают…

– А Ящерица – небольшой островок на Синем. У нас там дом, причём выстроенный собственными руками, бумажная мельница… – Внезапно он улыбнулся. – А у тебя целых три внука растут. На самом деле не три, больше, но остальные не мои. Моих зовут Жила, Копыто и Шкура.

– Постой-ка… Уж не Крапивина ли мелюзга? – догадался Темя, тоже расплывшись в улыбке.

– Именно так. Мы же с ней поженились. Собирались давно, и там, на Синем, старый патера Ремора поженил нас почти сразу, спустя пару дней после прибытия. Помнишь патеру Ремору, отец?

– Ремору? – переспросил Темя, машинально ущипнув себя за мочку уха. – Щука у нас, помнится, был. Патера Щука. А после – Шёлк, который потом кальдом стал.

Он согласно кивнул.

– Хаживали мы, хаживали к нему на жертвоприношения… по-моему, раза три, а то и четыре.

– Больше.

– Вы с матерью, может, и больше, – осушив бокал, возразил Темя. – Ещё винца, сынок?

– Спасибо, не стоит.

Его бокал ещё оставался наполовину полным.

– А я второй закажу, – решил Темя и махнул рукой, подзывая кабатчика. – А знаешь, надо мне было, надо было написать обо всём этом. Жаль, не додумался вовремя.

– А я на Синем написал повесть о Шёлке. Вернее сказать, не я – мы с Крапивой.

– Да ну?!

– Честное слово, отец. Почти тысяча страниц.

– Вот бы взглянуть! Глаза у меня, правда, уже не как в те времена, когда я по тривигантцам палил, однако ж читаю пока без стёклышек. А ты, сынок, не за бумагой ли с перьями в старую нашу лавку шёл?

Он отрицательно покачал головой.

– Просто взглянуть на неё хотел. Постоять малость рядом, вспомнить былое…

Умолкнув, он ненадолго задумался.

– И вот сейчас, точно зная, где она стояла, собираюсь вернуться туда да так и сделать. Другой возможности мне, скорее всего, уже не представится.

– Что, прямо сейчас? – В это время кабатчик поставил на стол бокал, и Темя расплатился за вино, как прежде. – Если тебе нужно что-то, давай я тебя в новое своё заведение отведу. Бери что захочешь, денег не надо.

– Ни к чему это всё. Спасибо.

– Коробку карандашей, а? Или, скажем, пенал, и писчей бумаги немножко в него вложить?

– Это было бы превосходно. Ты очень добр ко мне, отец, и с детства был ко мне очень добр… и мне до конца дней не отблагодарить тебя по достоинству за все старания выучить меня нашему ремеслу, но нет. Нет. Неудобно мне этак навязываться.

– Точно?

– Да. Нужды в этих вещах у меня нет, а потому и принимать такие подарки неловко.

– Ну, ежели передумаешь, не стесняйся, дай знать, – вздохнул Темя и поднялся на ноги. – Извини, отойду-ка я… сам понимаешь. Подождёшь минутку?

– Конечно.

– Обещай только, что не уйдёшь. Я тебя ещё о внуках хочу расспросить и о братьях твоих, пускай только наполовину, по отцу, рассказать. Рогу уже десять, Олешку восемь сравнялось. Жди тут, ладно?

– Хорошо, – отвечал он.

Разговоров им хватило ещё на час с лишним, а вернувшись к тому самому месту, где когда-то стояла их лавка, он обнаружил на ступеньках у двери пенал – не новый, но до сих пор в полной исправности, из тоненького металла, обтянутого тоненькой чёрной кожей, совсем такой же, какие продавались в этой лавке два десятка лет тому назад. Или, если уж на то пошло, такой же, какими пользовались учившиеся в схоле.

– Да, сейчас я здесь, перед тобой, – продолжил он, обращаясь к Оливин, – но тем не менее собираюсь принести погребальную жертву за себя самого… вернее, за моё тело, сколь мне известно, оставшееся на Зелёном без погребения. Проделать всё это в мантейоне я не смогу. Как и вообще совершить жертвоприношение в мантейоне, хотя мог бы помогать авгуру. Тут, видишь ли, вышло нечто вроде… замены неисправных деталей. Думаю, ты поймёшь это куда лучше любого из био.

Оливин, возможно, с некоторой неуверенностью, кивнула.

– Что ж, превосходно, – пробормотал он и, подняв взгляд, на время задумался о Златой Стезе, завершающейся в Майнфрейме, хотя Длинное Солнце давным-давно скрыла тень. – Покоится моё тело не здесь, и не в сём круговороте вообще, а посему мы приносим его в дар тебе, Квадрифонс, и всем прочим богам этого круговорота, так сказать, ин абсенциа. Кроме того, пусть станет оно даром и для Иносущего, в чьих владениях пребывает ныне. Примите же, о бессмертные боги, в дар сего храброго мужа! Пусть сердца наши рвутся от горя, мы – сам этот человек и ваша преданная молебщица Оливин – не ропщем.

Пауза.

– Не ропщем, но молим: поведайте, что же нам делать? Да, о грядущем, о будущем – нашем, а также чужом, вы нас уже известили. Но, буде вы пожелаете что-то добавить, в виде ли знамений свыше, предостережений, или же неким иным образом, любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное…

С этим он воздел руки кверху, но ответом ему была лишь тишина.

Выдержав новую паузу, он опустил руки.

– Что ж, мы не ропщем по-прежнему. Не ропщем, но молим: удостойте нас беседы посредством приготовленных для вас жертв.

Дотянувшись до разостланной на полу тряпицы, он поднял над головою ковригу хлеба, стащенную Оливин с той самой кухни, где она некогда появилась на свет.

– Се есть тело моё. Прими его в жертву, о Таинственный Иносущий! Прими его в жертву и ты, Всевеликий Пас, и вы, все меньшие боги.

Опустив руки, он разломил ковригу пополам, осыпал тряпицу серовато-коричневыми крошками, а отломленную корочку отправил в рот.

– Се есть кровь моя.

Подняв кверху и вновь опустив бутылку, он пригубил из горлышка и обронил на тряпицу несколько капель вина.

– Сможешь ли ты увидеть во всём этом, что нас ждёт… Сможешь ли ты увидеть во всём этом, что нас ждёт, патера?

– Отчего б не попробовать?

Склонившись над тряпицей, он задумчиво поджал губы.

– Вернётся ли когда-нибудь мой отец… Вернётся ли когда-нибудь мой отец, патера?

– Правая сторона, – заговорил он, коснувшись пальцем правого края тряпицы, – касается дарителя и авгура, о чём ты, может статься, уже осведомлена.

Оливин кивнула, подтверждая его правоту.

– Здесь я вижу двух странствующих, мужчину и женщину, – с улыбкой указав на обоих, продолжил он. – Пути их ведут ещё к одной женщине, и ею не может оказаться никто, кроме тебя. Они же, весьма вероятно, являют собой твоего отца с женщиной, которую он пошёл искать. Представлены оба идущими с разных сторон, а значит, весьма возможно, прибудут поодиночке, и тебе следует к сему приготовиться.

– Да я же ничуть не… Да я же ничуть не против!

В голосе Оливин слышалась буйная радость. Казалось, той же радости, хоть это и невозможно, вот-вот исполнится её взгляд.

– Патера, отчего ты на меня так… Патера, отчего ты на меня так смотришь?

– Поскольку услышал голос твоей матери, Оливин. Обыкновенно твой голос звучит совсем по-другому, но только что… только что…

– Я хотела поговорить с тобою о… Я хотела поговорить с тобою о ней.

С этими словами Оливин прикрыла лицо ладонями, ненадолго умолкла, и недолгое время спустя тишину нарушил резкий, звонкий щелчок.

– Вот… Вот, патера. Передай… Передай его ей.

На раскрытой ладони её поблескивал глаз, точно такой же, как тот, оставленный им на Зелёном, только не потемневший. Откинув с лица мешковину, обнажив пустую глазницу, Оливин сделалась ещё сильнее похожей на мать.

– Нет, этого я допустить не могу! – воскликнул он, в ужасе отшатнувшись назад. – Ты же совсем молода! Я запрещаю. Я не могу позволить тебе жертвовать собой даже ради…

Глаз упал на тряпицу среди крошек и винных клякс, а Оливин вскочила на ноги и, пошатываясь, прихрамывая, выбежала из комнаты, прежде чем он успел помешать ей. Казалось, неровный, сбивчивый стук её подошв о камень пола и о ковры, о дощатые и мраморные ступени, удаляется от него, от забрызганной вином тряпицы и от отданного матери глаза целую вечность.

– Благодарю тебя, – заговорил он. – Благодарю тебя, Выжлец, от всего сердца. Доброго вечера, Свин. Надеюсь, ты сумел найти дорогу сюда без особых затруднений. Человек тут, – прибавил он, заметив Орева, устроившегося в смежной комнате, на столбике для балдахина.

– Тут мужик приходил, тебя хотел видеть, – пророкотал Свин. – Счас ушёл уж.

– Ага, авгур из Дворца Пролокутора, – кивнув, подтвердил Выжлец. – Визитку оставил… вот только куда ж я её подевал?

С этими словами он принялся перебирать, перекладывать из стороны в сторону собственные пожитки, в беспорядке разбросанные на старом палисандровом комоде.

– Мы тут уж беспокоиться за тя, браток, начали оба.

– И совершенно напрасно, хотя припозднился я, ясное дело, изрядно. Чего хотел от меня тот авгур? И, между прочим, откуда он узнал, что меня можно найти здесь?

– Я ж в книгу гостиничную тебя записал, – пояснил Выжлец, бросив на комод огненный поршень, заглянув под обрывок бумаги, а после оглядев сам обрывок. – Иначе никак: по закону положено. Вот что написал там. Копия. Хочешь, сам почитай.

Он рухнул в кресло.

– Прочти вслух, будь добр. Устал я жутко… ни на что не способен уже, кроме как спать улечься.

– Ладно. Написал я: «Выжлец из Тупика, Свин из Набяннтана и Бивень с Синего».

– Это и есть твоё поселение, Свин? Этот Набяннтан? По-моему, ты ни о чём подобном не поминал.

– Не, нету у меня поселения-то, – ответил Свин, стягивая рубашку. – Просто сказали: надо ж, мол, написать там хоть что-то.

– В таком случае дело выглядит вполне безобидным. Несомненно, работникам «Горностая» пришлось сообщить о новоприбывших какому-нибудь чину из городской стражи – хотя теперь-то она, должно быть, именуется стражей кальда, а затем вести тем или иным путём достигли Дворца. Чего он хотел?

– Предупредить тя хотел, браток.

– О чём же?

– Р-резать – нет! – каркнул во всё горло Орев.

Выжлец на время оставил поиски.

– Это он на наш вопрос, что ему нужно, так ответил, а на самом-то деле, по-моему, с чем-то другим приходил.

– Да, но с чем?

– Не знаю. Я ему предлагал через нас тебе передать, что требуется. Или записку написать да запечатать, если так больше нравится, но он не пожелал.

– О тебе, однако ж, расспрашивал. Каков ты с виду да откуда пожаловал, – добавил Свин и поднялся на ноги. – Пойду-ка, браток, помоюсь. Мож, ты первым хочешь?

– Спасибо, нет. Я уже вымылся.

– Так и подумал. Чую, мылом душистым пахнет… и одежка новая, а?

– Да. Ризы авгура, авгурская рубашка и брюки… хотя я вовсе не авгур, как и объяснял вам обоим. Объяснить, откуда всё это, не так уж просто, и я предпочёл бы повременить с объяснением до утра. Кстати, ты, Выжлец, не на шутку меня удивил, предоставив отпускать замечания по поводу моей новой одежды Ореву, и, если только Свин не выучился понимать Орева, я даже не представляю, откуда он о ней мог узнать.

– Человек… мудр-р, – заметил Орев.

«Мудрый человек» криво улыбнулся в густую чёрную бороду сквозь пышные усы.

– Так порошком же от моли пахнешь, браток.

Выжлец победно поднял над головой скромную белую визитную карточку.

– А я подумал: захочешь о ней разговаривать, сам разговор заведёшь… только вот удивил ты меня, должен сказать, здорово. Не успели того, первого, проводить, и тут ты являешься в том же виде! Вот визитка его, гляди, если интересуешься.

На визитной карточке значилось:

ПАТЕРА РОСОМАХА

КОАДЪЮТОР ВИРОНСКОГО КАПИТУЛА

ДВОРЕЦ ПРОЛОКУТОРА

– Знаком с ним, браток?

– Свин, ты не устаёшь меня удивлять! Об этом-то как догадался?

– Дык, слушаю же. И слышу. Ты вроде вздохнул этак малость…

– Ага, я тоже заметил, – поддержал Свина Выжлец.

– То есть ахнул? Наверное, да. Однако вовсе не потому, что узнал имя, хотя оно мне знакомо. Что удивительно, так это его чин. Стало быть, он хотел о чём-то предупредить меня? Пожалуй, если Его Высокомудрие прислал с предупреждением коадъютора, дело действительно не из пустячных.

– Шёлк… Хор-роший! Р-рыбьи головы?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, корма не жди. Говоря откровенно, мне нужен только отдых. Отдых, сон… а если уж я могу лечь спать без ужина, то ты и подавно. Выжлец, будь добр, покажи, где бы можно прилечь, и я постараюсь больше не докучать вам со Свином.

Выжлец отвёл его к тюфяку, разостланному в смежной комнате, и, стоило ему, сняв ботинки, улечься, негромко проговорил:

– Мы покормили твою птицу, когда сами ели. На его счёт не волнуйся.

Ответа не последовало, и тогда Выжлец, глубоко тронутый трагическим выражением его лица, ещё тише, искренне надеясь, что не грешит против истины, добавил:

– И вообще ни о чём не волнуйся. Мы со Свином позаботимся обо всём.

– Бивень, тут к тебе кто-то.

Голос матери доносился с кухни, однако он заплутал в пламени и дыму, вслепую, на ощупь пробираясь сквозь огонь, когда-то спаливший квартал, нащупывая путь в прошлое, сквозь время, к человеку о двух головах в старом деревянном кресле, том самом, в котором обыкновенно сидел за едой отец.

– Бивень, тут к тебе кто-то.

Проснулся он весь в испарине и после ещё самое меньшее минут десять не мог сообразить, что стал старше и что в прошлое нет возврата иначе как в сновидениях.

Определившись со временем, он поднял голову, сел. В кровати тяжко, с трудом, дышал во сне Выжлец, из смежной комнаты доносилось сопение Свина. Окно оказалось открытым, и занавеси, невесомые призраки былой роскоши, преуспеяния «Горностая», слегка колыхались на лёгком ночном ветерке. Орев безмолвствовал – возможно, спал, но скорее улетел прогуляться и в эту минуту парил, кружил над городом.

Казалось бы, момент – как нельзя лучше… но откуда тогда взялась эта странная, неожиданная нерешительность?

Разыскав ботинки, наполовину задвинутые под кровать, он потянулся в угол, за узловатым посохом, но тут же вспомнил, что посох остался во Дворце Кальда, в уборной, где ему довелось вымыться, либо в примыкавшей к ней спаленке. Ладно. Если Выжлец или Свин вдруг проснётся, можно сказать, что он отправился за позабытым посохом… а то и впрямь для очистки совести сходить за ним, хотя в столь поздний час во Дворце Кальда вряд ли кто-то ответит на стук, и уж тем более вряд ли впустит его за посохом или ещё чем-то в подобном роде.

Ни Выжлец, ни Свин не проснулись.

Ключ обнаружился в дверном замке. Как можно тише повернув его, он выскользнул за порог, вновь запер дверь снаружи, а ключ спрятал в карман.

Годы протоптали посередине памятных роскошных ковров серые тропки, истёрли густой ворс до основы, в перилах лестниц там и сям недоставало балясин. Просторная, сумрачная, точно пещера, селлария также лишилась большей части мебели, не говоря уж о светочах. Возле конторки спорил о чём-то с портье статный, горделивый молодой человек с густой, чёрной, словно у Свина, бородой. Казалось, синяя с алой вышивкой рубашка портье выбрана с тем, чтобы отпугивать смерть и ночь; бородатый юноша щеголял кривой саблей у пояса и белой чалмой вместо шляпы, и ни тот ни другой не удостоили его даже взглядом.

Дверь в Оранжерею оказалась запертой, однако дешёвенький, несерьёзный замочек и старое, рассохшееся полотно двери не помешали ему войти.

«Там, где Фелкс держит зеркало»…

Внутри веяло гнилью и сыростью. Огромные цветы исчезли, как не бывало, деревца засохли либо, разросшись, утратили прежний ухоженный вид, красочные стеклянные самоцветы исчезли из виду, втоптанные в грязь, но пруд, вопреки всему, уцелел: в глубинах его сверкали золотом отсветы далёких небесных земель.

Преклонив у воды колени, он смежил веки.

– Это я, патера. Я, Бивень. За тобой пришёл. На Синий тебя увезти хочу. Ты здесь… я знаю, ты здесь.

Нет, ничего… ничего. Ни ответного прикосновения, ни призрачного голоса.

– Что мы с Крапивой о тебе написали – вовсе не наши выдумки. Ты сам на воздушном корабле об этом рассказывал, помнишь? Помнишь, как говорил, что оставил здесь частицу себя навсегда?

Едва он открыл глаза, ему на миг почудилось, будто из воды на него глядит Шёлк, однако то было всего-навсего его отражение – туманное, тусклое, почти в тот же миг исчезнувшее на глазах.

– Ты здесь, патера. Знаю, ты здесь, и увести тебя отсюда не в моих силах. Однако ты вполне мог бы поговорить со мной хоть минутку. Я ведь пришёлся тебе по нраву с самого начала. Нравился тебе, как никто другой… почти никто другой во всей нашей палестре.

Похоже, цветы погибли не все: в прохладном ночном воздухе повеяло чем-то душистым.

– Прошу тебя, патера. Откликнись, будь добр, откликнись. Мне ничто в жизни настолько ещё не требовалось. Откликнись, покажись всего на минутку.

– Я не любила никого, кроме тебя. Никого. Никогда.

Уха коснулись тёплые губы, и в глади пруда возник Шёлк, постаревший Шёлк, преклонивший колени над водой бок о бок с Гиацинт. Оба приветливо улыбались ему.

Увидев его, терзаемая зевотой горничная, отворившая ему на стук в дверь Дворца Кальда, в изумлении вытаращилась, разинула рот и поспешно отскочила с дороги. Наконец-то отыскав нужную комнату и вновь взяв в руки посох, некогда принадлежавший мужу хозяйки приснопамятного крестьянского домика, он услышал донёсшиеся снаружи, откуда-то издали выстрелы и распахнул окно.

Стреляли трижды, из пулевого ружья. Выглянув наружу, он услышал ещё два выстрела, а спустя ещё полминуты мимо дворца галопом промчался конный стражник.

Горничная, дожидавшаяся в фойе, дабы выпустить посетителя и запереть за ним дверь, явно спала на ходу, поскольку, предупреждая об опасности на улицах, назвала его кальдом.

– Действительно, один выстрел означает чью-либо гибель, – с улыбкой возразил он, – но множество выстрелов попросту значат, что кто-то палит почём зря мимо цели.

Сам он усвоил этот урок давным-давно, под огнём гораздо опаснее нынешнего, на улицах города, а после и в подземельях. Сейчас бы денег, чтобы вознаградить девушку за то, что выпустила его, и за очевидную заботу о нём… но, увы, в кармане всего две карточки, а целая карточка – чересчур, чересчур много. А-а, ладно!

– Возьми-ка.

Вложив карточку в ладонь девушки, он поспешил прочь, пока она не успела смутить его, рассыпавшись в благодарностях.

На необычайно тёмной улице ему не встретилось никого, кроме пятёрки спешивших куда-то стражников, а в аванзале «Горностая» оказалось ещё тише, хотя за время его отсутствия кто-то успел перевернуть небольшой столик и разбить одну из ваз. Совершенно пустой (дежуривший у стойки портье и тот куда-то ушёл), аванзал словно вымер, а лестница будто бы сделалась заметно выше, заметно круче прежнего.

Стоило ему вновь вставить ключ в замочную скважину, Свин сонно пробормотал:

– Ворон тех помнишь, браток?

– Э-э… да, Свин. Да, помню, – ответил он, не сразу сообразив, о чём речь.

– Чо говорят-то? Всё то же самое?